# Вещий Олег

Борис Львович Васильев

Вещий Олег — о нем мы знаем с детства. Но что? Неразумные хазары, кудесник, конь, змея… В романе знаменитого, писателя Бориса Васильева этого нет. А есть умный и прозорливый вождь — славян, намного опередивший свое время, его друзья и враги, его красивая и трагическая любовь… И еще — тайны и интриги, битвы и походы, а также интереснейшие детали жизни и быта наших далеких предков. События, кратко перечисленные в эпилоге романа, легли в основу второй части исторической дилогии Бориса Васильева, продолжения книги «Вещий Олег» — «Ольга, королева русов».

## Глава первая

1

Зимние дни напоминали вечера, а вечера почти не отличались от ночей, потому что снега отражали луну и звезды, и над всем безмолвием лежали вечные сумерки. Сумерки и тишина, когда треск сломанной ветки тревогой отдается на много верст окрест, когда снег падает с шелестом и сам воздух наполнен звуками, застывшими до весны. И все привыкают к этой тишине — земля и небо, птицы и звери, и только человек способен нарушить державный сон природы.

Пятеро вооруженных всадников пробивались по заметенной лесной дороге в серых предутренних сумерках. За ними следовали розвальни, в которых, завернувшись в тулуп, полулежал юноша в нарядной собольей шапочке. И все молчали, только изредка всхрапывали кони да поскрипывали полозья на выветренном насте. А вокруг лежал немереный лес.

Вскоре старший остановился, жестом указав в чащобу. Всадники молча спешились, а старший вернулся к отставшим саням.

— Дальше пешком, Сигурд, — сказал он. — Коней учует, распарены сильно.

Юноша сбросил тулуп, оставшись в длинной кольчуге с коротким мечом у бедра. Вылез из саней, похлопал меховыми рукавицами, подождал, пока неторопливо спешится старший. К тому времени один из воинов отвел к саням лошадей, а трое уже вошли в лес и споро начали рубить молодые ели.

— Не разбудим? — спросил Сигурд. — Близко рубят.

— Не должны. Здоров хозяин, ежели по дыхалу судить.

Глубоко проваливаясь в снег, они прошли к темневшему густому ельнику. Миновали его и остановились перед огромным еловым выворотнем, укрытым наметенным за зиму сугробом.

— Тут, — понизив голос, произнес старший. — А вылезать будет поправее тебя.

Издалека донесся мягкий перестук копыт, у саней игриво заржала лошадь. Воины перестали рубить и, глянув на старшего, стали пробираться к дороге. Топот приближался, и вскоре в редколесье показалось с десяток вооруженных конников.

— Это русы, — сказал старший. — Что им тут за надобность?

— Узнай.

Пока старший, проваливаясь в снег, выходил к саням, русы уже окружили их и подошедших спешенных воинов. Но все вроде складывалось мирно, никто не хватался за мечи, хотя голоса уже крепли.

— Они тоже за хозяином! — крикнул старший. — Говорят, раньше нас его отыскали!

— Здесь земля Великого Новгорода, — отозвался Сигурд. — Звери принадлежат князю Рюрику. Пусть ищут добычи в своих землях, или я расскажу об этой встрече их конунгу Олегу.

— Тут охотник из дома Олега! — В голосе старшего послышался смешок.

— А здесь — я, воспитанник великого князя Новгорода Рюрика! — с раздражением крикнул Сигурд. — Пусть посмотрит на мою охоту, если желает поучиться!

Некоторое время у саней шли бурные споры, дважды ветерок донес тонкий мальчишеский голос. Потом русы дружно развернули коней и исчезли за поворотом. Воины вновь принялись рубить шесты, а к Сигурду подошел старший.

— Олегов приемыш. Румяный мальчишка. На первую охоту выехал, а тут — мы. Обиделся, даже губы задрожали.

— Я тут не ради охоты.

— Добудем. Не застыл? Может, тулуп принести?

— Лучше воев поторопи.

Воинов поторапливать не пришлось: они уже очищали сваленные ели от сучьев. Закончив работу, трое разобрали шесты и пошли к сугробу, что намело за выворотнем. По указанию старшего стали осторожно подниматься на него, шестами ища опору.

— Готовы? Начнете, когда знак подам, — сказал старший. — Идем, Сигурд.

Сигурд проверил, легко ли ходит меч в ножнах, проваливаясь, пошел за старшим.

— Видишь дыхало? — Старший указал на дыру в сугробе, откуда поднимался чуть приметный парок. — Где стать, сам прикинь, а вылезать будет здесь.

— Вижу. Вели поднимать.

— Буди хозяина! — крикнул старший, отступив в сторону и тоже проверив, как ходит в ножнах меч.

Воины начали глубоко протыкать шестами сугроб. Вскоре послышался глухой недовольный рев, снег заколыхался, задвигался. Воины, побросав шесты, поспешно попрыгали вниз.

— Рано тревожить бросили! — разозлился Сигурд.

— В самый раз, — успокоил старший. — Готовься. Напротив Сигурда вдруг рухнул снег, обнажив черную пустоту, оттуда пахнуло звериным жаром, и огромная медвежья голова появилась в проеме. Секунду зверь принюхивался, дергая черным носом, потом подобрался и, взревев, начал неспешно подниматься на дыбы. Сигурд отбросил соболью шапочку, оставшись в кольчужном наголовье, выхватил меч и, в тот момент, когда зверь выпрямился, подняв лапы, бросился вперед, в его объятия, с разбега всадив меч по рукоять. Медведь заревел, облапил юношу, навалившись всей тушей. Сигурд устоял на ногах, с силой оттолкнув зверя, по кольчуге бессильно проскрипели когти. Зверь рухнул на бок, дергая лапами, застонал и замер. Сигурд вырвал меч из вздрогнувшей туши, отер кровь снегом.

— Будь здрав, Сигурд! — торжественно произнес старший. — Доброго хозяина повалил.

— Будь здрав! — эхом отозвались воины.

— Оттащите и разделывайте. — Сигурд поднял шапку. — Никак медведица? Кто-нибудь, проверьте, нет ли медвежонка.

Один из воев, перешагнув через медвежью тушу, начал рубить сучья, загораживающие лаз в берлогу.

— Желчь не проколите, — предупредил Сигурд. — Уф, жарко стало. А было знобко.

— Ступай в сани, тулупом укройся, — старший улыбнулся. — Пятого мечом берешь, а все, как первого. Печень и желчь я сам вырежу. Иди, иди, застынешь на ветерке.

Юноша молча побрел к саням. Ноги вдруг стали слабыми, он оступался в снегу, а сердце колотилось бурно и весело. Считанные мгновения схватки один на один с матерым зверем отбирали все силы, но рождали в душе радостное торжество, и он был счастлив. — Любопытно, как собирался брать медведя тот парнишка из дома Олега…

— Есть медвежонок! — крикнули у берлоги. — Сосунок еще, этого помета!

— Отвези его русам! Тому мальчишке, приемышу конунга Олега. Скачи, еще нагонишь!..

2

Чужими здесь были сумерки, как зима, а зима — бесконечной, как сумерки. Придавленные снегом леса замерли в ослепительном безветрии, будто морозы сковали сам воздух, а не только течения рек и течение времени, и ни путники, ни звери, ни птицы уже не встречались на берегах. Люди жались к очагам, птицы отлетели к жаркому солнцу, а звери ушли в чащобы. И все затаилось в ожидании, когда теплые ветры взломают льды и разнесут их по стремнинам рек и озерным плесам. Тогда опять застучат топоры, тогда спустят на воды лодьи, и мужчины начнут шумно готовиться к дальним походам, мечтая о золоте, рабынях и соли. И вновь вернутся в эти места грубые шутки воинов и протяжные песни гребцов.

Могучий старик в длинной, крупно вязанной рубахе неподвижно сидел в деревянном кресле перед низким оконцем, вглядываясь во мглу собственной памяти. Стянутые ремешком седые волосы открывали костистый лоб, острые бесцветные глаза утопали под низко нависшими бровями. Правая рука спокойно лежала на грубо рубленном столе, подле нее стоял тяжелый кубок, но Рюрик сегодня не прикасался к нему, застыв в той неподвижности, в какой застыла чужая безлюдная земля за маленьким оконцем.

Бесшумно вошел Сигурд в той же длинной, поцарапанной медвежьими когтями кольчуге и кольчужном наголовье, с мечом у бедра. Осторожно набросил на обвислые плечи старика подбитое мехом корзно. Рюрик не шевельнулся, Сигурд отступил в сторону, но не ушел. Ему очень хотелось рассказать об удачной охоте, но он не решался нарушить молчание.

— Плащ, в данном случае с подбивкой.

— Может быть, ты съешь печень, конунг? — тихо спросил он наконец. — На ночь я натру желчью твои суставы.

— Ты свалил медведя. — Рюрик не спрашивал, а делал вывод. — Я съем печень, когда ты будешь растирать мое тело. Так медведь скорее войдет в меня. Сними железо, от него веет холодом.

Сигурд подложил в очаг поленья и бесшумно вышел. И снова тишина, тяжкие сумерки и огромные пространства со всех сторон стиснули смятенную душу израненного варяга.

…Нет, Великий Один не оставит его только потому, что он уцелел в боях. Бог воинов сам прикрывал его своим невидимым щитом, сам наказал его старостью и болью во всех ранах и переломах. Сам оставил его наедине с вечными сумерками, чтобы он вспомнил все свои битвы, чтобы живым отчитался перед самим собой. И он должен воскресить свой путь, просеять сквозь воспоминания всю свою жизнь, ощутить заново восторг побед и горечь поражений. И тогда, очищенный, он войдет туда, где возле вечных костров пируют павшие в боях воины. Да, только так можно понять сон, который третий раз посетил его. И он правильно сделал, приказав сегодня наполнить кубок не славянским медом, не родным пивом, а священным напитком забвения. Он, конунг и князь Рюрик, обязан исполнить волю своего бога, ниспосланную ему в трехкратных сновидениях. Это будет непросто, но нет иного пути к кострам благословенной Вальхаллы…

Рюрик протянул руку, ощутив вдруг во рту давно забытый вкус горького напитка и опустил ее на прикрытые медвежьей полстью колени. Вспомнил и улыбнулся над тщеславием юности: он пил его молодым воином, мечтая стать конунгом, избранным за мудрость и отвагу. Но мудрость тогда еще не созрела, а отвага требовала доказательств. Как и все воины, он жевал сушеные мухоморы: это добавляло ему ярости, но он все же надевал кольчугу. Кольчугу снимали те, кто объявлял себя берсерком — медведем-воином: только им давался волшебный напиток. Они пили его перед битвой и бились обнаженными по пояс в первых рядах, не ощущая ни страха, ни боли. А после боя сутками отлеживались в шалашах, и тело их ломала нерастраченная ярость. Тогда они и впрямь становились похожими на медведей, и их рычание пугало воинов. В их честь пели у костров, им доставалась лучшая доля добычи, ими громко восхищались, но не любили и побаивались, потому что берсерк мог убить и своего, если в его отравленном мозгу ни с того ни с сего вспыхивала обида.

Юность слепнет от славы, но он мечтал о власти и не ослеп. Путь к власти лежал через славу, и он, едва приручив меч, объявил себя берсерком, положив кольчугу к ногам конунга.

— Ты молод, — сказал конунг.

— Я стану взрослым после первой битвы. Либо разожгу для тебя костер ожидания в стране воинов.

— Хочешь, чтобы в твою честь пели у костров? — усмехнулся конунг. — Что ж, я принимаю твою кольчугу. Скажи об этом Старому.

Конунг брал кольчуги берсерков, Старый давал волшебный напиток. Об этом знал каждый воин, но не каждый намеревался стать вождем. Они мечтали о славе и женщинах, надеясь уцелеть, и припрятывали добычу. А юный Рюрик, отдав долю конунгу, никогда не забывал о Старом, оставляя себе только надежды. Он был нищ, над ним смеялись, но его богатством была эта надежда.

Старый финн жил в просторном шалаше отдельно от воинов, никогда не греясь у их костров, не распевая их песен и не участвуя в пирах. Он собирал травы и коренья, варил зелье, лечил раненых и гадал по горящим листьям. Умел изгонять хворь и напускать порчу, и его боялись больше, чем самого конунга.

— Конунг принял мою кольчугу, Старый.

Это была единственная фраза, которую посвященный имел право сказать. Затем полагалось лишь отвечать на вопросы. Но Старый молчал, и Рюрик молчал, и так продолжалось долго.

— Берсерки никогда не становятся конунгами.

— О моих мыслях судить тебе, Старый.

Старый финн в упор смотрел на него. Остро, не мигая: Рюрик видел запавшие глаза сквозь космы длинных волос, которыми Старый всегда прикрывал лицо.

— Золото дает мне силы. Только золото. И чем больше его тяжесть, тем больше у меня сил.

Это не было вопросом, но требовало ответа. Рюрик понял, вынул меч и вонзил его в землю перед собой.

— Я принимаю твою клятву, и моя сила будет с тобой, если запомнил, от чего она зависит.

Рюрик молча положил руки на перекрестье меча. Его сила была в оружии.

— Ты веришь своему мечу?

— Он заменит мне кольчугу.

Из шалаша вышел молодой прислужник. Кроме этого пригожего юноши был еще безъязыкий горбун медвежьей силы и ярости. Рюрик слышал, что юноши менялись каждый год, но горбун не знал ни замены, ни износа. Старый финн подождал, пока прислужник, вымыв в ручье миски, не скроется в шалаше. Потом сказал, понизив голос:

— Волшебный напиток дарует отвагу, но крадет расстояния. Иногда кажется, что враг дальше, иногда, что он совсем рядом. Говорю не тебе, а роднику своей силы. Родники могут только журчать. Ты понял меня?

— Твой родник будет приносить тебе золото молча.

— Я принимаю и эту клятву. Волшебное питье пьют по очереди из одного кубка, который я заново наполняю до краев из священного сосуда. Не выказывай удивления, когда придет твоя очередь. Не сражайся славянским мечом: он длиннее и требует ясного сознания, а не бесстрашия берсерка.

Вскоре разведчики донесли о богатом торговом караване, который шел в озеро Нево.[1]Охрана была велика, предстояла битва, засаду выслали заранее, но берсеркам дали отдохнуть. В туманном сыром предрассветье их разбудили, долго вели низиной, и только боевой шлем конунга поблескивал впереди, в густом, как дым, тумане. А больше шлемов ни у кого не было. Ни шлемов, ни кольчуг, и даже мечи воины несли в руках. В тот день Рюрик стал берсерком, а ведь был ненамного старше Сигурда. Ненамного…

Остановились на низком топком берегу. За камышами ждали узкие легкие лодки, гребцы уже сидели на веслах. Берсерки проходили друг за другом, и Старый финн перед последним шагом протягивал каждому кубок. Когда настала очередь Рюрика, он принял кубок: на дне был ровно глоток, но он пил долго, будто сосуд был наполнен до краев… Рюрик улыбнулся — всегда лучше побеждать хитростью, а ту хитрость так никто и не разгадал. Он был берсерком, он много битв провел в одних кожаных штанах, но зелье не туманило мозг, а отвагу он черпал в себе, а не в кубке. Он стал не только конунгом дружины, но и князем славян и сегодня имел право выпить столько, сколько было нужно, чтобы вернуться в лучшие годы. Впереди его уже ничего не ожидало: все было в прошлом. Только в прошлом… Он протянул руку, но опять не успел взять кубок. Издалека донесся тяжкий звон: охрана била мечами в щиты, оповещая о нежданных гостях. Потом залаяли собаки, и в избу вошел Сигурд.

— Послы Великого Новгорода, конунг.

— Убери кубок, зажги светильники.

Он не сменил домашнее корзно на парадное, не сбросил с ноющих колен меховую полсть и решил не вставать навстречу послам. Личная сила уходила из старого тела, рука уже ощущала тяжесть кубка, но Один вселил в него великий дух варяжских конунгов, и послы должны были увидеть и почувствовать мощь этого духа.

— Зови послов, Сигурд.

3

Послов было трое. Рослый боярин в богатой шубе, второй, пониже, в кольчуге, но без меча, и отрок с чем-то длинным, завернутым в старую рогожу. Все трое отбили поясные поклоны, коснувшись пола перстами.

— Великий князь Рюрик! — зычно провозгласил боярин, торжественно произнося каждое слово. — Господин Великий Новгород велел сказать, что подтверждает принесенную тебе роту[2]и желает тебе здоровья и долгих лет.

Это было обычное вступление, и Рюрик безмолвно ждал, что за ним последует. Опасность заключалась в рогожном свертке, который держал отрок; что в нем находилось, Рюрик мог только гадать, но сесть послам не предложил, потому что главное еще не прозвучало.

— Ты прекратил смуту, установил порядок и судил по справедливости. Великий Новгород помнит об этом, закрепив за тобой навечно право твоего княжеского полюдья для кормления дружины и положенную долю за то, что ты, князь Рюрик, вершишь справедливый суд. Твой боярин принимает сейчас наши дары.

«Главный дар — в старой рогоже, — подумал Рюрик. — Что же приготовил мне Великий Новгород?…»

— Меж тобой и нами никогда не стояли злые туманы. После того как ты подавил мятеж Вадима, Новгород не чинил препятствий и не устраивал заговоров. Ты охранял торговые пути и творил порядок. С глубокой печалью Новгород отмечает, что многое начало меняться. Аскольд захватил Киев, перерезал Днепр и забирает себе десятую часть товаров за пропуск цареградских гостей. Многие ромеи предпочли торговать с Киевом, Смоленск требует увеличить его долю за починку наших лодий, доходы Господина Великого Новгорода падают и будут падать.

Посол замолчал, давая Рюрику возможность ответить. Но князь тоже молчал, и, выждав, посол со значением повторил:

— И будут падать, князь Рюрик.

— Прошлой осенью я говорил вам, что доходы будут падать. Я просил увеличить дружину, нанять кривичей, финнов и русов для южного похода. Вы три дня спорили и отказали.

— Года опередили твои желания, князь. Не гневайся, но меч опирается о сильное плечо. Ты хотел послать воеводу, и мы знаем его имя. Олег из Старой Русы.

— Олег молод, отважен и умен.

— Олег — из племени русов, и Аскольд из племени русов.

— Это разные племена, боярин.

— Великий Новгород не может вручить свою судьбу русу, князь. Твою дружину должен вести выбранный нами воевода.

— Вот причина вашего посольства, — усмехнулся Рюрик. — Значит, вы решили забрать у меня дружину? Что ж, я готов отдать ее, если воеводой будет выбран Олег. Его отец был моим названым братом, Олег вырос в моих походах под сенью моего меча, и лучшего конунга вам не найти. Когда вскроются реки, Новгород наймет воев, вручит их Олегу и Олег приведет Аскольда в цепях. Днепр будет свободен, и никто не отнимет у Новгорода его доходов. Я, князь Рюрик, останусь княжить здесь с малой дружиной, а чтобы со мною не случилось беды, Новгород признает князем моего сына Игоря и до похода Олега принесет ему роту.

Он рисковал и понимал это. Он оттачивал хитрость всю жизнь, а меч — только перед боем. Но он не знал, что там, в рогоже, и хитрость пока помочь ему не могла.

Немного подумав, боярин требовательно протянул руку, и отрок почтительно вложил в его ладонь рогожный сверток. Боярин перехватил рогожу за концы, встряхнул, и к ногам Рюрика с глухим ржавым звоном упало отломанное лезвие меча. Зашумели воины у дверей, Сигурд рванулся вперед, но Рюрик жестом остановил всех.

— Поясни свой дар, боярин.

— Господин Великий Новгород никогда не принесет роту твоему сыну Игорю.

— Потому что он мал годами?

— Потому что он стар душой.

Послы торжественно отбили поклоны и степенно направились к дверям. И опять угрожающе заворчала стража, и опять Рюрик поднял руку и не опускал ее, пока послы не вышли.

— Проводить с честью.

Стража вслед за послами покинула княжескую избу. Донесся далекий возглас: «Проводить с честью!», удары мечей о щиты, и все стихло. Сигурд упал на колено возле кресла, осторожно положил ладонь на старческую руку.

— Почему ты стерпел оскорбление, конунг? Ты не хотел проливать кровь послов в своем доме, но позволь, и я с отроками нагоню их в пути!

«Какая горячая у него кровь, — думал Рюрик. — Он предан мне, как пес, потому что таким я вырастил его. Он будет предан Игорю, если… Если не узнает правды. У него очень сильная рука, и он убил сегодня пятого медведя…»

— Как они посмели сказать, что у твоего сына старая душа?

— Его мать умерла при родах. Я взял в кормилицы и няньки славянок. Я хотел, чтобы Игорь знал не только язык, но и обычаи славян, когда придет его черед править. Славянки умны и наблюдательны. Бойся славянок, Сигурд.

Он говорил, продолжая думать о сильной руке, что согревала его дряблую кожу. Сильная рука и горячая кровь — знак сильной души: как жаль, что Сигурд не его сын! И как будет трудно Игорю, если Сигурд когда-нибудь докопается до правды… Нет, этого не может быть, из Изборска никто не вышел живым, да и у Вадима Храброго не было детей. В этом клялся названый брат Ольбард, конунг северных русов и отец Олега. Клятва — великая сила, если нет другой силы. А сила есть, сила — в руке Сигурда. Жаль, Сигурд, очень жаль, но твой пятый медведь должен стать последним…

— Ты готов дать мне, твоему конунгу, клятву?

— С радостью, конунг.

— Это — трудная клятва, Сигурд. Очень трудная.

— Я готов, конунг.

— Тогда подбрось сухих дров в очаг и принеси бадью со снегом.

Он встал, когда юноша убежал за снегом. С трудом, упираясь ладонями в колени, разогнул ноющую спину, с трудом сделал несколько шагов. Но выпрямился, сам достал наполненный по его приказанию еще утром кубок, к которому так и не прикоснулся, и поставил его на стол. Что еще? Еще — меч. Его боевой меч, которым он опояшет Сигурда после клятвы. В утешение.

Он вдруг с удивлением обнаружил, что колеблется, что думает о Сигурде куда больше, чем о собственном сыне. Он никого никогда не любил — ни женщин, ни детей, даже своих собственных, — он не любил самого слова Любовь. Неужели он так привязался к Сигурду?… Нет, иначе рухнет все, вся мечта и вся жизнь, иначе сын — его последний сын! — тоже отречется от отца, уйдет в вик[3]… Нет, не будет этого! Его сын наследует ему, его княжению, его славе…

Сигурд притащил полную бадейку снега — чистого, рассыпчатого, от которого пахнуло юностью, и Рюрик почувствовал, как сжалось сердце. Нет, он не имел права на жалость: жалость расслабляет воина, и русы правильно делают, что возвращаются к семьям только на зимовья. Русы — отважные воины, но у них нет цели. А у него — есть. Он создаст державу для единственного сына, а тот — для своего сына, и скальды будут распевать вечную хвалу основателю династии Рюрику, и это зачтется ему в веках. И ради этого Сигурду придется потерпеть. Да будет так! Рюрик взял кубок двумя руками — все же пальцы его дрожали, пальцы знали о боли, которая ожидает Сигурда, — и протянул юноше кубок.

— Выпей до дна.

Он смотрел, как Сигурд благоговейно, неторопливо пьет священный напиток берсерков, и сердце его щемило. Он вовремя вспомнил о напитке: это заглушит боль, и Сигурд надолго уснет.

— Обнажи правую руку. Протяни ее в огонь ладонью вниз. Ниже. Еще ниже! Повторяй за мной высокую клятву. Каждое слово ясно и твердо, и руки при этом не должны дрожать.

— Конунг…

— Терпи, ты — воин. Будет легче, когда станешь думать о клятве, о каждом ее слове. Повторяй. Клянусь Великим Одином и вечным блаженством отца моего Трувора Белоголового. Клянусь вечным блаженством воинов и моих детей, если им выпадет счастье пасть в бою. Клянусь…

В низкой избе нестерпимо пахло горевшей человеческой плотью, по окаменевшему лицу Сигурда ручьем катились слезы, но он не отдергивал руку и ясно произносил каждое слово:

— …моему конунгу Рюрику, что никогда ни я, ни мои дети не замыслят ничего черного против его сына Игоря. Клянусь, что буду всеми силами, мечом и отвагой верно служить моему господину Игорю, как служу его отцу конунгу Рюрику. И пусть для меня и моего отца Трувора Белоголового навсегда погаснут костры Вальхаллы, если я нарушу эту священную клятву.

Горели сухожилия, запеклась кровь, Рюрику казалось, что он слышит отчаянный стук обезумевшего от боли юного сердца.

— Я, твой конунг и князь, принял твою священную клятву. Руку в снег. Быстро!

Сигурд сунул сожженную ладонь в зашипевший снег. Стоял над бадьей, согнувшись, здоровой рукой опираясь о край. Слезы и пот катились по его осунувшемуся, разом постаревшему лицу и падали в снег. Рюрик опоясал его своим боевым мечом.

— Отныне ты носишь свою клятву с собой. Когда заживет рука, возьмешь под свое начало мою дружину и отвезешь Игоря в Старую Русу. К Олегу, сыну моего побратима Ольбарда, прозванного Синеусом.

Неделю Рюрик не отходил от метавшегося в горячке Сигурда. Лечил его мазями и настоями, которых знал множество, кормил и поил, а сам ел кое-как и дремал в кресле, готовый вскочить по первому стону. Только сейчас он выяснил для себя, насколько ему дорог воспитанник, но ни разу не пожалел о взятой им клятве.

В эти дни он не прикасался к волшебному напитку берсерков, но на столе всегда стоял наполненный кубок. Как знак прошлого, символ первой ступени его восхождения. И рядом с кубком всегда лежал ржавый обломок меча — последняя ступень его пути наверх, которую неблагодарные новгородцы вышибли из-под ног. И все оказалось зря. Все битвы и поединки, отвага и расчет, хитрости и предательства.

— Не доверяй новгородцам, отец.

Так сказал старший сын, Ротбар, надежда и опора. Еще не пал в бою второй, Бьерн, еще у него было два сына, и не было нужды рожать Игоря. Сказал, уводя в Изборск свою дружину и тридцать шесть варягов Трувора Белоголового. Тридцать шесть свидетелей, которые не должны были вернуться, унеся с собою тайну. Но сын не вернулся тоже. Кто-то занес в Изборск черную болезнь, от которой не было спасения, и Ротбар приказал завалить ворота. И умер вместе со всеми: он был настоящим воином, он не выпустил болезнь из стен Изборска, он спас князю княжество, а конунгу — честь. А через год погиб Бьерн, и пришлось думать о наследнике, но разве наследника можно родить последним?

И новгородские послы бросили к его ногам обломок ржавого меча. Неужто ради этого он уходил из родного селения под рыдания матерей и проклятия отцов? Уходил в вик, отвергаемый всеми, заживо оплаканный и вычеркнутый из памяти, как покойник? Что вело его и других удальцов рвать с родом своим? Жажда добычи? Они еще не видели ее, не знали ни цвета золота, ни торжества побед, ни перепуганных ласк захваченных девушек. Они знали иное: страх. Страх жалкого пахаря на бедной земле: отдаст ли она брошенное в нее последнее зерно, сбереженное голодом собственных детей? И так каждый год, с детства до могилы, без просвета, без надежд на лучшее, без радости. Суровый быт, суровые обычаи, запреты, полуголод, тягостная воля старших. Молодость страшится повторить беспросветную жизнь старших, страх рождает отчаяние, отчаяние — бунт. И раз в три-четыре года ватаги наиболее отчаянных уходили от опостылевшей жизни отцов в поисках счастливой доли. Уходили навсегда, без права возврата, считаясь не только проклятыми, но и неживыми. Сколько их гибло в битвах, тонуло в бурных волнах, умирало в горячке, но ему был уготован иной жребий. Он сразу понял, что хитрость острее меча, а цель оправдывает все. Он, проклятый родом своим, стал тем, кем хотел стать: конунгом дружины и князем Господина Великого Новгорода. И если бы боги сохранили ему сыновей, сыновья завидовали бы его жизни и его славе. Они бы не ушли в погоню за удачей, они бы продолжили его дело, и род, его, Рюриков род, возродился бы к новой славе.

Но сыновей нет. Есть хилый младенец, ненависть к которому опередила рождение. А он стар и немощен, он не может спать от болей в костях и ранах, и новгородцы швырнули к его ногам ржавый обломок его собственного меча. Но есть две силы, которые славяне не учли: сила конунга русов Олега и священная клятва Сигурда. Калек не выбирают конунгами, и никакое чудо не поможет сыну Трувора Белоголового, даже если он узнает правду о своем отце.

Впрочем, откуда он может узнать? Все свидетели умерли в Изборске. Все до одного. Даже собственный сын Ротбар. А Сигурд тогда был младенцем, да его и не было в Новгороде. Ни его, ни его матери, которая, как и полагалось, очень скоро умерла. И тогда он, конунг и князь Рюрик, взял сироту под свою руку, приблизил к себе, учил и воспитывал в поклонении и преданности, чтобы иметь опору в роде своем. И сам же превратил его в калеку. Верно ли все сделано? Верно. Надо разделить силу и клятву. Пусть следят друг за другом, зависят друг от друга и ненавидят друг друга. Только это обеспечит его малолетнему Игорю наследственную власть. Потому что любая власть вырастает на ненависти. Ненависть — сила власти. Ненависть и подозрение: они посеяны, и плодом их будет правление его сына.

А Сигурд… Рюрик был, пожалуй, младше него, когда разжигал костры и мыл котлы в варяжской ватаге, грабившей караваны на торговых путях Великого Новгорода. Два лета, пока не стал младшим воином, которых, как собак, спускали с цепи добивать раненых после битвы. Чтобы не боялись крови и не знали жалости. Чтобы умели убивать одним ударом. Чтобы учились ценить только собственную жизнь.

Чтобы стать конунгом, надо дождаться, пока старый конунг не падет в бою. И Рюрик ждал, как ждет рысь, распластавшись на древесном суку. Долго ждал, покупая любовь воинов щедростью и отвагой. И дождался: в бою со славянами новгородский витязь удачным ударом выбил меч из ослабевшей руки. Рюрик был за спиной, и конунг протянул ему руку, требуя оружия. Но Рюрик не отдал ему своего меча, хотя закон ватаги карал за это смертью, и если бы конунг тогда уцелел… Но он не уцелел: уцелел только его взгляд, и Рюрик до сей поры видел его глаза. Тогда, в том бою, он отвернулся от его взгляда, но теперь, в старости, на краю вечного забвения, отворачиваться уже некуда. Этот взгляд пронзает, как проклятие, от него не уйдешь и не спрячешься, но тогда мечта была дороже. И через три дня после похорон погибшего конунга, после погребальных песен и погребального костра воины избрали вождем его, Рюрика, а те, кто не выразил восторга, очень скоро погибли в битвах, на переправах или от внезапных колик в животе. Предательство — когда предают тебя. А когда предаешь ты — это не предательство. Это — военная хитрость, которую любят боги.

Став конунгом и избавившись от недовольных, Рюрик смог осуществить то, что задумал еще будучи воином, берсерком и приближенным последнего вождя, оставшегося без меча в схватке со славянами. Грабеж купеческих лодий был неверной и непостоянной добычей. На юге по Ильменю и по Ловати сидели хищные русы, которым доставалась основная доля наиболее дорогого товара: его варяжская ватага грабила на севере, у озера Нево. Здесь было опаснее, чем на юге, здесь часто появлялись новгородские отряды, да и сами торговые гости, отдохнув в Новгороде, набирали добрую охрану. Здесь было много риска и мало проку, и куда чаще приходилось бежать от новгородских стрел, чем делить добычу. Старый конунг и думать не желал о договоре с Новгородом, но Рюрик думал о нем постоянно, и при первой же возможности сам привел новгородцам богатый караван с Балтики.

— Варяги на севере и русы на юге грабят твои суда, Господин Великий Новгород. Я готов защищать их силой своих мечей. В награду — кормление моей дружины и доля с товаров, которые я спасу от грабежа.

Это было выгодно, и новгородцы согласились. В тот же год Рюрик спустился по Ильменю к югу и вступил в края русов: летом они грабили караваны, на зиму уходили к семьям в Старую Русу. Рюрик шел с почетной стражей из отроков, потому что не хотел войны и искал договора, и конунг русов Ольбард принял его.

— Брать выкуп? — Ольбард засмеялся. — Зачем мне часть, когда я беру все? Я не понимаю тебя, Рюрик.

— Хороший бортник окуривает пчел, лезет на дерево и берет часть меда, чтобы рой мог перезимовать. Плохой — рубит дерево и забирает все, а на следующее лето бегает по лесам в поисках нетронутой медведем борти. Новгород богат, Ольбард, и если мы с тобой договоримся не рубить дерево…

Блики костра отражались на гладко выбритой голове конунга русов, и только с макушки свешивался на правое ухо длинный клок нетронутых с рождения волос. Ольбард красил этот чуб в синий цвет, за что и был прозван Синеусом.

— Ты мудр, Рюрик, а я боюсь мудрости больше меча. И чтобы новгородские пчелы не зажалили меня до смерти, когда я буду брать свою долю меда, мы поменяемся сыновьями. Твой сын станет моим сыном, а мой — твоим: так братаются русы, конунг Рюрик.

Рюрик отдал среднего сына Бьерна за малолетнего Олега, наследника конунга Ольбарда, и вонзил меч перед Синеусом, клянясь в братской верности. Бьерн погиб счастливой смертью в бою и сейчас пирует у костров Вальхаллы, а Олег вырос под его мечом. Он был осторожен и смел, расчетлив и отчаян, хитер и умен и отъехал от Рюрика, когда Синеуса настигла стрела, пропитанная ядом. По варяжским преданиям, старший, сын наследует смерть отца, и Рюрик сказал об этом Олегу.

— Я не боюсь стрел, конунг, — улыбнулся Олег. — Я боюсь змей.

А за семь лет до этого отъезда восстала новгородская голытьба, и Рюрик с огромным трудом вырвался из города с остатками дружины и рассеченной грудью.

5

Вадим Храбрый был красив и могуч, и лучшего бойца, вождя и воина давненько не знавал Новгород. Он всегда выступал за черный люд, за гребцов и рыбаков, за вдов и сирот, за смердов, закупов[4]и даже рабов. Он требовал доли для нищих и убогих и призывал на вече прогнать варягов, а долю их кормления и добычи отдать новгородской бедноте. Год новгородцы слушали его речи, орали и дрались, а потом чаша переполнилась и хлынула через край. И запылали дома богатеев, затрещали их склады и хранилища. Рюрик бежал, и рухнул порядок. Вслед за городом поднялись окрестные селения, варягов гоняли по лесам, а Синеус был далеко, и Рюрик не смог к нему пробиться. А тут совсем уж некстати на руках оказался Олег — совсем мальчик, еще с длинными волосами. Если бы он погиб или попал в плен, Синеус, не задумываясь, сам убил бы сына Рюрика Бьерна. И Рюрик пуще собственных глаз берег мальчишку.

Все тропы были перекрыты, он оказался загнанным в трясину, но вовремя понял, что это — трясина. А в трясинах не бегут, не шарахаются из стороны в сторону, даже не идут, а — шагают. Шагают осторожно, озираясь и продумывая каждый шаг. И первым шагом в его положении загнанного должен был стать отвлекающий удар. Но дружина была рассеяна, золото — в Новгороде, и оставалось одно: обещать. Обещать союзникам дружбу, наемникам — безнаказанный грабеж Великого Новгорода, собственной дружине — будущую власть, добычу, женщин. И он тут же разослал красноречивых поднимать чудь, весь и ямь под залог будущего грабежа, а старых воинов во главе со старшим сыном Ротбаром — собирать остатки варягов. А сам затерялся в глуши возле Ладоги, оторвался от преследования и стал готовить второй шаг: избавиться от вождя восставших Вадима Храброго.

Славянская отвага доверчива, это Рюрик знал. И к тому времени, когда зашевелились наемники, угрожая Новгороду, и Вадим вынужден был прекратить преследование варягов, понял, как можно сыграть на этой благородной доверчивости. Послал преданного Трувора Белоголового во что бы то ни стало привести к нему именитых людей Новгорода, недовольных Вадимом. И вскоре Белоголовый привел послов.

— Лучшие люди Великого Новгорода бьют тебе челом, конунг Рюрик. Вернись и прогони Вадима.

— Я не забываю обид, а кто помог мне, когда Вадим поднял мятеж?

— Мы принесем тебе роту на верность и усладим твой слух звоном золота.

Рюрик презрительно улыбнулся:

— Звенят только мечи. Если Вадим согласится встретиться со мною в честном поединке, победитель получит все.

— Конунг, не ставь на меч судьбу великого города. Среди послов были соглядатаи Вадима, Рюрик в этом не сомневался. Откинул медвежью шкуру, под которой лежал полуголым, и послы в ужасе отпрянули, увидев его страшные раны. Откуда было им знать, что Рюрик нарочно растравлял их волчьим корнем, чтобы старые шрамы смотрелись как смертные язвы. И сказал:

— Смерть пожирает меня, а поруганная честь терзает сердце, и мне не на что опереться, кроме меча. Ступайте к Вадиму: пусть его меч проложит мне путь к кострам Вальхаллы.

С остатками дружины и с тем сбродом, который удалось приманить грабежом, Рюрик и мечтать не смел, что сможет ворваться в город. Туда его могла ввести только хитрость, и он прикидывался умирающим и распускал слухи, что мечтает о смерти в бою, как то положено варягу. Надо было склонить Вадима к поединку: в этом Рюрик видел единственное спасение.

Но, выжидая и прикидываясь, продолжал готовиться. К тому времени Ротбару удалось собрать варягов, однако Рюрик, оставив себе только три десятка, остальных распределил среди наемников. И условился, что все они, подтянувшись к городу, ударят по его дальним концам, как только вечевой колокол возвестит о конце поединка. А сыну тайно передал: как только прозвучит колокол, ударить наемникам в спину без всякой пощады. Рюрик хотел вернуться в Новгород в ореоле его защитника и заступника. Или и впрямь погибнуть от меча Вадима Храброго, если витязь поймет его игру, несмотря на всю доверчивость славянина.

Вадим согласился на поединок — он был отважным воином, но слава вождя восставшей голытьбы сияла перед его очами. Он еще не понял, что нужно всегда обгонять свою славу, чтобы она освещала путь, а не ослепляла в боях. Едва узнав о согласии, Рюрик продумал весь поединок от первого выпада до последнего удара, пожевал за час до боя сушеных мухоморов и ровно в полдень, как было оговорено, прибыл на Вечевую площадь. Цареградская броня сверкала на его плечах, но вооружен Рюрик был коротким абордажным варяжским мечом.

— Тебе будет жарко в ромейских доспехах, конунг, — усмехнулся Вадим.

Он был могуч и красив. Постриженные в кружок волосы стягивал ремешок на лбу, шлема он не надел, кольчуги тоже, и стоял перед Рюриком в алой рубахе до колен, опираясь на длинный славянский меч. Рюрик оценил алую рубаху, которая до времени скроет от зрителей кровь, но особенно оценил — меч.

— Я хотел скрыть свои раны, — сказал он. — Но ты прав, лучше снять железо.

Рюрик раздевался медленно, неторопливо развязывая ремни и расстегивая пряжки. Ему помогал Трувор Белоголовый, но Рюрик нарочно мешал ему: ведь он раздевался в тени, оставив Вадима на полуденном солнцепеке. Отвернувшись, еще пожевал мухоморов — ровно столько, сколько требовалось, он побывал в берсерках и знал меру — и вышел на поединок голым до пояса с умело растравленными волчьим корнем старыми ранами. И с ударом вечевого колокола начался тот поединок. Самый тяжелый во всей его полной боев, обманов, крови, предательств, побед и поражений судьбе.

Спору нет, длинный славянский меч незаменим в борьбе с юрким степным кочевником. Он не подпустит его близко, не даст стоптать конем, достать саблей; перерубит копье и аркан. Он и рожден там, в постоянных стычках Запада и Востока, но все же тяжеловат для поединка в полдень. Рюрик владел всеми видами оружия, знал расстояния, на которых следует держаться, и длину прямых выпадов. Как бы он там ни хитрил, а тяжелая доля берсерка, которому меч заменяет и щит, и шлем, и кольчугу, многому его научила. Еще не начав боя, еще неторопливо раздеваясь в тени, он определил рост и вес противника, тяжесть его меча и длину его шага. Сам он был ниже Вадима, меч его был короче, но Вадим и его меч весили куда больше его тела и его оружия. И в этом могло быть спасение, если бы удалось навязать свой бой, избегать сближения, дразнить Вадима видимостью атак, все время кружить и кружить его, разворачивая против солнца и ослепляя блеском собственного меча. Пока не устанет, пока не зарябит в глазах: славянский меч тяжел для поединка, и ты очень ошибся, витязь, избрав это оружие.

Рюрик вился вокруг Вадима, как оса, всегда в самое последнее мгновение уходя от его меча. Великое счастье было в том, что он с отрочества каждое утро до крутого пота, до полного изнеможения прыгал с тяжелым учебным оружием, несмотря ни на что. Ни на усталость, ни на страшное раздражение после берсеркского зелья, ни на ломоту после битв и пиров. Он жаждал власти несравненно сильнее славы и золота, он родился с этой жаждой и верил в нее, как в голос Великого Одина, поселившийся в его душе. Он любил оружие и лелеял его, когда воины предавались безумным утехам, зная, что меч увеличивает его мощь, а женщина крадет ее, и позволял себе тосковать по гибким телам только на зимовьях. И все время умело разворачивая славянского витязя лицом к солнцу, верил, что до сей поры жил только ради этого поединка.

А ведь Вадим Храбрый был неизмеримо сильнее. Его длинный меч разрубил бы Рюрика до пояса, но Вадим долго не мог позволить себе настоящих атак: ведь перед ним был израненный человек, жаждавший смерти. А когда понял, когда все сообразил, пот уже застилал глаза и рубаха липла к плечам. Вот тогда он начал биться по-настоящему, но его меч всякий раз с яростной мощью опускался на то место, где Рюрик только что был, и тело витязя сотрясалось от этих пустых ударов.

И все же Вадим дважды зацепил Рюрика. Кровь сочилась по телу конунга, окрашивая старые раны, растравленные волчьим корнем, и со стороны казалось, что Рюрик изнемогает в борьбе. И вокруг восторженно кричали сторонники Вадима, и витязь утроил стремительность атак. Да, расчет Рюрика и в этом оказался верным: ему хватило крови и сил до конца.

Через час тяжкий славянский меч стал заметно зависать перед ударами и чуть медленнее возвращаться после выпадов. Рюрик терял кровь и пот, сил оставалось мало, но появилась ясность, как сложится далее поединок: его спасли те полчаса, когда Вадим играл, а не бился. И он усилил стремительность ложных атак, еще быстрее закружив Вадима. И здесь оборвалась нить чуда, спасавшая его: сквозь застилавший глаза пот он вдруг увидел меч над своей головой. Уже не было времени увернуться, и Рюрик успел лишь вскинуть навстречу собственное оружие. Сталь со звоном встретилась со сталью, блеснули искры, меч Рюрика сломался и вылетел из его руки. Правда, он отбил удар, меч Вадима опять вонзился в землю. Рюрик беспомощно оглянулся, увидел за спиной Трувора Белоголового, посмотрел на него тем самым последним затравленным взглядом, каким когда-то старый конунг смотрел на молодого Рюрика. Но тогда Рюрик не протянул старику своей руки, а Трувор, не раздумывая, кинул на помощь собственный меч. Это допускалось, ибо победа над вооруженным противником стоила неизмеримо дороже, и Вадим даже чуть задержался с новым выпадом, чтобы Рюрик успел поймать брошенный меч.

Славяне великодушны, и в этом их слабость, как всегда считал Рюрик. Сколько раз он обманывал новгородцев, играя на их великодушии, а они снова и снова гордо не замечали лжи и обманов. Они любовались своим великодушием, как женщина красотой, как дети — игрушкой, а Рюрик всю жизнь презирал женщин и детей. И спокойное великодушие славянского витязя в смертельной схватке пробудило в конунге дикую ярость берсерка. Он ринулся на Вадима с внезапно возникшей в нем неистовой ослепляющей ненавистью, не обращая внимания на невыносимую боль в запястье, вывернутом при отражении сокрушительного удара Вадима.

Новгородский витязь не ожидал этой атаки. Даже отступил, даже повернулся лицом к солнцу, уходя от натиска. Но опомнился быстро, занес оружие для удара, но Рюрик, опытом всех предыдущих боев уловив, что Вадим делает выпад на вдохе, нырнул под сверкающее полукружье и точно нанес удар в сердце. Великих воинов убивают сразу, трусам вспарывают животы. На этом стоял он сам и этому учил своих варягов.

У него хватило сил выдернуть меч и не упасть самому, хотя все плыло перед глазами, а боль в разорванном запястье стала такой, что он едва удерживал сознание. И заставлял, всей волей заставлял себя видеть рухнувшего соперника, замершую толпу на площади и три десятка варягов. Но все-таки закачался и, наверное, упал бы, если бы Трувор Белоголовый не подставил плечо. Он оперся левой рукой и оглянулся на выборных новгородских судей:

— Я победил Вадима Храброго, Господин Великий Новгород!

Гулко и печально ударил вечевой колокол.

6

Гулко и печально ударил вечевой колокол. И не успел звук его растаять в воздухе, как с дальних концов города донеслись дикие крики: подкупленные обещаниями орды ринулись жечь и грабить. По площади заметались люди, началась паника, а изнемогавший от боли, усталости и потери крови Рюрик торжествовал: вечевой колокол Новгорода пробил его час.

— Белоголовый, передай моему сыну Ротбару чтоб атаковал разбойников. Пленных не брать. Новгородцы, отстоим от врага Великий Новгород!

Очнулся Рюрик в прохладной палате, когда все было кончено. Наемники, не ожидающие удара в спину, были разгромлены с помощью новгородской рати быстро и беспощадно: Рюрику не нужны были свидетели, и варяги старательно добили раненых. Об этом доложил конунгу Трувор Белоголовый с глазу на глаз: больше в палате никого не было.

— Именитые люди Новгорода во главе с Гостомыслом ждут, когда повелишь войти, конунг.

«Что-то я хотел запомнить во время боя, — думал Рюрик. — Что-то важное твердил себе, чтобы не забыть… Ах да, Трувор бросил мне свой меч и тем унизил меня, потому что я до сей поры помню взгляд своего старого конунга. Трувор напомнил мне сегодня об этом, и глаза его сияли от восторга. Он торжествовал…» И спросил:

— У нас большие потери?

— Мы кололи их в спины, конунг.

— Где Ротбар?

— Поехал за Олегом. У мальчика малая охрана, и недобитые нами сегодня могут попытаться отомстить.

— Ротбар рассудил верно. Помоги мне встать и позови бояр.

— Ты победил, конунг, — с почтением сказал Белоголовый, помогая Рюрику пересесть во главу стола.

— Мы победим, когда уничтожим всех, на кого опирался Вадим. Всех его друзей и всех его людей. И… — Он помолчал. — У Вадима есть дети?.

— Нет. Только жена. Ее ищут.

— Пусть найдут. Зови бояр.

Бояр было семеро. Рюрик знал их по службе в городе, где его дружина поддерживала порядок. Тогда этот порядок («наряд», как говорили славяне) определял новгородский посадник Гостомысл — самый богатый, самый влиятельный и самый умный из новгородцев. Именно он нанимал Рюрика и его варягов для охраны города и торговых путей, он определял вознаграждение дружине и конунгу, и тогда Рюрик три шага пятился при расставании, прежде чем уйти. Но сегодня Рюрик сидел во главе стола, а Гостомысл первым отбил ему поясной поклон.

— Вече Господина Великого Новгорода повелело наречь тебя князем, конунг Рюрик. Иди и володей нами!

— Слава князю Рюрику! — хором подхватили бояре. — Слава!

— Страна наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Принеси нам мир и правый суд, князь Рюрик, и Новгород будет славить тебя во веки веков.

«О праве моих сыновей эта старая лиса не сказала ни слова, — подумал Рюрик. — Но я вытяну из тебя их права».

И сказал:

— Павшего в честном поединке славного витязя Вадима Храброго предать огню с великими почестями. Семью его…

— У него нет никого, кроме жены.

— Жену его найти: я желаю приблизить ее, воздав должное вдове отважного Вадима.

— Наши люди ищут ее.

— Жаль, что приходится учить тебя, посадник Гостомысл. Вы найдете ее на похоронах мужа и приведете ко мне, когда обряд будет завершен.

— Склоняю голову перед твоей мудростью, князь Рюрик, — вкрадчиво произнес Гостомысл. — Мы немедленно исполним твое повеление, но позволь досказать тебе наши условия.

— Говори, посадник.

— Новгород нарекает тебя князем с родом своим.

«Вот где он поставил силки, — подумал Рюрик. — Ему отлично известно, что у варяга нет и не может быть рода, ибо он проклят своей землей. Надо выигрывать время…»

И сказал:

— Это справедливо, ибо род мой наследует мою власть. Верно ли я понял тебя, посадник?

— Ты верно понял, князь. Нет рода — нет наследия, и тогда ты будешь князем только при жизни своей.

— Прежде чем принести роту жителям Великого Новгорода, я должен посоветоваться с богами и родом своим, ибо сейчас здесь присутствует только один из братьев моих, — его осенило вдруг, он был счастлив, что осенило, — Трувор Белоголовый. Он останется за меня творить справедливый суд и защищать город. Время неспокойное, наряд еще не восстановлен, вокруг бродят вооруженные отряды. Если вы согласны, я, избранный вами князь, оставляю за себя брата Трувора. Если нет — я увожу своих варягов.

Бояре сгрудились, о чем-то тихо заговорили… Впрочем, Рюрик не прислушивался: он поставил их в безвыходное положение — во всем Новгороде не оставалось сколько-нибудь серьезной силы, на которую Гостомысл мог бы положиться. Кроме варягов, увести которых угрожал Рюрик.

— Мы понимаем твою правоту, князь Рюрик, — ответил наконец посадник. — Мы будем подчиняться твоему наместнику и брату Трувору Белоголовому, если ты оставишь с ним своих варягов.

— Решено. Ступайте. Теперь они пятились перед ним, и ему было приятно. А как только за боярами закрылась дверь, Рюрик схватил Трувора за кольчугу, притянул к себе:

— Ты наведешь здесь порядок, Белоголовый. Новгород должен содрогнуться!

7

Объявив всем, что идет за родом своим, Рюрик направился совсем в другую сторону. Он отошел к Ладоге, где ждали Ротбар и Олег под малой охраной. Надо было залечить раны, срастить разорванное ударом Вадима запястье, отдохнуть и вновь приучить руку к мечу. Жил тихо и осторожно, Ротбар держал связь с Новгородом через верных людей, и Рюрик знал, сколь неистово свирепствует Трувор, наводя страх и порядок. И лишь одно огорчало: жену Вадима Храброго не удалось захватить даже на пышных похоронах мужа.

Раны затянуло скоро, и жила срослась скоро — в те годы все на нем заживало, как на волке. Но кисть пришлось разрабатывать, и он отправился в родные края поздней осенью, когда по утрам иней уже серебрил полегшие травы. Зачем поехал? Ведь не за родом своим — не было у него более рода: слишком хорошо знал он суровые обычаи предков. Нет, не ради рода поехал — ради удовлетворенной гордости. Это сейчас, когда ноют все кости, можно лишь усмехнуться по столь ничтожному поводу, но тогда… Много ли викингов добивались того, чего добился он, будь то норманны, даны или его соплеменники? Их можно перечесть по пальцам одной руки, о них слагались саги, им посвящали песни скальды у костров живых и павших воинов. И он, изгнанный, проклятый и заживо оплаканный похоронными воплями женщин бродяга, долгими бессонными ночами лелеял мечту, как пройдет по родному селению, как толпою будут бежать за ним мальчишки, униженно кланяться старики, а девушки устелят путь его душистой ячменной соломой. Как он будет торжественно принят в общественном доме, как все будут благоговейно молчать, слушая его рассказы, и поднимать кружки с пивом только тогда, когда он поднимет свою. Поэтому он поехал без охраны, только с гребцами и двумя лично преданными ему воинами. И море было спокойным, и он благополучно прибыл к родным берегам, но в селение все же пошел не прямым путем: было время подсечки берез, и он надеялся вначале найти брата.

Он не ошибся: голый по пояс, в одних потертых штанах, брат подсекал березняк. За зиму подсеченные березы высыхали, весной их следовало сжечь и сохой перепахать горелую землю под рожь или ячмень. Рюрик присел на подрубленный ствол, долго глядел на жилистую, мокрую от пота спину старшего брата и вдруг подумал, что его брат помнит все дни своей жизни, когда ел мясо. Все дни, как великие праздники.

Брат сразу увидел его, испугался и долго делал вид, что не замечает. Но когда потребовался отдых, когда он окончательно запыхался, махая топором, не замечать уже было невозможно. Он воткнул топор в ствол и обернулся:

— Зачем ты вернулся, викинг? Тебя не допустили до костров Вальхаллы и озябший дух твой мечется в темном царстве мертвых?

— Я живой. Можешь потрогать.

Брат не решился. Долго со страхом и грустью глядел на него, потом вздохнул;

— Тебя проклял отец и все мужчины, а мать расцарапала щеки, распустила волосы и рыдала вместе с женщинами. Мы давно похоронили тебя, викинг, и, следовательно, ты — мертв.

Рюрик неожиданно встал и пошел прямо на него. Брат испуганно отпрянул, но Рюрик, не обратив на него внимания, взял топор и начал подсекать березы. Плечи воина тренированнее плеч землепашца, рубка для него — привычное дело, а за день он, бывало, съедал столько мяса, сколько брат — за всю жизнь. Березки безмолвно рушились от его ударов, топор сверкал в лучах низкого осеннего солнца.

— Разве духи способны делать дела живых?

Брат промолчал. Он еще был в смущении. Рюрик прошел еще две полосы, спросил, не оглядываясь:

— Хочешь посеять ячмень?

— Рожь, — тихо сказал брат. — То поле, которое мы с тобой и отцом когда-то расчищали, истощилось за эти годы.

— Отец с матерью живы?

— Мать жива.

Наконец Рюрик воткнул топор и сел передохнуть. Брат осторожно, по шажочку, приблизился к нему.

— Устал?

— Устал, — ответил Рюрик, имея в виду не топор, а всю жизнь.

Брат понял его и вздохнул:

— Есть выморочный надел. Бери вдову в жены, она еще молода… — Тут он замолчал, с сомнением оглядев кольчугу Рюрика, отделанную серебром, его дорогое оружие, золотой пояс. — Конечно, тебе придется просить прощения у старейшин, но, может быть, они позволят тебе откупиться.

Рюрик расхохотался. Громко, зло. Над собой, поняв, что не будет торжественного приема, всеобщего благоговения и девушек с охапками соломы.

— Я разучился ласкать землю. А без ласки она не родит. Как женщина.

— Тебя отравила война. — Брат вздохнул. — Война и кровь. Соха надежнее меча, старики говорят правду.

— Я правитель Великого Новгорода, брат.

— Ты взял его мечом?

— Я захватил его хитростью.

Брат сокрушенно покачал головой. Долго разглядывал корявые ступни, утоптанные тяжким трудом.

— Хитрость острее меча, но то и другое притупляется.

— То и другое надо оттачивать.

— Значит, ты приехал таким нарядным, чтобы сманить юношей в свою ватагу?

— Я много лет не был дома. Я не знаю, сколько голодных зим прошло без меня.

— Великий Тор не допустил голода.

— У нас разные боги, брат, — усмехнулся Рюрик. — У меня — Великий Один, требующий крови и отваги, у тебя — Великий Тор, требующий труда и пота. А ведь мы выросли из одного детства.

— Из детства уходят разными дорогами. И из тех юношей, которых тебе удастся сманить, ни один не станет правителем даже захудалой деревеньки, пока ты жив. Не сей соблазн в селении, Рюрик, тебя забросают камнями. И первый камень брошу я.

Рюрик уехал, несолоно хлебавши, но не мог вернуться в Новгород. Он согласился на условие Гостомысла править с родом своим только потому, что это обеспечивало наследственность власти. Трувор предан и исполнителен: он утвердит порядок, вырезав сторонников Вадима Храброго и прочих непокорных, но этого мало для будущего спокойствия. Нужен кто-то с мощной дружиной, и такой есть. Есть побратим, с которым он в залог вечного союза обменялся сыновьями. Конунг северных русов Ольбард, прозванный Синеусом. И вместо Новгорода Рюрик направился в Старую Русу — зимовье Синеуса и его дружины.

8

Синеус встретил его с подобающими почестями. Был трехдневный пир, бои воинов, подарки, и по обе стороны конунга русов сидели Рюрик и Бьерн. Юноша окреп, уже участвовал в боях, и Синеус — шумный, громкий, веселый — предлагал обрить его по обычаям русов, оставив на темени чуб, и женить на русинке.

— Пока Олег подрастет, Бьерн станет водить мою младшую дружину, князь Рюрик. И нам не страшны будут ни новгородцы, ни кривичи, ни роги, ни чудь с мерью, весью и финнами!

— Юную силу нужно развивать в боях, а не в постелях с женщинами, конунг. Подождем, пока у моего сына созреют плечи и он научится рубить с двух рук, как положено варягу.

— Ты прав, князь Рюрик, но Бьерн уже не варяг. Он сын Новгородского владыки.

Синеусу ничего не надо было рассказывать, потому что он знал все: у него были надежные люди в Новгороде. И Рюрик ничего не рассказывал три дня, пока шли пиры и ристалища. Конунг русов казался слишком шумным, чтобы хитрить, и Рюрик не брал в расчет его хитрости. Правда, Синеус остановил движение родственного русам племени рогов на западе, умело сдерживал напор славян-кривичей с юга, но очень уж давно жил в славянском окружении, то воюя, то мирясь, а потому, с точки зрения побратима, в известной степени подпал под влияние славянского простодушия. И Рюрик терпеливо ждал, когда Синеусу надоест бражничать.

— Значит, ты предлагаешь мне из равного стать третьим братом, — сказал Синеус, когда они наконец-то перешли к делам. — Ты — варяг, конунг Рюрик, и, кто бы ни назвал тебя князем, навсегда останешься им. Еще не убив медведя, ты уже примеряешь его шкуру на свои плечи, берсерк.

— Это — для новгородцев. Они жаждут порядка, потому что без порядка нет торговли, а без торговли нет Новгорода. А нам с тобой делить нечего, в конце концов, мы всегда сможем договориться, кто сядет выше, а кто — ниже.

— А Трувор Белоголовый? — Нет, конунг русов совсем не был похож на простодушного гуляку. — Он — из твоего племени и всегда быстрее найдет путь к твоему сердцу, чем я. И всегда будет два брата, а не три. Два проще трех для того, кто умеет убеждать. Вот и правьте вдвоем в Новгороде, а нам, русам, оставь свою милость, вечный мир, согласие и… и сына.

Рюрик не спешил с ответом. Конечно, два правителя лучше трех, потому что второму не с кем сговориться. Но у Синеуса — могучая дружина, слава вождя и воля конунга, а что есть у Трувора, кроме преданности? Но преданность нельзя взвесить, а силу дружины Синеуса придется взвешивать всегда. Кроме того, у Трувора есть взгляд. Тот собачий, преданный взгляд, с которым он протянул Рюрику свой меч в поединке. Почему-то в этом взгляде Рюрику чудился другой взгляд: полный презрения взгляд старого конунга… И сказал:

— Трувор очень огорчил меня, конунг Ольбард. Он пренебрег моими просьбами, устроил в Новгороде резню и ожесточил сердца славян. И ты совершенно прав, когда говоришь, что двоим править легче, чем троим.

— Благодарение Перуну, мы поняли друг друга. Какую часть Земли Новгородской ты отдашь своему соправителю?

— Ты хочешь укрепиться в Изборске?

— Я хочу, чтобы с рогами всегда разговаривал ты, князь Рюрик. Мне кажется, нам всем будет удобно, если ты отдашь мне Белоозеро на прокорм дружины. Тогда у меня вряд ли возникнет желание наведываться в Новгород без твоего повеления.

— Мне нравятся твои слова, конунг. Однако, чтобы жизнь потекла по этому руслу, мы должны въехать в Новгород во главе твоей дружины и посмотреть, что же натворил без нас неразумный Трувор.

В начале зимы Рюрик и его названый брат Синеус прибыли в испуганно замерший Новгород во главе отборной дружины русов. На Вечевой площади вместо колокола раскачивался труп. Светясь чувством исполненного долга, Трувор Белоголовый вместе с Гостомыслом и людьми именитыми с великим почетом встречал князя Рюрика и конунга Синеуса.

— Я исполнил твою волю, конунг и князь! Рюрик жестом остановил Трувора, встал, опираясь на стремена:

— Я пришел с родом своим, Господин Великий Новгород! Я выполнил ваши условия и отныне буду править в Новгороде, творя честный суд и защищая вас. Мой брат Синеус будет хранить Белоозерскую пятину, а Трувор — Изборск от рогов и кривичей.

Среди собравшихся бояр раздался недовольный гул, но дружинники Синеуса уже окружили площадь, и ропот утонул в бряцании оружия.

— Я ожидал встречи, но колокол молчит, — продолжал Рюрик. — Вечевой колокол должен гудеть, когда возвращается ваш князь! Почему ты снял колокол, Трувор?

— Он звонил не вовремя, конунг и князь. Я снял его и повесил звонаря.

— Нашел ли ты вдову витязя Вадима Храброго?

— Нет. Ходит упорный слух, что она утопилась.

— Мне больно видеть зло, творимое именем моим, жители Господина Великого Новгорода! — неожиданно с гневом выкрикнул Рюрик. — Мне больно слышать плач и стенания вдов и сирот!. Мне больно чувствовать вашу подавленность и вашу скорбь! Здесь именем моим творились дела жестокие и неправедные, творилось беззаконие и кривда, и повинен в этом мой брат Трувор Белоголовый. Я суров, но я справедлив, и, чтобы Новгород навсегда убедился в моей суровой справедливости, я отдаю на ваш суд Трувора Белоголового!

— Конунг! — отчаянно выкрикнул Трувор.

— Положи меч к стопам моего коня и проси прощения у Господина Великого Новгорода. Тебя будет судить обиженный тобой народ. Где твоя семья, несчастный?

— На зимовье. Конунг, пощади!

— Слава великим богам, они не увидят твоего позора.

— Конунг! — Трувор рванулся вперед, схватился за княжеское стремя, припал к ноге. — Я спас твою жизнь в поединке. Я исполнял твои тайные приказы. Я не нарушил своей клятвы, и я расскажу все…

Рюрик с силой опустил закованный в стальную рукавицу кулак на голову Трувора. Белоголовый зашатался, цепляясь за стремя, а Рюрик бил и бил по голове, пока тело наместника и названого брата не рухнуло к ногам его коня.

— В реку! — бешено выкрикнул Рюрик. — Под лед! И навсегда!..

9

Застонал, заметался Сигурд. Рюрик встал, тяжело ступая, прошел в угол, напоил юношу отваром из трав, холодной водой омыл лицо. Он знал множество трав и кореньев, умел варить настои и зелья, веселящее питье и медленные отравы, и яды, убивающие мгновенно. Не зря он отдавал всю добычу Старому финну, знахарю и прорицателю, не зря жил в униженной бедности, когда все воины хвастались богатством, цепляя на себя золото. Он знал, что все вернет, когда все получит, и все вернул, когда все получил.

Успокоив Сигурда, он вернулся к столу, сел в любимое кресло и укутал ноющие колени медвежьей полстью. Может быть, Великий Один не даровал ему смерти в яростном бою из-за того, что он казнил тогда Трувора Белоголового, чьим мечом победил отважного Вадима и чьей слепой преданностью расчистил себе княжение в Новгороде? Но это же была хитрость, обычная военная хитрость, которую Один всегда ценит выше безмозглой храбрости. И тогда, отдав приказ о казни без суда, просто поставил в своей хитрости последнюю точку. И новгородцы опять кричали ему славу, он опять стал справедливым, он вновь установил порядок, и откуда им было знать, что Рюрик приказал отправить под лед Волхова не жестокого наместника, а свидетеля многих хитростей? Славяне великодушны и доверчивы, как дети.

— Не доверяй новгородцам, отец.

Так сказал его старший сын Ротбар, прощаясь навсегда. Правда, ни сын, ни отец не знали тогда, что более не увидят друг друга. Рюрик прятал свидетелей, как мог, и сразу же после расправы над Трувором отправил в Изборск лучшую часть Труворовой дружины. Тридцать шесть воинов, оцепивших Вечевую площадь в день его возвращения, видевших и слышавших все. А вскоре в Изборске случился мор, и его сын Ротбар велел завалить ворота, чтобы мор не пошел по новгородским землям. И разделил участь всех воинов, но Великий Один должен оценить его жертву и допустить к вечным кострам Вальхаллы. Ротбар не бросил дружину в тяжкий час, не сбежал и не выпустил мор за стены Изборска. Он поступил так, как должен поступать преданный сын и отважный вождь. А Рюрик, отец и князь, не мог ни проститься с ним, ни предать его тело погребальному костру, и душа сына была обречена долгое время скитаться во мраке…

А вскоре в пустяшной стычке с кривичами погиб Бьерн. Синеус с великими почестями доставил его тело в Новгород, вместе с Рюриком поджигал погребальный костер, принес в жертву дюжину пленных кривичей, но после тризны забрал Олега с собой.

— Мой сын должен принять обряд посвящения в воины по родовому обычаю, князь Рюрик.

Рюрик не спорил. И силы были неравны, и смерть двух сыновей пригнула его, и сама мечта его, цель и смысл жизни оказались напрасными: наследников не было. Он просто отложил в памяти все, что случилось, сделав особую зарубку на Олеге: с его отъездом к отцу Рюрик лишался самого важного заложника. А при отсутствии наследников любая случайная стрела, удар ножом или капля яду давали Синеусу все права на княжеский стол в Новгороде, как последнему из названых братьев рода Рюрикова. Значит, надо было родить сына, а пока беречься схваток, охот и застолий.

Но сын мог и не родиться, Рюрик отдавал себе в этом отчет. Сын — благословение небес, но боги отвернулись от него, и он не знал, сколь долго продлится их гнев. И тогда он вернул семью казненного Трувора Белоголового из ссылки, в которую сразу же, еще в день казни, отправил жену, дочь и малолетнего сына Сигурда. В Новгород привезли только Сигурда: мать и дочь умерли по дороге от внезапной болезни, как и было задумано. Для сына Трувор пал в бою, но Рюрик не любил рисковать попусту: в Новгороде еще жили слухи. И тут же объявил осиротевшего мальчика своим воспитанником. Пока — воспитанником, но всегда мог сделать его и приемным сыном, если наследник так и не родится. Подобрал себе молодую жену, спрятался в лесном укрепленном лагере и наезжал в Новгород лишь творить суд. Делал все, чтобы родился сын, но родился он поздно, за это время Сигурд превратился в отрока, научился владеть оружием и чтил Рюрика, как не чтил бы и родного отца. А теперь лежал в горячке, и правая его рука уже никогда не могла вытащить меч из ножен. Но всячески стараясь снять боль и вылечить воспитанника, Рюрик не жалел о мучительной клятве. Был сын, Игорь, наследник и продолжатель его рода, и был верный пес с перебитой лапой, который отныне обязан был служить Игорю, как служил ему, уравнивая темные страсти конунга русов Олега. Рюрик все продумал, все учел, все взвесил; оставалось ждать, когда окрепнет Сигурд, спрятать с его помощью малолетнего сына и подтолкнуть Олега в нужном ему, Рюрику, направлении.

И все же два вопроса нет-нет, а беспокоили его. Синеус столь стремительно увез своего сына, что Рюрику было бы проще, если бы названый брат его внезапно умер. Но сам он, лишившись сыновей, рисковать не мог, верных людей под рукой не оказалось, а пока Рюрик заботился о продолжении рода, Ольбард Синеус, конунг русов, его побратим и соправитель, умер собственной смертью. Что он успел поведать до своей гибели Олегу, оставалось тайной, которая глодала неизвестностью, но тут уж Рюрик ничего поделать не мог. Приходилось уповать на то, что с детства внушенное Олегу почтительное восхищение перед великим воином, ставшим не только конунгом варягов, но и князем Господина Великого Новгорода, перевесит слухи, наветы и домыслы. Ведь свидетелей нет: Рюрик вовремя о них позаботился.

Впрочем, разве нет? Куда подевалась вдова Вадима Храброго? Утопилась? Рюрик не видел ее мертвой. И никто не видел. Говорить — говорили, но ведь никто не поклялся ему. А что, если та женщина-русинка, которую замучил в пыточной клети кривоногий Клест, и впрямь была вдовой Вадима? Семеро признали в ней вдову, правда, трое — под пытками. Так кого же все-таки истерзал тогда Клест — русинку или славянку? Вдову Вадима Храброго или ни в чем не повинную женщину?

Это оставалось вопросом, а Рюрик не выносил вопросов без ответов. Ржавый обломок меча новгородцы преподнесли ему с глубоким тайным умыслом, вывод из которого оставался для него неясным и после всех воспоминаний. Что они намерены сделать: убить Игоря? Выгнать его из города под рев толпы и гул вечевого колокола? Подменить на славянского мальчика? Подменить?…

Последнее представлялось ему самым ужасным. Куда ужаснее даже Игоревой смерти.

И почему, почему именно эта пытка трижды приснилась ему?…

## Глава вторая

1

Сигурд давно пришел в себя, но не шевелился и не открывал, глаз. И даже когда Рюрик подходил к нему, поил отваром, отирал лицо, спрашивал, он прикидывался, что ничего не слышит и не чувствует. Не потому, что сил не было, — силы уже возвращались. Просто хотел разобраться в себе самом, чувствуя, что пришло иное время, что юность кончилась, что отныне он стал взрослым и по-взрослому должен переосмыслить свою жизнь. В нем не было ни тени обиды за причиненные мучения, наоборот, он был преисполнен гордым ощущением избранности. Для великой клятвы конунг и горячо любимый воспитатель обратил взор свой именно на него, возложил на него священный долг… нет, нет, не только на него, но и на его детей!., защищать будущее Рюрикова Дома. Такое поручалось только проверенным, закаленным воинам, это было знаком величайшего доверия конунга, великой наградой за еще неисполненное, несовершенное, что он обязан был сделать знаменем всей своей жизни, ее содержанием и смыслом. Он все время думал об этом и о своей гордости, потому что очень боялся отчаяния, живущего глубоко внутри. Отчаяния молодого искалеченного тела.

Первое, что он сделал, едва придя в себя, — попробовал сжать пальцы. Это было очень больно, невыносимо больно, но он не страшился боли, потому что понял самое страшное: рука не сжималась в кулак. Он пробовал и так и сяк, он сжимал непослушные пальцы левой рукой, но все было напрасно. Что-то сгорело в ладони, и, когда он понял это, заплакал. Заплакал, подавляя звериное отчаяние, последний раз в жизни: «Не убить мне больше медведя, никогда не убить, никогда…» А потом научился думать о своей великой гордости и великом долге и, когда убедился, что эти мысли надежно защищают его от отчаяния, тихо позвал:

— Конунг.

Рюрик кинулся на этот шепот с кресла, забыв вначале выпрямиться. Острая боль в пояснице пронзила его, но он добрался до ложа Сигурда и рухнул на колени:

— Ты — воин, Сигурд. Ты — великий воин. Ты опоясан моим мечом, который не знал поражений и пощады.

— Конунг, я благодарю тебя за великую честь.

— Молчи и копи силы. Я накормлю тебя сырой медвежьей печенью… — Рюрик тут же пожалел об этих словах, торопливо пояснил: — Я велел добыть медведя…

И снова, пренебрегая ослепляющей болью в позвоночнике, поднялся, согнувшись и волоча ноги, принес печень. А потом, рубя ее на столе и смешивая с луком и брусникой, все говорил, говорил…

— Воин забывает все, кроме клятвы. Все проходит, все зарастает. Все шрамы. Вадим Храбрый разорвал мне запястье в поединке. Тогда меня спас твой отец Трувор Белоголовый, а запястье срослось само собой. Приучай к мечу левую руку, это еще опаснее для твоих врагов. Поэтому варяги и рубят с двух рук. Землепашцы, те, которые ковыряются в грязи и поту, тоже умеют владеть мечом, но только правой рукой. Им некогда приучать левую, и Великий Один сильнее их бога Тора.

«Медведя не заколешь левой рукой», — с горечью подумал Сигурд, но тут же подавил в себе все воспоминания. Отныне у него не было прошлого: безмятежного отрочества, счастливой юности, охот, скачек на вечерней заре, подобострастия челяди, сдержанного уважения дружины. Он совсем не помнил отца, редко и смутно представлял себе мать и сестру — конунг заменил собою все, всю семью и всю его память. А теперь отрезал и память, оставив только будущее. Да и это будущее было не его, а младенца Игоря. Отныне Сигурд обязан был существовать лишь ради чужого будущего. И в этом чужом будущем он сегодня черпал свою силу, гордость и смысл собственной жизни. И сказал, впервые в жизни перебив своего конунга:

— Я приучу левую руку к мечу. Ответь мне, кого я должен бояться, конунг.

Рюрик замолчал в некотором недоумении. Воспитанник не только перебил его, что в общем-то можно было простить юности. Сигурд задал вопрос без соизволения старшего, что было не просто ново, но и непозволительно. Но Рюрик сдержался, хотя следовало обрушить гнев.

— Никого не надо бояться, забудь это слово. Надо опасаться.

— Кого?

— Всех. — Рюрик помолчал, но Сигурд ни о чем не спрашивал. — Мы — варяги, у нас нет земли, а значит, нет и опоры. Даже у русов есть земля, но они не ласкают ее, и она когда-нибудь их отринет. Но мы всегда чужие для всех племен и всех народов, потому что мы отрекаемся от собственного племени по зову Великого Одина. Поэтому никогда не доверяй людям, у которых есть земля и племя.

— Земля и племя — это родина?

— Да. У нас ее нет. Мы стоим на собственной силе, опираясь только на мечи. Но сила без хитрости слепа, Сигурд. А мать хитрости — недоверие.

— Если нет земли и племени, значит, мы исчезнем без следа.

— Да, мы исчезаем с дымом костров в чужой стране, без рыданий женщин и скорби рода своего. Но кто, скажи мне, какой славянин или чудин, финн или германец может стать повелителем не по рождению своему? Никто и мечтать об этом не смеет, все прикованы к своей сохе, и только мы, варяги, становимся князьями, королями, властителями, опираясь о собственный меч. Помни об этом, Сигурд, и выделяй своих сыновей нашими именами. Не клянись, лишь обещай мне это.

— Обещаю, конунг.

— Мы должны отличаться от всех, искать своих и узнавать их. Только на своих можно опираться в этой стране. Запомни это и всегда назначай управителей из варягов. У них нет ни рода, ни племени, и они вечно будут тебе верны.

— Я исполню твою волю, конунг.

— Ты скоро окрепнешь. Я знаю много отваров и снадобий, которые могут излечить, а могут и убить. Я научу тебя всему, что знаю сам, а ты все передашь моему сыну и твоему повелителю Игорю. И никому больше, это великие и тайные знания.

— Я дал клятву, конунг.

— Печень уже пустила кровь. Я сам накормлю тебя, Сигурд.

Рюрик тяжело поднялся, с трудом распрямил спину и пошел к столу. Князь был доволен сегодняшним Днем: он отпечатал в памяти Сигурда его долг, а затем отпечатает и знания. Сигурд передаст их Игорю слово в слово, и Игорь будет надежно защищен тайным оружием Старого финна.

2

Пальцы правой руки не сгибались, не охватывали рукояти меча, как Сигурд ни старался. Но боли не было, он креп день ото дня и вскоре начал приучать к мечу левую руку. Он и раньше пробовал ее, но ловкости, точности и быстроты правой она не знала, и Сигурд занимался упорно и подолгу. А повязанный ему самим Рюриком боевой меч конунга носил отныне на правом боку.

Длинными вечерами Рюрик вел с воспитанником длинные беседы. Он не только объяснял ему, какие травы и коренья и когда именно следует собирать, но и учил, как готовить отвары, настои, мази и как ими пользоваться. Быстро покончив с лечебными травами, особенно обстоятельно рассказал о ядах и отравах, и они извели не одну дюжину собак, испытывая эти отравы.

— Все это ты передашь моему сыну и своему повелителю Игорю, когда он научится понимать.

Странно, Рюрик испытывал наслаждение от этих долгих бесед. Правда, само понятие наслаждения плохо вязалось с его представлениями, как не вязались с ними любовь или радость, но старый конунг начал тянуть с отъездом Сигурда, хотя тот достаточно окреп. По всем причинам следовало поторопиться с перевозом Игоря под защиту Олеговых мечей, а он никак не мог на это решиться, продолжая развивать левую руку Сигурда по утрам и до глубокой ночи обучая его страшному ремеслу Старого финна. И не просто обучая, но и рассказывая о разного рода хитростях и приемах как в лечении ран и болезней, так и в применении медленных и мгновенных ядов. И все время напоминал, что все эти тайны — для Игоря, ловил себя на том, что обучает-то он не сына, которого видел один раз, а приемыша, выросшего на его глазах и искалеченного им. И тянул, тянул, пока начальник стражи не доложил:

— Разъезды новгородцев стали слишком частыми, конунг.

— Тайно пошли людей поднять дружину.

Рюрик помолчал. Известие о разъездах осложняло его планы. — весь месяц шли снега, замело не только тропы, но и дороги, и дружина уже не могла пробиться к тайному зимовью, где он прятал Игоря. Послать малый отряд? Но его могут перехватить… Охоту не перехватят, охота — обычное дело. И сказал:

— Завтра к рассвету готовь большую охоту. С собаками. Вместо ловчих отрядишь лучших воинов, пусть спрячут в санях оружие. Поведет Сигурд. Ступай, это все. Обожди!

Разговор шел в сенях, говорили приглушенно, вокруг дома стояли надежные люди, но Рюрик все же вышел первым, резко распахнув дверь. Никто не подслушивал, стражники стояли далеко. Пропустив начальника стражи, Рюрик плотно прикрыл дверь, вернулся в избу. Сигурд разбирал сушеные коренья, старательно повторяя названия. Рюрик подошел, крепко обнял, но тут же смутился, нахмурился, сел в кресло.

— Завтра поведешь людей на охоту в заволховские леса. У Черного камня — на нем мой знак, не спутаешь — сделай стоянку, три дня пируй. Когда уверишься, что новгородцы за тобой не следят, сверни к Ловати. Иди быстро и скрытно, собак вели переколоть. На Ловати — зимовье берсерков. Старший проводит тебя к Игорю. Возьмешь моего сына, кормилицу, нянек и, не мешкая, пойдешь в Старую Русу. Скажешь Олегу, чтобы надежно укрыл Игоря и приехал ко мне с крепкой охраной. Ты понял, как должен вести отряд?

— Я найду моего повелителя Игоря и доставлю его конунгу Олегу.

— Или умрешь, прикрывая моего сына.

— Или умру, прикрывая твоего сына, — повторил Сигурд.

Сигурд в точности исполнил повеление своего конунга. Три дня шумно пировал в лесу, выслав на все направления ловких и надежных разведчиков. Убедившись, что новгородцы за ними не следят, велел заколоть собак и тихо ушел к Ловати, а обильный снегопад прикрыл его следы. Разыскал становище берсерков, получил проводника и через неделю по выходе на веселую охоту достиг зимовья, где под охраной из старшей дружины Рюрика в многочисленном женском окружении жил его маленький повелитель. Ребенок был хил, капризен, большеголов и лобаст. Маленькие глазки смотрели зло и настороженно. «Звереныш», — подумал Сигурд, испугался собственных мыслей и почтительно поцеловал княжича в плечико.

— Ты погляди на нас, погляди, — ласково лучась улыбками, тараторила мамка-кормилица. — Уж и хорош, и пригож, и нрава княжеского!

— Готовь княжича в дальнюю дорогу. — Сигурду не понравилась словоохотливая мамка-славянка. — Берегись, коли простудишь.

И этот кусок пути прошел благополучно — и новгородские заставы миновали, и княжич не заболел. Вырвались из Земли Господина Великого Новгорода, а русы были своими, и Сигурд вздохнул с облегчением.

На подъезде к Старой Русе их встречал почетный отряд Олеговой дружины. Начальник отряда передал, что Олег ждет Сигурда немедля и хочет посмотреть на княжича. Однако Сигурд сначала лично разместил своего младенца-повелителя в отведенных хоромах; расставил усиленную стражу из варягов и русов и только после этого прошел к конунгу.

В отличие от отца Ольбарда Синеуса Олег не красил оставшийся на гладко выбритой голове клок волос; темно-русый чуб свисал на правое ухо, в котором поблескивала украшенная драгоценными камнями золотая серьга. Он встал навстречу гостю и сердечно обнял его: как-никак, а именно он учил Сигурда охоте, привив ему свою страсть убивать медведя в одиночку.

— Как доехал? И почему кружным путем?

— Дозволь сначала передать повеление князя Рюрика, конунг. Он просил спрятать его сына в надежном месте под надежной охраной, после чего прибыть к нему с крепкой стражей.

— Рюрику угрожает опасность?

— Князь Рюрик презирает опасности. Новгородцы угрожают его сыну и наследнику Игорю.

— Я исполню его просьбу, но по обычаям русов через три дня. — Олег сам проводил Сигурда на почетное место. — Что с твоей рукой? Покалечил медведь на последней охоте?

— Нет. — Сигурду не хотелось рассказывать. — Новгородцы отказались принести роту сыну князя Рюрика Игорю.

— Знаю, — усмехнулся Олег. — И меня не удивил твой приезд. Рюрик поступил мудро, и я все исполню.

Вошел отрок и почтительно доложил, что мамка-кормилица принесла ребенка. Олег кивнул, и в палату торжественно вплыла дородная славянка с младенцем на руках. Поклонилась у порога, важно прошествовала к конунгу.

— Дозволь показать тебе светлое личико, княже. Почтительно согнув полный стан, она поднесла Игоря к Олегу. Мальчик настороженно и недобро смотрел на конунга, а когда Олег протянул руку, чтобы погладить его, внезапно дернулся, сильно укусив за палец.

— Унеси его, — сухо сказал Олег. — Светлое личико…

— Лисенок, — улыбнулся Сигурд, когда мамка-кормилица унесла наследника Рюрика.

— Змееныш, — угрюмо поправил конунг. — Видал, как он зубы вперед выбросил? Кажется, ты привез мне змею, Сигурд.

3

Конунг русов долго не отпускал Сигурда. Пил густое фряжское вино, щедро угощал гостя, у которого слипались глаза от долгой и трудной дороги. И — слово за слово, намек за намеком — вытянул из него то, что хотел.

— Дорого тебе обошлась клятва, — сокрушенно вздохнул он.

— Я приучаю левую руку к мечу.

— Я найду тебе терпеливого учителя, — конунг улыбнулся. — А для правой мои оружейники откуют тебе меч с особой рукоятью.

— У меня не сгибаются пальцы, — Сигурд показал. — Нет такой рукояти, чтобы я удержал меч в сече.

Олег долго, внимательно ощупывал сгоревшую ладонь. Ощупывал каждое сухожилие, сгибал омертвевшие пальцы. Было очень больно, но Сигурд терпел.

— То, что я делаю, тебе будут делать каждый день. И ты будешь терпеть, как терпишь сейчас. Мы вернем тебе десницу, но ты не скажешь об этом Рюрику.

— Он не только мой конунг, но и мой приемный отец.

— Твой князь и повелитель — змееныш, которого ты привез. А твой конунг — я. Ты умеешь читать руны?

— Нет. Я знаю глаголицу.

Олег поднялся, принес ларец, открыл его своим ключом. Там хранились свитки, а сверху лежала свернутая в трубку береста. На шнуре, стягивающем ее, висела свинцовая печать.

— Узнаешь знак на печати?

— Это знак князя Рюрика.

— Я получил его послание, когда ты еще был в пути. — Олег развернул свиток на бересте были глубоко процарапаны рунические знаки. — Здесь сказано, что ты должен безотлучно находиться при княжиче Игоре и безоговорочно подчиняться мне.

— Я повинуюсь, конунг.

— Наши отцы когда-то правили Новгородской Землей под рукой Рюрика. Ты не простой воин и даже не боярин. Ты — второй человек после меня.

— Но я отвечаю за княжича Игоря.

— Мы доставим его в тайное место и вернемся вместе в Старую Русу. Это улажено с Рюриком.

— Но я нужен княжичу…

— Ты нужен мне! — повелительно перебил Олег. — Мне нужна твоя десница, твоя отвага, твоя верность и твоя клятва Рюрику.

— Но конунг…

— Мы пойдем на Киев, как только вскроются реки. Там, в Киеве, будет отныне стол великого князя Игоря, только так ты исполнишь волю Рюрика. — Олег захлопнул ларец, отнес его на место. — Ты помнишь клятву? Повтори.

Сигурд медленно повторил клятву, тщательно выговаривая каждое слово. Олег внимательно выслушал ее, долго молчал и неожиданно усмехнулся:

— Рюрик тоже испытывал боль, когда принимал твою роту. Может быть, даже большую боль, чем досталась тебе. Он спешил. Очень спешил, иначе не допустил бы ошибки. У тебя обязательно должны быть внуки, Сигурд. Обязательно. Только они могут разрубить наши узлы.

— Я не понял твоей речи, конунг.

— Пора отдохнуть. Завтра — пиры и бои. А потом я найду тебе знахаря для твоей десницы. Эй, гридни![5]Проводить моего названого брата в опочивальню!

4

На следующий день начались празднества в честь приезда высоких гостей, и тут Сигурд был бессилен: русы чрезвычайно любили веселиться по любому поводу, будь то свадьба или тризна. Хоромы конунга Олега строили славяне по своему образцу: срубовые, трехклетевые, с верхними открытыми сенями. Оттуда был счищен снег, на настил уложены ковры, и полотнища их свешивались через перила на площадь. Центральная часть была предназначена для конунга, его гостей, бояр и приближенных; женщины с княжичем Игорем и мамкой-кормилицей располагались в левом крыле. Перед гостями стояли накрытые столы с яствами на серебряных и золоченых блюдах, было много заморских вин, славянских медов и особо выдержанного пива. Сигурд вырос в аскетической обстановке варяжской дружины — Рюрик не любил пиршеств и жил весьма скромно — и варварская пышность застолья его смущала. Но Олег был предупредителен и заботлив, гридни — молчаливы и услужливы, знатные русы обращались к гостю с подчеркнутым уважением. Он сидел одесную конунга, на самом почетном месте, но обратил внимание, что кресло ошую Олега оставалось пустым и никто на него не претендовал. «Да, у него же — приемыш, — вспомнил он. — Неужто мальчишку за стол бражничать посадят?…»

Когда все расселись, а гридни наполнили кубки, на площадь вышли воины, встав по четырем сторонам так, что очищенная от снега площадка оказалась в центре. Олег с кубком в руке поднялся с кресла.

— Отважные воины, ваш конунг приветствует вас! — громко сказал он. — Первый кубок я пью за нашего гостя, великого воина и моего названого брата Сигурда! — Он залпом выпил вино и, размахнувшись, бросил тяжелый кубок в центр площади. — Вот награда первому победителю!

— Мне очень лестно, но я питал надежду, что первый кубок ты поднимешь за здравие княжича Игоря, конунг, — тихо заметил Сигурд.

— Чтобы все знали, что единственный сын Рюрика в Старой Русе? — Олег усмехнулся. — Честь — по месту и времени: здесь много новгородцев.

— Прости, конунг, я не подумал.

— Смотри, они пошли! — радостно воскликнул Олег.

Из-за спин воинов с разных сторон площади вышли два отрока в глухих шлемах, скрывавших лица, в одинаковых кольчугах, с учебными мечами. Тот, что появился с левой стороны, был тонок и строен, а шлем его украшали перья, окрашенные в синий цвет — цвет Дома Олега.

— Твой приемыш, конунг? — сообразил Сигурд, припомнив мимолетную встречу на охоте.

— Я сам учил его бою, — с каким-то торжествующим удовольствием промолвил Олег. — Если победит — получит кубок, если проиграет — уйдет на женскую половину.

Воины стали размеренно бить мечами по щитам, и под этот тяжкий равномерный звон противники начали медленно сближаться. Сигурд внимательно наблюдал за ними, отметив про себя, что соперник приемыша конунга выше, плотнее, шире в плечах и явно сильнее. «Пировать пареньку на женской половине…» Он едва подумал об этом, как правый сделал стремительный выпад, но Сигурд подивился не выпаду, а ловкости, с которой ученик Олега отпрянул в сторону, сразу оказавшись за спиной нападающего. Тому пришлось спешно разворачиваться, вновь готовиться к атаке, а гибкий паренек крутился перед ним, и синие перья задорно подрагивали на его шлеме.

— Ловок, — отметил он, когда паренек с легкостью ушел и от следующего выпада.

Олег самодовольно хмыкнул, продолжая наблюдать за боем, и Сигурд поразился теплой нежности его глаз. Он не привык к этому: Рюрик был суров и сдержан и, как вдруг подумалось Сигурду, вряд ли вообще когда-нибудь испытывал нежность. А бой тем временем продолжался, широкоплечий отрок атаковал беспрестанно, но всякий раз его меч находил пустоту. Тяжко грохотали мечи воинов, бивших в щиты.

Наконец атакующий сообразил, что гибкий соперник намного превосходит его в ловкости, и попытался изменить навязанный ему бой. Неожиданно он прибег к ложному выпаду, задержав меч на замахе, и тотчас же паренек нырнул под зависший меч, нанеся удар по кольчуге и сразу отпрянув в сторону. Пожилой боярин, судивший поединок, поднял руку, смолк звон щитов, и противники прекратили бой.

— Наполнить кубки, — приказал Олег. — За первый удар!

— Сколько их нужно для победы? — спросил Сигурд.

— Три или выбить оружие. Но сейчас смотри внимательно, — Олег улыбнулся. — Я много потратил времени на один прием.

По его сигналу бой начался снова, и более крупный соперник пошел в отчаянную атаку, стремясь отыграть пропущенный удар. Воспитанник Олега легко ушел от двух выпадов, а во время третьего только отклонился и неожиданно с силой ударил противника снизу вверх по рукояти меча. Раздался звон, блеснули искры, и меч соперника, вырвавшись из его руки, отлетел в сторону.

— Победа! — вскочив, торжествующе крикнул Олег. — Слава великому Перуну!

— Слава! Слава! Слава! — потрясая мечами, трижды прокричали воины.

Победитель поднял брошенный конунгом золотой кубок, взошел на сени и молча протянул приз Олегу. Конунг лично наполнил его вином.

— Тебе пить не полагается, — произнес он. — Пожалуй нашего гостя своим вином.

Победитель поставил полный кубок на стол, расстегнул застежку шлема, двумя руками снял его, и волна длинных светло-русых волос обрушилась на кольчугу.

— Моя воспитанница Неждана, дочь великого новгородского витязя Вадима Храброго, — с официальной торжественностью объявил конунг. — Пожалуй нашего гостя, Неждана.

Неждана бережно подняла кубок. Сигурд смотрел на нее в полном онемении: столь неожиданным было мгновенное превращение ловкого и смелого турнирного бойца в статную красивую девушку.

— Его зовут Сигурд. Он — воспитанник князя Рюрика и сын Трувора Белоголового.

Руки Нежданы вдруг задрожали, и густое красное вино выплеснулось на скатерть.

5

Синие глаза не обладают способностью наливаться гневом, но умеют превращаться в лед. Неждана все же протянула кубок, но Сигурд не видел его: он смотрел в две ослепительно синие льдинки, окруженные длинными густыми ресницами, и руки его еле нащупали кубок.

— Твое здоровье, — провозгласил он, Неждана молча поклонилась и торопливо сказала конунгу:

— Разреши мне надеть женский наряд и уйти на женскую половину.

— Твое место здесь.

— Позволь мне уйти, конунг. Я устала.

— Отдохни, — молвил Олег. — Тебе придется лечить нашего гостя, как только мы вернемся из поездки. Вспомни все свое искусство, его рука нужна мне. И тебе.

Неждана еще раз молча поклонилась, вышла, и Сигурд не видел ее за все три дня праздника, застолья и турниров. А видеть хотел, так хотел, как никого и никогда до этого. И на третий день спросил:

— Ты запретил появляться своей воспитаннице, конунг?

— Она будет врачевать твою руку и сейчас готовит мази и снадобья.

— Кажется, ей не по душе это занятие.

— Рюрик убил ее отца Вадима Храброго мечом твоего отца Трувора Белоголового. Ты знаешь об их поединке?

— Князь Рюрик не любит вспоминать. Но то был честный поединок.

— Неждана уговорит свою душу, — заверил Олег. — Смотри, сейчас будет добрая сеча. — Он встал, поднял кубок. — Один против двоих до первого удара мечом, воины! Победитель будет сидеть ошую меня!

Воин, в одиночку вышедший против двоих, был в глухом шлеме, на шишаке которого веяли такие же синие перья, как и на шлеме Нежданы. Схватка была стремительной и настолько захватывающей, что зрители на сенях повскакали с мест, а воины на площади взрывались ревом при каждом удачном выпаде. Воин с перьями был высок и широкоплеч, но легок и проворен. Он довольно быстро выбил меч у одного из противников, применив тот же прием, что и Неждана, но со вторым — приземистым, кряжистым и, видимо, очень сильным и опытным — ему пришлось повозиться. В конце концов он поймал его на выпаде, с неожиданным проворством нырнув под меч соперника. Восторженно закричали воины, оглушительно звеня мечами по щитам. Победитель вежливо помог противнику подняться, обнял его и с неторопливым достоинством направился к Олегу.

— Твое место — ошую меня, — торжественно сказал Олег, встав и лично наполнив кубок вином. — Выпей во здравие нашего гостя, Перемысл!

Перемысл снял шлем. Волосы его были подстрижены по-славянски, в кружок, да и поздоровался он по-славянски:

— Будь здрав, высокий гость! — Неторопливо выпил кубок, поклонился. — Дозволь снять доспех, конунг.

— Сними и приходи. Вот твое место. — Олег указал на кресло левее себя.

Перемысл еще раз поклонился и вышел.

— Он новгородец? — с неприязнью спросил Сигурд.

— Он — мой воевода. Пятнадцати лет от роду он спас свою сестру, мать Нежданы, и привез ее к моему отцу. Ему я поручу княжича Игоря.

— Славянину доверить наследника Рюрика? Это невозможно, конунг.

— Самый надежный страж — враг твоего врага. Он воспитает змееныша воином.

— Здесь повелеваешь ты, конунг Олег, но все же…

— Ты подчинишь ему своих варягов.

— Конунг, я дал высокую клятву охранять княжича Игоря.

— И собираешься торчать в том месте, где я спрячу змееныша? Да тебя знает в лицо каждый житель Новгорода! Надо не только уметь убивать медведя одним ударом, но и уметь думать, Сигурд.

— Конунг, я чту твою волю, но согласиться…

— Здесь повелеваю я! — властно оборвал Олег. — Завтра мы вместе проводим княжича на мой тайный стан. Будешь везти его сам, сани туда не пройдут. Вместе расставим охрану и вместе вернемся. Пей, Сигурд, мы кончили этот разговор.

На другой день они выехали большим обозом. Сигурд, помня слова Олега, что сани не пройдут к тайному стану, удивился, но промолчал. Общительный и веселый Олег умел повелевать, не тратя слов, и Сигурд ощущал на себе его суровую волю. В санях ехала многочисленная женская челядь во главе с мамкой-кормилицей, их окружали варяги Сигурда, а дружинники воеводы Перемысла располагались впереди и сзади и вели дозорную службу по сторонам. Обоз долго петлял по глухим лесным дорогам, порою каким-то чудом пробираясь вообще без дорог, пока не достиг укромной поляны, где стояла приземистая изба, окруженная полудюжиной землянок, засыпанных снегом выше крыш. Из землянок вылезли воины, а из избы — их начальник в шубе поверх кольчужного доспеха. Он низко поклонился Олегу.

— Никого не заметили? Ни кривичей, ни новгородцев?

— Никого, конунг. Воины следят днем и ночью, как ты повелел.

— Однако нас никто не окликнул.

— Я знал о твоем появлении, как только разъезды Перемысла свернули в землю кривичей, конунг. Воинам приказано следить тайно.

— Спрячешь сани. Дальше мы поедем верхами.

— Будет исполнено, конунг.

Дальнейший и очень тяжелый путь Сигурд сделал, взяв младенца в свое седло. Это был путь через нескончаемые болота, не замерзающие даже в лютые морозы, а лишь подернутые тонким обманчивым льдом. Не доверяя никому, Олег сам вел их через трясины, руководствуясь лишь ему одному ведомыми знаками. Шли безостановочно от вечерних до утренних сумерек, белесых от слабого света полной луны. А пришли на сухой высокий остров, заросший ядреными красными соснами, за которыми скрывался поселок. Женщинам во главе с мамкой-кормилицей отвели крепкий просторный дом, обнесенный высоким сплошным частоколом с узкими воротами и опускающейся железной решеткой.

— Сюда ведет единственная тропа, которую, кроме меня и Перемысла, знают три человека. Они доставляют еду и мои повеления в полнолуния, потому что повороты в трясине можно угадать, только сообразуясь с луной. Сюда никто не может прорваться, ты в этом убедился. Кроме того, здесь будут Перемысл со своей дружиной и твои варяги, которым придется остаться здесь навсегда.

Все это Олег сказал Сигурду, когда женщины и княжич были размещены, остров обследован, а стража расставлена. Больше в низкой и душной землянке никого не было: Перемысл сторожил у входа.

— Это — люди князя Рюрика, конунг, — запротестовал Сигурд. — Они преданы ему…

— Вот поэтому они никогда и не покинут остров. — Олег вдруг добродушно улыбнулся. — И ты тоже разделил бы их участь, если бы я не нуждался в тебе.

В широкой улыбке конунга русов было столько уверенной беспощадности, что Сигурд угнетенно замолчал. Молчал и Олег, и они некоторое время ели молча, хотя Сигурду кусок не лез в горло. Потом Олег сказал:

— Власть — это разумная жестокость, от нее сейчас зависит безопасность змееныша. Учись властвовать, Сигурд. И доверься Неждане, она спасет твою десницу.

— Неждана, — тихо повторил Сигурд, вслушиваясь в нежное имя. — Почему ее так странно назвали, конунг?

— Ее мать не знала, что зачала ребенка, провожая Вадима Храброго в последний бой. Девочка родилась нежданно-негаданно, и я уверен, что в нее вселился великий дух ее отца.

— А ее мать? Где она?

— Ее мать? — Конунг вздохнул, горестно покачав головой, и русый чуб вздрогнул на бритом черепе. — Пять лет назад… Да, пять, Неждане тогда было десять, и я впервые стал приучать ее к мечу. Ее мать Забава отпросилась в Новгород, уж очень ей хотелось повидать родню. Мы переодели ее в русинку, она знала наш язык, но люди Рюрика все же выследили ее. Но она не призналась, что у нее есть дочь, даже под пытками.

— Конунг, ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что Рюрик жесток неразумно. Потому-то новгородцы и швырнули к его ногам ржавый обломок его собственного меча.

— Прости, конунг, если обижу, но у меня такое чувство, что ты никому не доверяешь.

— Тут ты спутал меня с Рюриком, — буркнул Олег.

— Но ты воюешь даже с рогами, со своими же братьями — русами, говорящими на том же языке, почитающими тех же богов.

— А новгородцы воюют с кривичами, хотя тоже говорят на одном языке. Роги убили моего деда, отца Ольбарда Синеуса, и попытались захватить наши земли. У нас — родовые конунги, ты знаешь, но конунги рогов добавляют к своему имени «Рог», а мы — «Ол». Ольбард, Олег… Если у меня будет сын, я назову его Ольгардом, а если дочь — Ольгой: таков родовой обычай. А кровная месть смывается только кровью, почему я куда больше доверяю славянам, в отличие от Рюрика. — Олег встал. — Однако пора почивать, Сигурд. Мы выедем перед рассветом, пока еще с топей видна луна.

## Глава третья

1

И опять Рюрик спускался по осклизлым ступеням в пыточную подклеть навстречу смраду факелов, раскаленного железа, человеческой плоти и нечеловеческим воплям. И, едва ощутив под ногами скользкий загаженный пол, увидел полураздетое женское тело, распятое на засаленных канатах, очаг, в котором калилось пыточное железо, и кривоногого, неправдоподобно широкоплечего приземистого Клеста, прозванного так за непомерно длинную нижнюю челюсть и отвратительный неправильный прикус. Он возбуждался до неистовства, до исступления во время палаческой своей работы, особенно если случалось пытать женщин.

— Ты — Забава? Забава? Забава? Знаю, знаю! Забава, вдова Вадима Храброго! Чего вопишь? Ты говори мне, говори, а то еще прижгу!

— Молчит?

— Воет, а ни одного слова, княже. Уж чем только не пытал! И батогами, и плетью, и железом. Семеро признали в ней Забавушку вдову Вадима Храброго, а я бьюсь, бьюсь. Может, язык откусила?

— Если откусит, тебе на канатах висеть.

— Не греться тебе у костров Вальхаллы, конунг Рюрик, — вдруг страшно прохрипела женщина. — Вечно бродить тебе в холоде и мраке. Устами моими говорит твой бог Один.

Забава говорила на древнегерманском, на языке русов, и Рюрик понял каждое ее слово. А Клест не понял и торжествующе засмеялся:

— Заговорила, заговорила!

— Она должна говорить по-славянски! — не выдержав, закричал Рюрик. — По-славянски, ты слышишь, палач?

— У-ууу! — зарычал Клест.

Рванулся к распятой женщине, схватил обнаженную грудь, рванул сосок зубами, замычал, затряс головой. Дико кричала женщина, билась на канатной растяжке, кровь текла по телу, а Клест, рыча, яростно грыз ее сосцы…

…Рюрик проснулся и сразу сел, и боль в спине ощущалась сейчас куда меньше тягостной боли в сердце. В четвертый раз он видел этот сон, в четвертый раз слышал слова на древнегерманском, в четвертый раз просыпался в поту и ужасе. Клест загрыз ее тогда, загрыз собственными зубами с чудовищным прикусом, но Рюрик всегда просыпался раньше ее смерти. Хотя тогда, пять лет назад, не ушел из пыточной до ее последних судорог, все еще надеясь, что она не выдержит, сознается, что имя ее — Забава, что вдова она Вадима Храброго, что… Но ни в чем она не призналась, и Рюрик до сей поры терялся в догадках, кого же по его повелению затерзал Клест: славянку Забаву, которую опознали семеро, или ни в чем не повинную русинку. Если это Забава, то почему она свободно говорит на языке русов? Прячется у Олега? А может быть, вторично вышла замуж за руса — она молода, красива, — родила ему детей, и дети, возмужав, спросят с него, где их мать. Нет, не с него — с него уже поздно спрашивать. Спросят с его единственного сына Игоря. А он отправил его под охрану Олеговых мечей.

Убить палача: он знает слишком много. Но как разговаривать с Олегом? Что ему передал отец Ольбард Синеус? Что Олег знает? Кто такая замученная Клестом женщина: русинка, неизвестная славянка или и вправду — Забава? Нет, таких мучений не выдержала бы никакая женщина, и, значит, это не вдова Вадима Храброго. И почему он, Рюрик, выкинул ее из памяти пять лет назад, а стал постоянно думать о ней только после того, как отправил верного Сигурда — в верности его Рюрик не сомневался: слишком высокой была клятва — вместе с единственным сыном к Олегу? А если та женщина все же была Забавой, если Олег знает о ее гибели в пыточной клети? Нет, Клеста, пожалуй, убивать преждевременно, Клест еще может пригодиться при разговоре с Олегом. Пусть Клест развяжет этот узел…

Правда, Олег приедет с крепкой охраной: ведь Рюрик думал передать ему золото для того, чтобы нанять большие силы и уйти подальше от Господина Великого Новгорода. Сокрушить Аскольда, посадить Игоря на княжий стол в Киеве — осенью они обсуждали этот поход. Тогда его сыну ничего не угрожало, и Рюрик хотел разгромом Аскольда укрепить могущество Новгорода, а значит, и могущество собственного княжения. Но обломок ржавого меча, брошенный к его ногам… Он постарел, он уже не держит в руках все нити, он сам, собственной волей отдал своего сына в заложники конунгу русов. А уж коли так случилось, то Клесту умирать рано. Воинов Олега в зимовье не пропустят: никто не имеет права приближаться к усадьбе без повеления Рюрика. Стража русов остановится, их конунг с отроками прибудет к нему, а стражу надо будет тайно окружить надежными людьми. Окружить и отрезать. А с Олегом говорить и говорить… Нет, заставлять его говорить. Русы болтливы, любят застолье — так пусть стол ломится от яств и вина. А Клеста оставить в сенях: он и даст ответ на главный вопрос…

В голове Рюрика путались мысли: четвертый сон путал их. Нельзя было отсылать Игоря к Олегу, нельзя было позволять палачу затерзать ту женщину до смерти. Он стал делать ошибки, громоздить их друг на друга, а когда ошибок много, они начинают множиться сами по себе, они угнетают, давят, притупляют хитрость, которую он любовно оттачивал всю жизнь. Он отдал русам в заложники собственного и единственного сына, смысл всех побед и поражений, боль всех увечий и ран. Где же выход?

Тусклый рассвет с трудом пробивался в оконце. Рюрик бесцельно бродил по остывающей избе, на каждом шагу ощущая острую боль в пояснице. Боль мешала думать, мешала найти единственный правильный выход из той сети просчетов, куда он загнал самого себя. Пустое дело выпутываться из сетей: их надо рвать. Но не было сил, была только боль. Боль в спине и путаница мыслей.

Он заставил себя одеться потеплее, приказал отроку разжечь очаг и поставить подле него кресло. А когда затрещали поленья и повеяло первым теплом, велел отроку уйти, налил полный кубок волшебного напитка берсерков и медленно выпил его до дна. Сел в кресло, укутал ноющие колени медвежьей полстью и стал смотреть в огонь. Он ждал забвения, твердо веря, что вослед наступит краткий миг ясности и прозрения и он сразу же разорвет все путы, исправит все ошибки и отринет все сомнения.

2

Сигурд жил в отведенной ему половине, окруженный гридями, общим поклонением и почетом, соизмеримым с тем, который оказывали только конунгу Олегу — наследственному владыке русов. Охрана опускала мечи к его ногам, гридни кланялись в пояс, знатные русы первыми приветствовали его, но Сигурд никак не мог отделаться от ощущения, что он — пленник. Ему предлагали заморские яства и фряжские вина, предлагали наложниц, охоту, прогулки на конях из конюшен конунга, но оставляли его наедине с самим собой только в опочивальне, за дверью которой — он знал это — стража ни на мгновение не смыкала век.

А Олега не было. Сигурд несколько раз требовал свидания с ним, но всегда получал один и тот же ответ:

— Конунг призовет тебя, когда придет время.

На пятый день к вечеру — гриди уже зажгли светильники — Олег пришел сам. Выглядел усталым и озабоченным, спросил о здоровье и о руке, угрюмо молчал, пока гридни накрывали стол.

— Значит, Рюрик требовал, чтобы я прибыл к нему не с дружиной, а лишь с крепкой охраной?

— Твоя дружина должна охранять княжича, конунг.

— Значит ли это, что змееныш для него — главная забота и главная надежда? — Олег не ждал ответа: он размышлял вслух. — Ради нее он велел спрятать Игоря и искалечил тебя. Залог велик, и князь Рюрик многим рискует. Еще раз повтори мне свою клятву. Слово в слово.

— Я уже дважды…

— Я сказал, повтори. — Олег чуть повысил голос и прикрыл глаза.

Сигурд медленно повторил клятву, тщательно произнося каждое слово. Олег кивал, повторяя ее про себя, и русый оселедец[6]подрагивал на бритой голове.

— Да, тебе надо жить, сыграть свадьбу и иметь внуков, — сказал он, когда Сигурд закончил. — Если у Рюрика надежда — змееныш, то у меня — ты.

— Что ты задумал, конунг? — тихо спросил Сигурд. — Позволь напомнить тебе, что я поклялся защищать княжича Игоря.

— Мы вместе будем его защищать, и с ним ничего не случится, пока мы живы и пока… и пока у тебя нет внуков. Я исполню повеление князя Рюрика и приду к нему со стражей, а не с дружиной.

— Ты собирал отряд, конунг?

— Русу собраться, что славянину подпоясаться, — усмехнулся Олег, пригубив кубок. — Знаешь, что говорил мой отец Ольбард Синеус? Он говорил: прежде чем сделать шаг из дома, посмотри, в какую сторону направился твой сосед. И эти дни я очень внимательно смотрел за Рюриком. Он уже понял, что попал в силки, но еще не утратил надежду разорвать их.

Сигурд слушал с нарастающей тревогой. Он искренне любил Рюрика — даже не любил: боготворил! — но его готовили в воеводы, а не в княжьи думцы, и хитрить он не умел.

— Ты хочешь помешать ему порвать силки, конунг?

— А зачем ему свобода? — вопросом на вопрос ответил Олег. — Прошлой осенью мы обсуждали с ним поход на юг, чтобы разгромить Аскольда и привезти его в цепях на Вечевую площадь Новгорода. Это была бы плата Господину Великому Новгороду за то золото, которое он даст на лодьи, гребцов и воев. Но теперь нет надежды на это золото, и из Киева мы не вернемся. Новгородцы долго считали выгоды — купцы всегда заранее прикидывают барыши. Но здесь они просчитались.

– Мы не вернемся в Новгород? — ошеломленно спросил Сигурд.

— Если возьмем Киев. Ты бывал в нем? Киев стоит много дороже этого похода.

— Киев никогда не признает тебя князем! — запальчиво воскликнул Сигурд. — Какой им смысл менять одного руса на другого?

— Они признают змееныша, — жестко улыбнулся Олег. — Еще до Аскольда киевляне принесли роту Рюрику, и я их заставлю повторить эту роту его сыну

— И, сделав это, вернешься в Старую Русу?

— Это было бы ошибкой. — Олег продолжал улыбаться. — Игорь мал, а пока он вырастет, много воды утечет в Днепре.

— Понимаю, — тихо сказал Сигурд. — У тебя может родиться сын, а у Игоря — оступиться лошадь на полном скаку. Я не смею разгадывать твоих мыслей, я обязан слышать только то, что ты говоришь. Но тебе придется сначала убить меня, конунг Олег.

— Я поведу дружины и рать на Киев, и мне нужна моя десница. Если бы не это, я поклялся бы тебе так, как ты поклялся Рюрику. Но я — конунг, и мое слово нисколько не меньше твоего увечья. Я даю это слово тебе: пока я жив, со шкуры змееныша не спадет ни одна чешуя.

— Этой клятвой ты спасаешь мою честь и мою жизнь, конунг. Моя преданность будет столь же велика, сколь велика твоя клятва.

— Кроме преданности мне нужно твое согласие. — Олег наполнил кубки густым фряжским вином. — Я знаю, ты не очень жалуешь вино, но в вине — веселье русов. Мы, как и вы, скандинавы, клянемся, вонзая меч в землю, в отличие от славян, которые кладут его перед собой. Я не требую клятвы, я хочу получить обещание, а для этого по нашим обычаям достаточно поменяться кубками и осушить их до дна. — Олег протянул кубок Сигурду. — Ты готов к обещанию?

Сигурд взял его кубок. И произнес, глядя в глаза:

— Я даже не спрашиваю, в чем оно заключается, конунг.

— Ты возьмешь в жены славянку, на которую пал мой выбор. — Олег поднял кубок. — Что ты ответишь мне, Сигурд?

Сердце Сигурда забилось стремительно и весело. Конечно, он мог ошибаться, но… Нет, он не мог ошибиться, и поэтому голос его не дрогнул:

— Я возьму в жены славянку, на которую пал твой выбор, конунг.

И выпил кубок до дна.

3

Утром пришла Неждана. Гридни загодя предупредили Сигурда, и он ожидал прихода ее, ощущая веселое биение сердца. Он первым приветствовал воспитанницу конунга русов, отметив про себя, что статной девочке равно идет как мужское, так и женское платье, хотя в женском наряде она понравилась ему больше. Неждана сдержанно ответила на его поклон, повелительным жестом указав сопровождающим ее служанкам, где поставить бадейку, от которой шел душистый парок, где — воду, а где — мази и снадобья, после чего тем же горделивым жестом отпустила всех, и они остались одни.

— Конунг повелел оживить твою десницу, витязь. Поначалу тебе будет не очень приятно, но придется терпеть.

— Я испытал свое терпение, Неждана.

В подобном ответе Сигурду совсем необязательно было прибегать к обращению. Но ему хотелось не просто отметить, что он не забыл ее имени, но и произнести его для себя: имя ласкало слух.

— Опусти руку в воду. Я буду подливать настой. Скажи, когда станет горячо.

Сигурд закатал рукав, опустил искалеченную кисть в воду. Вода была подогрета, и он не ощутил ни жары, ни холода. Неждана начала осторожно доливать дымящийся отвар, все время поглядывая на Сигурда.

— Скажи, когда станет очень горячо. Он улыбнулся:

— Пахнет мятой, тмином, кажется, медом.

— Ты разбираешься в отварах?

— Князь Рюрик обучил меня этому.

— Ах, Рюрик. — Неждана помолчала. — Ты хорошо помнишь все заветы Рюрика, а помнишь ли ты свою мать, сестру?

— Помню. — Он вздохнул. — Они умерли, когда Рюрик повелел перевезти нас в его зимовье.

— От чего?

— Не знаю. Я был еще мальчишкой.

— От колик в животе? — Неждана спросила негромко, опустив голову. — Припомни. Резь в животе, пена на губах, расширенные зрачки. Да?

Сигурд молчал. Лицо его стало суровым, резкие морщинки обозначились у крепко сомкнутого рта.

— Не помню.

Неждана выдернула из пучка сушеных трав четырехлепестковый цветок, протянула Сигурду:

— Тебя учил великий Рюрик. Припомни, как умирает человек, выпив настой песьих вишен.

— Не помню, — угрюмо повторил Сигурд. — И не хочу вспоминать. Ты пришла лечить мою десницу? Лечи.

— Не горячо? — помолчав, тихо спросила Неждана. Он не ответил.

— Вот и славно. — Неждана закатала рукава. — Сейчас придется потерпеть, витязь.

Она опустила руки в бадью и начали растирать его ладонь сильными гибкими пальцами. Сигурд чувствовал их лишь снаружи, с тыльной стороны ладони, и ему были приятны ее прикосновения.

— Ты щекочешь меня, — он улыбнулся.

— Не торопись радоваться.

Пальцы Нежданы перебрались на его сожженную ладонь, нажимы их делались все сильнее, и он вдруг почувствовал точки, в которых ее нажимы отдавались болью.

— Не молчи, — строго произнесла она. — Скажи, если больно.

— Я — воин, Неждана.

— А я — знахарь. Мне нужно знать. Здесь больно?

— Отдает в локоть. Неприятно.

— А пальцы? — Она неожиданно принялась сгибать его пальцы. — Где ты чувствуешь боль?

— Везде, — хмуро признался он.

Закончив растирать искалеченную руку в горячем настое, Неждана велела вынуть ее из бадьи. Вытерла насухо и принялась обрабатывать мазями, время от времени решительно сгибая омертвелые пальцы. Делала она это без предупреждений, чтобы он не напрягал мышцы даже невольно, и тогда боль пронзала Сигурда до плеча: левой рукой он смахивал со лба крупные капли пота.

— Говори, — требовала она. — Ты не должен ждать, когда придет боль.

— О чем?

— О чем хочешь. — Она вновь резко согнула ему пальцы, и Сигурд не удержался от стона. — Как погиб твой отец?

— Не знаю.

— А что рассказывали люди?

— Я вырос среди варягов. Они не любят болтовни.

— И все же он погиб.

— Да. Отряд попал в засаду.

— Никто не спасся?

— Князь Рюрик говорил, что все пали в бою. Отец и тридцать шесть его дружинников.

— Князю Рюрику лучше знать. Ты согласен, витязь?

— Не надо, — тихо произнес Сигурд. — Никогда не пытайся ссорить меня с моим повелителем. Я дал ему великую клятву.

— Для того чтобы ты с честью исполнил ее, я буду приходить каждое утро. Старайся держать руку в тепле. Я сейчас уйду, слуги все уберут, а ты приляг и отдохни.

Неждана помогла ему опустить рукав, завернула ладонь в ласковый куний мех, чуть поклонилась и пошла к дверям.

— Как долго ты будешь возиться с моей десницей, Неждана?

Она остановилась. Ясно посмотрела в глаза и неожиданно улыбнулась.

— Пока ты не убьешь своего шестого медведя, витязь!

Впервые рассмеялась, захлопнула тяжелую дверь, и Сигурд долго прислушивался к мягкому топоту ее легких сапожек.

От Сигурда Неждана направилась прямо в покои Олега. Стража пропускала ее, прикладывая в знак почтительного приветствия левую руку к ножнам мечей, но невидимые гридни спешили впереди по переходам. Она шла беспрепятственно, но Олег уже знал, что она идет к нему.

Когда Неждана вошла в покои конунга, двое оруженосцев помогали Олегу надевать на холщовую нижнюю рубаху легкую кольчугу. Кожаная короткая рубаха и вторая, боевая кольчуга лежали подле.

— Ты говорил, что едешь, как гость, а тебя снаряжают для битвы, — вздохнула она.

— Когда Рюрик просит приехать, никогда не знаешь, что тебя ждет. То ли заздравный кубок, то ли удар в спину.

— Не забудь выпить глоток перед застольем. — Неждана положила перед ним маленький сосуд черного стекла. — Я приготовила самое сильное противоядие.

— Что ты поняла из первых разговоров?

— Сигурд бесхитростен, как ребенок, и надежен, как меч, если меч станет любимым, конунг. Он не способен мстить.

— Да, он дал клятву.

— Но я не давала никаких клятв князю Рюрику.

— Мужчина не знает, чем занимается женщина в его отсутствие. И не должен знать.

— Ты прав, конунг. Мужчины не должны знать, что делают женщины в их отсутствие. — Неждана гибко изогнулась, на миг прижалась щекой к щеке Олега. — Не забудь сделать глоток из этого сосуда перед заздравной чашей Рюрика.

И стремительно вышла из покоев.

4

Сигурд прилег, когда шаги Нежданы отзвучали в переходах. Рука, укутанная ласковым мехом, согрелась, боль прошла, он вспоминал последние слова своего юного знахаря: «Пока ты не убьешь своего шестого медведя», улыбался, но что-то мешало той тихой покойной радости, которую искала его душа. Он упрямо твердил себе, что это — от боли, только-только покинувшей его, старался привычно отгородиться от чего-то непоправимо страшного и все время вспоминал о матери. О матери и о сестре, но больше — о матери.

А ведь он никогда не думал о ней прежде. Он никогда не представлял, как она выглядела, как говорила, даже как они возвращались в Новгород, — все вытеснил Рюрик. Давно разучившийся улыбаться великий воин, конунг варягов и князь Господина Великого Новгорода. Сигурд прямо из саней был принят в мужское варяжское братство, на следующее утро переодет в богатые одежды и опоясан пока еще детским, но настоящим мечом, одарен слугами, собаками, лошадьми и как-то очень быстро и незаметно стал общим любимцем, баловнем, звонким центром суровой военной общины. Его готовили к боям, учили управляться с конями, и учили лучшие, которых выбирал Рюрик. За двое суток санного пути он не просто переехал из полуземлянки изгнанников в княжеские хоромы — он взлетел в другую жизнь, в которой как-то само собой не оказалось места для воспоминаний ни о матери, ни о сестре, Они выпали из его существования, будто из саней на крутом повороте.

Неждана впервые напомнила ему, что и у него когда-то была своя семья. Отец, мать, сестра. О гибели отца ему сказал Рюрик, но о матери никто никогда не говорил. А Неждана рассказала так, будто видела все сама. И страшные боли в животе, и рвоту, и пену на синих губах — даже странно огромные зрачки. И он вдруг увидел свой собственный детский ужас со стороны, увидел и понял: песьи вишни. Теперь-то, обученный Рюриком, он знал, что случилось тогда, но откуда об этом узнала Неждана? Откуда?

Звон доспехов отвлек его от воспоминаний, он вскочил с ложа. Распахнулась дверь, и вошел конунг Олег в полном боевом снаряжении с мечом у пояса, но без шлема: русый чуб подрагивал на тщательно выбритой голове.

— Как первый день лечения?

— Ты ведь не доверишь мою десницу плохому знахарю, конунг.

Олег улыбнулся, и вновь Сигурд поймал в его серо-голубых глазах отблеск горделивой нежности.

— Я исполняю просьбу Рюрика: иду со стражей, а не с дружиной. Выпьем за мое возвращение, Сигурд. Если ты в нем уверен.

Он сел к столу, и тотчас же гридни внесли наполненные кубки и берестяной свиток. Олег жестом приказал им удалиться, и, пока они пятились к дверям, Сигурд занял место напротив конунга. Олег взял свиток, повертел его в руках, поднял голову, в упор глядя на Сигурда.

— От моего возвращения зависит жизнь княжича Игоря, Сигурд. Ни ты, ни кто иной не знают туда дороги.

— Ты вернешься целым и невредимым, конунг.

Олег протянул вываренную в золе бересту через стол:

— Напиши Рюрику, где я спрятал его змееныша.

— Я знаю только глаголицу.

— Которой тебя обучил Рюрик?

Сигурд молча достал нож, концом его старательно вырезал несколько слов, протянул свиток Олегу.

— «Конунг и князь твой сын и мой повелитель княжич Игорь спрятан на острове путь через болота знает только конунг Олег охрана надежна Сигурд», — вслух прочитал Олег. — Лишних слов ты не тратишь, но каждое бьет, куда надо. Кто провел тебя к Игорю? Рюриковы берсерки?

— Да.

— Где их зимовье?

Сигурд молчал. Олег улыбнулся:

— Между нами не должно быть тайн, Сигурд. Между нами — жизнь Игоря.

— На Ловати, — неохотно, приглушенным голосом сказал Сигурд и опустил голову. — Ты прикажешь убить их, но ведь они — люди Рюрика.

— Теперь я — твой конунг. А что решает конунг, не тебе знать, даже если ты и первый среди моих бояр. — Олег сказал это весомо и строго, но тут же улыбнулся и поднял кубок. — Пожелай мне, боярин, доброй дороги в берлогу матерого зверя.

— Доброй дороги и счастливого возвращения, конунг Олег.

С глухим звоном столкнулись тяжелые кубки, до краев наполненные густым вином. Оба осушили их до дна, как того требовал обычай русов, и согласно опустили на стол.

— Позволь спросить тебя, конунг. Мне известно, что мой отец Трувор Белоголовый и тридцать шесть его воев пали в битве. А что известно тебе об этой битве?

— О битве знает только тот, кто в ней участвовал.

— Но князь Рюрик говорил, что погибли все. Отец и тридцать шесть дружинников.

— А вдруг тридцать пять, а не тридцать шесть? Вдруг Рюрик просчитался?

Не дав Сигурду опомниться, Олег взял берестяной свиток и быстро вышел из покоев.

5

Мысль, что он где-то просчитался, что сам угодил в сети, которые готовил другим, не давала Рюрику ни сна, ни покоя. Теперь вечерами он пил полный кубок волшебного напитка берсерков, чтобы уснуть и забыться, но засыпал только к утру, тяжелым сном спал до сумерек и просыпался с ломотой во всем теле и внезапными судорогами, от которых корчило и подбрасывало на ложе. Заставлял себя пить молоко, чтобы поскорее вывести отраву, а к ночи снова тянулся к полному кубку, хотя понимал, что пора остановиться, пока еще есть силы и воля, пока он осознает, чем грозит ему это питье. Но был уверен, что остановится, что отмучается два-три дня, что станет прежним, не утратив хитрости и прозорливости, когда это понадобится. А понадобится — к приезду Олега, о котором его загодя известят.

Сеть легко порвать, когда видишь ее узлы и нити, а он только ощущал ее, но не видел ни в тяжком полусне, ни в муторной полуяви. В молодые годы он обладал звериным чувством опасности: легко уходил от удара меча, вовремя разил сам, слышал полет стрелы задолго до ее прилета и всегда успевал упасть на землю. А теперь все становилось неосязаемым, он не улавливал ни, концов, ни начал, путал следствия и причины и бессильно и яростно трясся изнутри, трясся и дрожал и не мог унять эту дрожь. Запоздавшее осознание того, что он навсегда потерял Сигурда, что отдал в заложники русам единственного сына, наследника, последнюю свою надежду, мешало ему понять что-то очень важное, что-то решающее. Это рождало в нем яростное берсеркское неистовство, мешающее разглядеть друзей и толкающее искать врагов. И по ночам он просеивал сквозь сито ненависти этих врагов, пока не утвердился в мысли, что враг, самый главный его враг — Олег. Конунг русов. Заставить, любыми пытками заставить Олега вернуть Игоря и Сигурда, а уж потом решать все заново. Нет, не убивать, ни в коем случае не убивать: сломать. Сломать волю, подчинить себе и уж тогда… Только бы Клест не перестарался, как с той русинкой… или все-таки славянкой Забавой?… Уж который раз снится ему пыточная клеть, а он, Рюрик, конунг и князь, так и не может понять, кого же все-таки затерзал его полубезумный кат.

«Не греться тебе у костров Вальхаллы», — прохрипела тогда на древнегерманском женщина, распятая на засаленных канатах. Зловещее, страшное пророчество. Оно подспудно жило в нем, просыпаясь в его снах, смущая душу, взывая к памяти. Но брошенный к ногам ржавый обломок его собственного меча перечеркнул сам смысл его жизни, толкнул на ошибочный путь, и теперь, чтобы переиграть судьбу, чтобы начать заново, надо ломать Олега. Он придет, а потом… потом конунгу русов придется исполнить волю князя Великого Новгорода.

Вскоре донесли, что Олег с небольшим отрядом вышел из земли русов. Доложили под вечер, когда Рюрик достаточно очнулся.

— Следить за каждым шагом. Гонцов за берсерками: пусть снимаются с зимовья и быстро идут сюда.

О берсерках он ранее не думал. Он вспомнил о них вдруг, это было озарением, и Рюрик ощутил почти позабытый подъем. Нет, Великий Один не покинул его, не лишил своих божественных милостей. Олег силен, очень силен, но измотанный Клестом дух его не выдержит унижений, которым его подвергнут берсерки. Когда-то одной этой угрозой он получил все золото, скопленное Старым финном, а теперь получит и сына, и Сигурда, и покорность Олега.

Рюрик был так доволен собственным внезапным решением, что почти без сожаления выплеснул кубок с волшебным напитком в огонь очага.

Ночью его трясло, ломало и подкидывало, но он не утратил сознания, не поплелся наливать себе новый кубок, стерпел первые муки, зная, что еще предстоят и вторые, и третьи. Берсерк — раб волшебного напитка, расплачиваясь за него судорогами, бессонницей и звериной злобой по два, а то и три дня. И он тоже не спал, лишь изредка проваливаясь в тяжкое забытье, и тогда вспоминал, как ему досталось золото Старого финна…

…Щедростью, терпением и покорностью он убедил недоверчивого финна в своей преданности. А когда стал вторым после конунга и вновь надел кольчугу, Старый сам предложил, что обучит его травам и кореньям, зельям и настоям, ядам и противоядиям. Он старательно учился, вместо того чтобы распевать песни с воинами у костров, а первый яд испытал на горбуне, точно пустив ему стрелу в могучую спину. Немые умирают молча; Рюрик терпеливо дождался, пока горбун не перестал корчиться, и пошел прямо в шалаш Старого. В тот день они взяли добрую добычу, от далеких костров доносился хохот, крики и песни, а у шалаша было тихо. Он знал, сколь точно мечет старческая рука и нож, и копье, и топор, а потому, едва раздвинув полог, молча бросился вперед, насквозь проткнув отточенным мечом впалую грудь. Тут же выдернул меч, резко, как в бою, развернулся в угол, где стоял бледный, потерявший голос от ужаса пригожий, как девушка, прислужник.

— Где Старый прятал золото?

Прислужник упал на колени, голова его тряслась, а из горла, зажатого спазмами, не вылетало ни звука.

— С меча еще капает кровь. Я буду резать тебя по кускам, пока ты не заговоришь.

Юноша молча склонил голову и вытянул шею, и Рюрик понял, что клятва, которую взял Старый финн, страшит его больше смерти.

— Нет, я не стану тебя убивать. Я отдам тебя берсеркам. Они ненавидят женщин и очень любят пригожих юношей. И ты долго будешь умирать под их вонючими телами.

— Нет! — дико закричал прислужник, отпрянув к стене. — Нет, нет!..

Он указал место, где зарыт клад. Рюрик убедился, что юноша не солгал, и в награду убил его одним ударом. Без мучений…

На третий день Рюрик окончательно пришел в себя. Затратив много сил на борьбу с самим собой, он был еще слаб, но ощущал ясность мыслей и силу воли. И готовность к встрече с тем, кто встал между ним и его сыном: с конунгом русов Олегом. Разведчики вовремя доносили о его движении, Рюрик знал, когда Олег войдет в его пределы, на каком рубеже остановят его отрад, пропустив на встречу с князем Новгорода только конунга с двумя приближенными. Остановят не силой оружия, а силой обычая: в зимовье Рюрика посторонние вооруженные люди не допускались. И войти к нему, к своему бывшему воспитателю и опекуну, Олег должен один: сопровождающие задерживались до повеления Рюрика. А еще раньше должны подойти берсерки: Рюрик ждал их вечером, но два дня шел снег, и они могли задержаться. А Клест уже изготовился, чтобы затаиться в темных сенях, как только конунг русов появится во дворе.

Но прежде чем отряд Олега добрался до внешних застав, где должен был остаться по обычаю, к Рюрику вошел старший из гонцов, посланных за берсерками.

— Конунг и князь, мы не нашли берсерков на зимовье.

— Я не понял тебя, гонец.

— Они исчезли. В зимовье холодные очаги, нет следов.

— Они улетели? Вознеслись с последним клубом дыма?

Гонец угнетенно молчал. Замолчал и Рюрик, размышляя, куда могли подеваться два десятка отборных воинов из тайного убежища, о котором вряд ли могли знать русы. О нем знал Сигурд, но Рюрик не сомневался в слепой преданности своего воспитанника. Кроме того, русы зимой бражничают, а не воюют. Значит, новгородцы?

— Ты не исполнил моего повеления и достоин смерти. Но я подожду. Возьми лучших следопытов, возьми самых чутких собак и не показывайся мне на глаза, пока не отыщешь берсерков. Ступай и найди.

Низко поклонившись, гонец вышел. А Рюрик долго сидел в кресле, пытаясь понять, куда могли подеваться берсерки и почему нет никаких следов. Русов он исключил сразу: русы зимой не воюют, да и нет им смысла ослаблять рубеж между собою и новгородцами. Кривичи? Но как они могли пробраться на Ловать через земли русов? Значит, новгородцы. Новгородцы грызут его силу. Значит, без Олега Игорю здесь не княжить: он слишком мал, а Сигурд искалечен. Но надломить Олега необходимо. Не сломать, а надломить, чтобы запомнил, кто здесь повелитель. А может быть, берсерки ушли сами? Зачем? Им не нужны женщины, а волшебный напиток — только здесь, в его зимовье. И только он, он один знает, как его готовить. Это уменье крепче всех клятв и золота привязывает к нему его берсерков, добровольно они уйти не могли, а без боя берсерки не сдаются. Тогда где же следы?

В полдень доложили, что отряд русов остановлен заставой, а их конунг с двумя отроками едет в зимовье. Рюрик приказал пышно накрыть стол и лично спрятал Клеста в темных сенях.

— Когда повелю, войдешь и схватишь. Я посажу Олега спиной к дверям.

Все было готово к приему гостя, и кресла поставлены, как указал Рюрик: у окна и напротив, у двери. Он успел занять свое, у окна, когда во дворе стража ударила мечами о щиты и первый боярин возвестил:

— Конунг русов Олег!

Боярин распахнул дверь, и в горницу, звякнув дорогой византийской броней, вошел Олег. Он был без шлема, но с мечом у бедра, как то и полагалось конунгу. У порога склонил голову, уронив русый оселедец на лоб:

— Великому князю Новгорода Рюрику хвала и слава!

— Слава тебе, конунг. Я стар и болен, не могу встать навстречу.

Боярин попятился к выходу, и Олег, ловко уступив ему дорогу, оказался уже не у двери, а ближе к середине стола.

— Садись. — Рюрик указал на кресло. — Я хочу видеть твое лицо, конунг. Расскажи мне, где мой сын Игорь и как Сигурд исполнил мое повеление.

Олег молча протянул князю берестяной свиток. И пока Рюрик читал, невозмутимо перетащил кресло к середине стола, поставив его так, чтобы за спиной оказалась глухая стена.

— Что это значит? — сурово спросил Рюрик. — Я указал тебе твое место, конунг.

— Из сеней несет смрадом полусдохшей крысы, князь Рюрик. А место знаю я один. Перечитай еще раз послание Сигурда, и твой ясный ум сделает правильный вывод.

— Где Игорь? — с глухой угрозой спросил Рюрик. — Мне не нравятся шутки, в которых нет места для моего смеха.

— Княжич на острове с няньками, мамками, твоими варягами и моей охраной. И моли богов, великий князь, чтобы с проводником не приключилось беды. Иначе твоему наследнику придется княжить на острове до конца своих дней.

Олег прекрасно понимал, как он сейчас рискует. Внезапная вспышка ярости, выкрик Рюрика — и сюда ворвутся отборные дружинники, против которых ему не устоять. Но он ехал не в гости, он ехал на поединок, а на поединки ездят побеждать. Сегодня или никогда.

— Ты мне угрожаешь?

— Кто же осмелится угрожать великому Рюрику? Это отец угрожает будущему своего единственного сына, а не я — тебе.

В самом начале их боя Рюрик получил три добрых удара, от которых не знал, как оправиться. Поэтому Олег спокойно уселся в кресло, достал черный флакон и сделал из него глубокий глоток. А когда опустил голову, увидел два бесцветных от ярости глаза. Он выдержал взгляд, который так пугал его в детстве, и тихо сказал:

— Твой сын Игорь будет княжить в Киеве, князь Рюрик, и Киев для него возьму я, клянусь памятью отца моего и твоего побратима Ольбарда Синеуса. Но чтобы исполнить эту клятву, мне нужна добрая дружина, лодьи, гребцы, лошади для береговой охраны и товары для Смоленска. А Новгород золота не даст. Может быть, нам лучше поговорить об этом?

Олег замолчал, ожидая, когда Рюрик справится с приступом гнева. Молчание затягивалось, князь судорожно пытался проглотить застрявший в горле ком: острый кадык бессильно дергался на высохшей шее.

— Твои годы ушли, князь Рюрик. На сухом дубе остался последний росток, и я дам ему жизнь. Киев принесет роту Игорю и его потомкам, а ты снарядишь поход. Мера за меру, хитрость здесь не поможет.

— Ты захватишь Киев для себя! — глухо выкрикнул Рюрик

— Я поклялся памятью своего отца. Большой клятвы не требуй: я — не Сигурд, я — конунг, князь Рюрик. Тебе придется оплатить своим золотом княжение своего сына.

И снова наступило молчание. Князь считал пропущенные удары, кадык по-прежнему бессильно дергался на тощей шее.

— Обломок ржавого меча! — вдруг хрипло засмеялся князь. — Это ведь я — обломок ржавого меча. Ты увел моих берсерков?

— Они перешли Ловать и тем нарушили границы земли русов.

— Вот к чему мне были посланы вещие сны. Это меня распяли на канатах в пыточной клети, конунг.

— Кстати, о пытках, князь Рюрик. Прежде чем мы поднимем кубки согласия, я хочу услышать вопли твоего ката. Пусть его медленно забьют под этим окном. Потом я выйду посмотреть, что от него осталось.

.— Старость — время платы, — задумчиво, сказал Рюрик. — Я принимаю твою клятву, конунг, и выполню твои условия.

— Игорь будет княжить в Киеве. — Олег выделил каждое слово.

— Эй, кто там! — помолчав, вдруг громко выкрикнул Рюрик.

Вошел боярин, прикрыв за собою дверь.

— Там, в сенях, Клест, — тихо промолвил князь. — Схватить тотчас и забить до смерти под этим окном.

Сухой старческий перст уперся в низкое оконце.

## Глава четвертая

1

За все свои пятнадцать лет Неждане ни разу не приходилось столько размышлять, сколько в последние дни. Родившись в осиротевшей семье вдали от родного города, она не испытывала никаких неудобств, став воспитанницей самого конунга русов. У нее была не только послушная челядь, не только полная свобода и даже не только подружки, которыми она, любимица Олега, верховодила, как хотела, но и воспитатели, наставники и учителя, с детских лет готовившие ее к осознанному существованию на самой вершине племенной власти. Она понимала, к чему обязывает выпавшее на ее долю положение, старательно училась, знала три языка, умела читать и писать по-славянски и по-византийски, врачевать раны, петь, танцевать, вести застольные беседы на пирах, до которых русы были весьма охочи. Девичья сущность ее натуры была отлично подготовлена к женской жизни, но ее воспитателю и повелителю этого оказалось мало. Олег еще не достиг возраста, при котором родовой обычай разрешал ему обзавестись семьей — конунги русов получали это право после двадцати пяти лет, — но тяга к отцовству уже проснулась в нем и, как у всякого мужчины, воплощалась прежде всего в будущем сыне. А судьба одарила воспитанницей, в которой он не чаял души, но упрямо считал, что такой подарок следует усовершенствовать.

В пять лет Неждану впервые одели в мужское платье и посадили на коня. Конунг Олег вел коня под уздцы, дядя Нежданы Перемысл на всякий случай шел рядом, и конь с ребенком в седле прошагал, как и полагалось, круг во дворе под восторженные крики бояр, старших дружинников, их жен и детей. Забаве совсем не нравилась эта причуда Олега, но маленькая Неждана, крепко вцепившись в лошадиную гриву, так весело и громко хохотала, что все страхи были тотчас же забыты.

— В Неждану вселился великий дух ее отца, — сказал на пиру, устроенном в честь посажения на коня, довольный Олег.

Куклы и прочие девичьи радости были забыты. Каждое утро Неждану одевали мальчиком, и она попадала в руки опытнейших дружинников. Два часа ее учили верховой езде, стрельбе из лука, метанию дротиков; затем служанки купали ее, наряжали в девичье платье, и начинались занятия домоводством и пением, танцами и языками. В десять лет Олег опоясал ее специально откованным мечом и сам провел с ней первый учебный бой. А в начале зимы этого года Неждана тайком от воспитателя и покровителя отправилась на охоту, мечтая удивить конунга первым медведем, убитым при ее участии. Но привезла только медвежонка, от которого поначалу отказывалась, а потом привязалась к нему.

Неждана с детства слышала о Сигурде, потому что его имя прочно связывалось с Трувором Белоголовым. Она считала его кровным врагом вовсе не из-за того, что мечом Трувора был сражен ее отец: конунг Олег растолковал ей, что правила поединка не были нарушены, хотя ее женская сущность противилась мужским представлениям о чести. Но Трувор Белоголовый был лично повинен в убийствах новгородцев, в пытках и казнях родственников и друзей ее отца. Черная тень этого злодейства падала на Сигурда, и с этим ничего уже нельзя было поделать. Между молодыми людьми существовала непреодолимая стена еще до их первой встречи. Существовала, как данность, не ощущать которую в последнее время ей стало невмоготу.

«Как схожи наши судьбы, — думала Неждана, без сна ворочаясь на ложе. — И моего, и его отца убил один и тот же человек: князь Рюрик. И наших матерей убил тот же Рюрик. Мы оба — любимые воспитанники великих воинов. Сигурд подарил мне медвежонка, а я спасаю его десницу. Но что, что же мне делать? Признаться конунгу, что мне нравится сын Трувора Белоголового? Но ведь он немедленно отправит Сигурда в болота к княжичу Игорю. Немедленно лишит его всех своих милостей, а меня запрет в женских покоях. И Сигурд останется калекой на всю жизнь…»

Она появлялась у Сигурда ежедневно в один и тот же час. А он знал этот час по возникающему вдруг беспокойству, из-за которого ничего не мог делать и бестолково мыкался из угла в угол. Войдя, Неждана сдержанно приветствовала его и приступала к лечению. Прежних разговоров почти не было, Сигурд хмурился, терялся в догадках, но девушка заботливо спрашивала: «Не больно?…» — и он вновь с трудом сдерживал радостную улыбку. Он понимал, что Неждана включила его в свою, неизвестную игру, но ему пока хватало и этого.

А боли в искалеченной руке постепенно разрастались. Если раньше они вспыхивали только в каких-то точках, то теперь расползлись дальше, от точки к точке, образуя цепочку. Он посчитал это не признаком улучшения, а поводом для разговора. Неждана выслушала его и улыбнулась. Впервые с того, первого Дня.

— Жила оживает, витязь. Попробуй заставить ее работать.

Неделю спустя он сказал, едва увидев ее:

— Дай твою руку.

— Зачем?

— Я прошу. Пожалуйста.

Она неуверенно протянула узкую, не по-девичьи сильную ладонь. Сигурд взял ее искалеченной десницей, с трудом — даже зубы стиснул — свел пальцы.

— Ты чувствуешь?

— Да! — не сдержавшись, воскликнула Неждана. — Мы спасем твою руку, витязь! Мы победим Рюрика!

Лицо его сразу замкнулось. Он хотел отпустить ее руку, но теперь она не отпускала его. И они стояли, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза.

— Я не знаю, что со мной происходит, — тихо сказал Сигурд. — Но я не могу нарушить клятвы, Неждана.

— Ты поклялся защищать Игоря, Сигурд. И ты с честью исполнишь эту клятву. Доверься конунгу Олегу и… и мне.

Она осторожно высвободила руку. Попробовала, не остыла ли вода, добавила горячего настоя.

— Займемся лечением.

Сигурд молча выдержал все, коротко предупреждая, когда возникала особенно резкая боль. Его мучил какой-то вопрос: Неждана чувствовала это, но не торопила его. Он спросил, когда она начала растирать кисть.

— Конунг Олег сказал странные слова перед отъездом. Он сказал, что в той битве, где пал мой отец, кто-то, возможно, остался жив.

— Может быть.

— Ты знаешь об этом?

— И ты узнаешь, когда придет время. Большие тайны требуют большого времени.

— В чем же здесь тайна?

— Отдохни. — Неждана бережно укутала его руку в меха. — И разрабатывай десницу.

— В чем тайна? — требовательно спросил Сигурд.

— А если не было никакой битвы? — помолчав, тихо спросила она.

— Но мой отец погиб!

— Мой тоже.

Неждана поклонилась и вышла из его покоев.

2

Олег лежал на месте Сигурда, но не решался уснуть, хорошо зная хитрость и лукавство Рюрика. Они пировали допоздна, князь пил мало и только темное выдержанное пиво, и все же молодой конунг опасался, что ночью Рюрик может тайно хлебнуть волшебного зелья берсерков и стать неуправляемым. Он прекрасно понимал, что пока еще не победил старого князя Великого Новгорода, а только переиграл его, что ему еще предстоит заполучить золото и доставить его в целости в Старую Русу. И не только золото, но и старшую дружину Рюрика. Не потому, что без нее он не смог бы одолеть Аскольда и взять Киев, а прежде всего потому, что оставлять за своей спиной столь мощный боевой кулак было опасно. Во время пира под дикие крики забиваемого под оконцем Клеста он начал осторожный разговор об этом, но Рюрик отделался неопределенными обещаниями.

Не спал и Рюрик. Матерый волчище и сильный молодой волчонок одинаково прикидывались спящими да и думали об одном с той лишь разницей, что конунг еще не ощущал своей победы, а новгородский князь уже понял свое поражение. Олег оказался куда умнее и способнее своего отца Ольбарда Синеуса, жадно учился у своих наставников — и у него, Рюрика, и у собственного отца, отцеживая главное, переосмысливая и приспосабливая под себя то, что могло сослужить ему службу. Рюрик учил его хитрости, ставя ее выше меча, но Олег перетряс все его заветы и извлек из хитрости расчет. Точный, тщательно продуманный расчет, исходящий из главной задачи и простейших способов ее достижения. В этом Рюрику виделся выигрыш для Игоря: дальновидный конунг вполне мог сокрушить Аскольда, захватить Киев и принудить киевлян принести роту верности его беспомощному младенцу-наследнику. Но старый князь не исключал и иного поворота: отстранения Игоря от власти, слаще которой нет в мире ничего для умного и решительного полководца. Оставалась надежда на преданность Сигурда да клятву Олега, но у Сигурда нет дружины, а в клятвы Рюрик не верил. Отдать свою старшую дружину Олегу, взяв обещание, что после захвата Киева он передаст ее Сигурду? Или оставить у себя, чтобы она грозовой тучей нависала над Старой Русой, где останутся жены и дети воинов Олега, ушедших в Киевский поход?

Вожди готовят будущие походы, прикидывая свои силы и возможности, учитывая силы и возможности противника, но никогда не могут учесть всех случайностей. А случайностью был слуховой проруб над дверью, ведущей в сени, и Клест слышал каждое слово. И когда Рюрик позвал боярина, бесшумно вышел через тот тайный ход, которым князь провел его в темный угол. Выскользнул, как крыса, и, как крыса, исчез в серых вечерних сумерках…

Боярин исполнил повеление, полученное им. Но поскольку бросившиеся в сени воины никого там не нашли, а неисполнение княжеского приказа каралось смертью, не раздумывая, указал на пожилого и грузностью похожего на палача дворового, которого и забили насмерть под указанным Рюриковым перстом оконцем. И пока конунг и князь пировали под его дикие крики, Клест выбрался из усадьбы, навсегда запутав следы.

Не подозревавшему об этом Рюрику очень хотелось тихо встать, прокрасться к поставцу, в котором хранился напиток берсерков, и сделать хотя бы глоток, но он сдерживал себя. За это желание завтра пришлось бы расплачиваться вялым умом и дряблой волей, не говоря уж о телесных недугах. Он должен думать об Игоре, обязан из всех еще оставшихся сил обеспечить ему наследственное княжение. Да и зачем ему этот постоянный соблазн, если Олег расправился с его берсерками и некого более удерживать волшебной мощью полубезумного возбуждения? Самое разумное — вылить. Вылить, и тем спасти себя. И Игоря.

Рюрик бесшумно поднялся с ложа. Было темно, и только маленькое оконце, за которым мучительно долго звучали вопли забиваемого батогами насмерть, еле отсвечивало в кромешной тьме. Но старый князь знал свою берлогу наизусть и тихо двинулся к поставцу.

— Ты о чем-то вспомнил, князь Рюрик? — тихо спросил Олег.

Рюрик дернулся, как от удара. Олег достал трут, чиркнул сталью о кремень, раздул и зажег припасенный факел. И все это время Рюрик подавленно молчал.

— Я посвечу тебе, князь Рюрик. Обуяла ночная жажда?

Желтый свет смоляного факела освещал широкую грудь конунга. Из развязанного ворота славянской нательной рубахи выглядывало кованое ожерелье тонкой кольчуги.

— Ты убил моих берсерков, — глухо сказал Рюрик. — К чему теперь волшебное питье?

— Ты прав, князь Рюрик, но подобает ли такую работу исполнять повелителю Господина Великого Новгорода? — Олег легко вскочил с ложа, открыл входную дверь. — Эй, кто там!

Два молодых воина шагнули в горницу, привычно положив десницы на рукояти мечей. На миг Рюрик представил, что ткнет сейчас перстом в Олега и воины… А где искать Игоря? И как отбиться от неминуемого нашествия русов? И что решит непредсказуемое Новгородское вече?… И молча указал на поставец.

— Вылить и сжечь, — приказал Олег, когда воины волокли бочонок к выходу. — Дверь закрыть и не входить в покои до повеления великого князя.

Воины унесли бочонок, закрыли дверь. Олег набросил шубу, принес подбитое двойным мехом корзно, протянул князю.

— Холодно.

Рюрик укутал костлявые плечи, тяжело опустился на ложе.

— Ты отдаешь приказы моей челяди.

— Я лишь исполняю твои желания, князь Рюрик.

— Ты отдаешь приказы моей челяди, и она покорна тебе, — с горечью повторил Рюрик. — Значит, я пережил свою власть.

— Твоя власть огромна, великий князь, и я позволю лишь подкрепить ее своей, — негромко сказал Олег: ему вдруг стало жаль старика. — Я посажу на Киевский стол Игоря, если будет чем оплатить поход.

— Я отдам тебе свое золото.

— И старшую дружину. Вчера ты ушел от ответа, князь Рюрик, но ведь я прибыл к тебе со стражей. Мне не отбиться, если новгородцы вздумают посягнуть на твои богатства. До земли русов путь не близок:

— Ты победил, волчонок, — горько вздохнул Рюрик — Великий Один отвернул от меня свой лик.

— Мы победим оба, когда киевляне принесут роту твоему наследнику княжичу Игорю. — Олег прошел к столу, наполнил кубки. — По обычаю русов поднимем кубки согласия, великий князь.

И почтительно подал кубок Рюрику.

3

Рюрик отдал золото и свою старшую дружину Олегу без всяких оговорок. Он проиграл поединок с конунгом, а еще раньше — с Новгородом, остался без друзей и союзников и осложнять отношения с русами более не мог. Отныне у него оставалась единственная надежда, что Олег исполнит данную ему клятву и его единственный сын и наследник вокняжится в богатом Киеве, жители которого принесли Рюрику роту на верность еще до Аскольда. Он не поддерживал связи с захватчиком, но его лазутчики, дважды в год проникавшие в Киев под видом купцов, подробно доносили о всех Аскольдовых шагах. И о казни его, Рюрика, личного наместника, и о суровости правления, которым Аскольд добивался покорности Киевского веча, и о походе на Византию ради уточнения торговых договоров. Аскольд был умен и опасен, Олегу предстояла тяжелая борьба, и теперь, когда Новгородский князь отказался от мечты быть верховным вождем огромного военного предприятия, к этой роли следовало готовить конунга русов.

Золото уже лежало в санях, стражу Олега пропустили в зимовье по повелению Рюрика, и она теперь вместе с личной охраной князя не спускала глаз с драгоценного груза. А опытный воевода Вернхир собирал старшую дружину, готовя ее не просто к сопровождению обоза, но и к переходу под руку конунга русов, что было непросто, учитывая как вольнолюбие ватаги, так и ее разноплеменный состав.

А Олег пировал. Бражничать русы любили, но не любовь к шумному застолью была главной: главным было ощущение победы, великое торжество выигранного поединка. Он ни разу не позволил себе хоть чуточку изменить меру преклонения пред старым князем и воспитателем, всячески подчеркивая уважение к нему и сурово требуя того же от всех, старался предугадать его желания, с почтением выслушивал замечания, но душа его ликовала.

Теперь они пировали вчетвером: Олег почтительно испросил разрешения, чтобы на застольях присутствовал начальник его сторожевого отряда Зигбьерн, а Рюрик на всякий случай, для равновесия повелел, чтобы к ним присоединился и Вернхир. Два дня стороны присматривались друг к другу, а на третий Рюрик, не любивший пиров и веселья, посчитал, что пора переходить к делам.

— Самые прочные лодьи строят в Новгороде, — сказал он. — А лучшие кормчие — славяне. Нам придется заручиться поддержкой новгородцев, конунг.

— Я думал об этом, князь Рюрик, но без твоей помощи мне не обойтись. Вече не станет разговаривать с моими послами без твоего повеления.

— С послами? — Рюрик усмехнулся. — С послами русов их не заставят говорить никакие повеления. Ты доставишь золото, вернешься, и мы вместе поедем в Новгород. Обещай им, что отменишь пошлину и оплатишь все расходы.

— Я исполню твое повеление, князь Рюрик.

— Это совет. — Рюрик медленно обвел взглядом примолкших воевод. — Нам нужны ваши думы, бояре.

— Я — воин, — помолчав, произнес Вернхир. — Водил славян в битвы. Храбры и упорны в сечи, но луком и копьем владеют лучше, чем мечом.

— Значат ли твои слова, Вернхир, что славян следует использовать в обороне?

— Ты мудр, конунг Олег.

— Дозволь спросить, великий князь. — Зигбьерн почтительно встал.

— Спрашивай сидя, — предложил Рюрик. — У нас пир, а не дума.

— Благодарю, великий князь. — Зигбьерн опустился на место. — Новгородцы вряд ли дадут нам свою дружину, но нельзя ли набрать лучников и копейщиков по их воле?

— Добрая мысль, боярин. Конунг Олег предложит это на вече, я поддержу его.

Так Рюрику удалось перевести раздражавшее его пристрастие русов к пиршествам в привычную для него обстановку военных советов. По молодости лет Олег мало об этом задумывался, но со свойственной ему способностью быстро улавливать новое, извлекая пользу для себя, с благодарностью поддержал старого князя. Однако совещания закончились скорее, чем он и Рюрик предполагали. Выехавший на осмотр дружины Вернхир вернулся утром озабоченным.

— Идет южный ветер, конунг Олег. Старики говорят, что он несет раннюю и бурную весну.

— Твоя дружина готова?

— Я нагоню вас в пути, конунг.

Рюрик поддержал совет своего воеводы, и Олег, срочно собравшись, выехал в тот же день, рассчитывая пересечь Ильмень по ледовой дороге.

А за неделю до выезда везучий Клест, счастливо избежавший как застав варягов, так и разъездов новгородской стражи, в густых сумерках, но в чистом поле был остановлен криком. И замер, понимая, что стрела все равно нагонит его. Уморившись бродить по снегам да лесам, он в тот вечер вышел на дорогу в надежде, что русы далеко, а конные стражники новгородцев вернулись в селенья. Но из сумерек вынырнули как раз всадники, окружили, что-то стали спрашивать. А он ничего не понимал, до смертного ужаса страшась оказаться как в руках новгородцев и варягов Рюрика, так и в руках русов. И только когда его смачно огрели мечом плашмя, испуганно забормотал:

— А вы кто? Кто?

— Мы — роги, — сказал кто-то: Клест боялся поднять голову. — С тобой будет говорить воевода Орогост. Если не хочешь, чтоб подняли на копья, отвечай правду

Крупный отряд рогов вышел для грабежа и разведки в нарушение всех традиций, поскольку роги, как и русы, зимой не воевали. Как бы там ни было, а Клест обрадовался, потому что роги были едва ли не единственным племенем, которому он не насолил.

— Конунг русов увозит золото Рюрика? — недоверчиво спросил могучий воин в черном плаще: Клест сообразил, что это и есть Орогост.

— Да, воевода, да. — Клест захлебывался словами от желания угодить, угадать, спасти себя любой ценой. — Олег и Рюрик хотят весной идти на Киев. У Олега нет дружины, только стража. Десятка три воев.

— Бруно, отвезешь эту тварь в наши земли, — Орогост сознательно говорил по-славянски, чтобы Клест понял каждое слово. — Если он послан заманить нас в ловушку, поднимешь на копья.

Олег опасался только удара спереди, рассчитывая, что тыл его прикрыт варягами Рюрика и новгородцы вряд ли сумеют незамеченными проскользнуть мимо них. Впереди лежала родная земля, но дружинники отдыхали в зимовьях, и вероятность, что либо кривичи, либо роги смогут просочиться сквозь слабые заслоны, существовала. Снег уже таял, став рыхлым и тяжелым, ни слева, ни справа ударить по нему не могли, и конунг выслал вперед Зигбьерна с двумя десятками отборных воинов, оставив десятку при себе да троих отрядив в тыловой дозор.

Перегруженный обоз двигался медленно, полозья проваливались, и сани — по совету Рюрика он взял новгородские пошевни, обшитые лубом и приспособленные к рыхлому снегу, — ползли днищем по дороге. Рюрик и это учел, дав запасных коней, но приходилось часто останавливаться, чтобы перепрягать их. Вокруг лежала тихая безмятежная гладь, но теплый ветер упруго бил в лицо, и Олег понимал, что Вернхир был прав. Навстречу шла весна.

Из-за этого ветра он и не расслышал ни шума, ни звона мечей позади. Услышал далекий крик, оглянулся, увидел тяжко скачущего всадника и тут же, не раздумывая, приказал отроку:

— Зигбьерна сюда. Быстро!

Отрок помчался вперед, когда раненый воин достиг обоза и, упав на шею взмыленного коня, прохрипел:

— Роги, конунг…

— Сани поперек! — крикнул Олег. — Выпрячь лошадей, оставить проход для Зигбьерна. Рубите упряжь, если не успеете!

Он ни о чем более не спросил дружинника, да тот и ответить не мог, потеряв сознание. Надо было во что бы то ни стало сдержать рогов до подхода головного отряда, и, вырвав меч из ножен, конунг поскакал навстречу нападавшим. Десятка воинов его личной охраны последовала за ним, обозники спешно разворачивали тяжелые сани, а впереди уже показались роги: их черные доспехи отчетливо вырисовывались на синеватом мартовском льду. Олег жестом остановил дружинников.

— Трое в ряд. Сталкивайте крайних с дороги, чтоб увязли их кони. Я буду держать среднего.

Он выдвинулся вперед, образовав клин. Роги приближались быстро и с ходу могли рассечь, сбросить его десятку в глубокие рыхлые снега. Олег вовремя сообразил это, сказал, не оглядываясь:

— Ставко, лук не забыл?

— Я — славянин, конунг. Стрелы наши весело поют.

— Уложи первого коня. Коня, понял? Он должен рухнуть под копыта.

— Я и второго успею, конунг.

Стоявший за Олегом дружинник, кинув меч в ножны, перебросил поудобнее колчан, достал из-за спины лук Над самым ухом Олега с резким шорохом пронеслась стрела, почти сразу же за ней — вторая: Ставко стрелял быстро и по ветру. Было видно, как передовые роги вскинули круглые щиты из липы, обтянутые бычьей кожей, усиленной многочисленными железными бляхами. Но ловкий лучник бил не в них, а в скачущих коней, и первый уже рухнул на бок, сломав весь строй. Натыкаясь друг на друга, всадники изо всех сил сдерживали лошадей. И тут же забился правый, занося круп, отступая в снег и глубоко проваливаясь в нем.

— А отец пенял, что славян в дружину беру, — усмехнулся Олег. — Молодец, Ставко, не забуду. Ухо только не прострели, серьга в нем дедовская.

Третий конь рухнул на дорогу, придавив всадника. Задние уже спешились, мечами добивая бьющихся на снегу лошадей и растаскивая их в стороны.

— Стрелы кончились, конунг, — вздохнул Ставко. — Не для боя брал, по привычке.

— Время выиграл, и слава тебе. Сейчас я их воеводу на поединок вызову. Пока биться будем, Зигбьерн подойдет.

Олег не успел тронуться с места, как с двух сторон его коня схватили под уздцы крепкие руки дружинников.

— Конунг, — почтительно, но твердо сказал тот, что был справа. — Мы принесли тебе роту, что погибнем раньше тебя.

— Трусом меня считаешь? — вскинулся Олег.

— Вещим, — весомо произнес немолодой дружинник. — Тебе, конунг, на Киев полки вести.

Пока они говорили, стоявшие позади воины тихо объехали их, и Олег неожиданно обнаружил, что стоит уже позади собственной охраны.

— Ты посмел указывать мне, Кари?

— Рогов ведет Орогост, я узнал его по черным перьям, конунг. Когда мы умрем, ты вызовешь его на поединок. Можешь меня казнить, но ты сам отбирал свою охрану. Смотри, конунг, они пошли. А мы будем стоять. Твой меч — последний в этой сече.

Топот коней спереди вдруг стал затихать, дробиться, перекрываться каким-то иным шумом. Олег оглянулся: сзади на крупной рыси шел его головной отряд.

— Пропустить Зигбьерна!

Миновав Олега, Зигбьерн не стал придерживать коня: он видел, что коней придерживают роги. И с разгона врезался в их ряды.

Это была тяжелая сеча: рогов было больше и сражаться они умели. Рыхлые снега не давали возможности обойти, но роги меняли свои уставшие тройки, а русам менять воинов было не на кого. Противник медленно теснил стражу Олега к саням, и сам конунг уже вступил в бой. Он видел Орогоста, кричал ему о поединке, но лязг стали, конское ржание и рев десятков глоток заглушали все. Он прорвался к Орогосту, когда русов уже прижали к обозу. Прорвался, обменялся несколькими ударами и первым увидел позади атакующих суровых варягов Вернхира.

Удар варягов был стремительным и жестоким. Роги не ожидали его, не могли развернуть коней; варяги рубили их сзади, схватка была короткой, и лишь немногие из черных всадников сумели уйти, увозя с собой раненого Орогоста.

— Ты успел вовремя, Вернхир. — С Олега уже сняли шлем и византийскую броню; он умывался в тазу, растирая лицо и шею талым снегом, а кисть его левой руки нестерпимо болела, распухая на глазах. — Пошли гонца к князю Рюрику. Роги знали, что мы везем. От кого они могли об этом узнать?

4

Пальцы начали сгибаться по его желанию, Сигурд чувствовал их, шевелил ими, когда хотел, но сила еще не приходила. Он уже держал меч, но понимал, что меч из его десницы способен выбить даже подросток.

— Сила вернется, витязь, — успокаивала Неждана. — Только не торопи ее. На все нужно время.

Она по-прежнему со строгой регулярностью приходила каждое утро, разогревала кисть его в горячих настоях, растирала мазями, укутывала в меха. Но была сдержанна, говорила только о самом необходимом. Сигурд чувствовал, что девушку что-то угнетает, но на его осторожные расспросы Неждана не отвечала, и он терялся в догадках. И многие часы упорно покорял оживающую десницу.

Чем меньше дней оставалось до возвращения Олега, тем все молчаливее и сдержаннее становилась Неждана. Впервые в жизни она боялась свидания со своим воспитателем, потому что ей упорно казалось, что конунг, убедившись в ее успехах, повелит прекратить дальнейшее лечение, а то и отправит Сигурда на остров для охраны княжича Игоря. И сразу кончатся их встречи, к которым она не только привыкла, но уже и ждала их, едва успев расстаться.

— Ты молчишь, — сказал Сигурд. — Ты совсем перестала со мной говорить.

— Я велю подобрать тебе легкий учебный меч. — Неждана продолжала растирать его кисть, не поднимая глаз. — Спустись в оружейную, когда пройдут все боли. Пора приучать десницу.

Сигурд надеялся, что Неждана придет тоже, но в тот день она не пришла. Был только молчаливый гридь, умело подставлявший липовый щит под удары. Меч слушался плохо, при замахе выворачивал кисть, при ударе вырывался из пальцев, но Сигурд упрямо отработал часа два: уж очень ему хотелось обрадовать своего знахаря. Но приучать то ли меч к руке, то ли руку к мечу было невесело, и он старался думать о том дне, когда сможет предложить девушке учебный поединок.

Неждана появилась лишь на третий день. На ней была женская одежда, и Сигурд с грустью понял, что меч она в руки не возьмет. Неждана молча посмотрела на его выпады и удары, потом вдруг жестом остановила их, тут же указав гридю на дверь. Сама подала Сигурду полотенце и питье, сказала негромко:

— Завтра конунг будет здесь.

Он пил и поэтому промолчал, прикидывая, как это отразится на их встречах.

— Не гневи его, — вдруг со странной мольбой прошептала она. — Очень прошу.

И вышла.

С утра в покоях, во дворе да и во всей усадьбе поднялась суета, и Сигурд понял, что конунг совсем близко. Неждана не появлялась, но он на ее приход и не рассчитывал: слишком велика была ее роль в этом доме. Пополудни забегали, зашумели, а затем воины стражи ударили в щиты, и Сигурд понял, что Олег вернулся. Вернулся с большим запозданием, когда осели снега, потекли ручьи и лед на реках и озерах стал отходить от берегов. «Не гневи его», — сказала Неждана, умоляя и страшась чего-то. Он не понимал, чего ей, любимице Олега, бояться, но из покоев тем не менее не выходил, ожидая, когда повелят, и тоже чего-то безотчетно опасаясь. «Может быть, Олег убил князя Рюрика?» — порою думалось ему, но он гнал эту мысль не потому, что она означала и его смерть, и смерть княжича Игоря, а потому, что не мог себе представить, что человек, в глазах которого он так часто видел сияние нежности, может поднять руку на старого больного воина, своего воспитателя и побратима собственного отца.

Пригласили на пир. И с приглашением пришел не гридин и даже не боярин, а сам Ольрих. Близкий родственник конунга, который, правда, как успел отметить Сигурд, всегда сидел не в ряду с Олегом, а позади, за его спиной.

— Конунг русов приглашает тебя, названого брата и боярина, пестуна княжича Игоря, поднять кубок возвращения в большой трапезной!

Все выглядело чересчур торжественным и необычным, и неясная тревога Сигурда от этого не стала меньше. Он столь же торжественно поблагодарил Ольриха, надел приличествующую случаю одежду и, подумав, пристегнул меч, которым его опоясал Рюрик. Это было вызовом, но его приглашали как воспитателя Игоря, что, по крайней мере, объясняло, с чего это он явился на пир с оружием. Кроме того, это могло сразу прояснить обстановку.

В переходе его ждал сам Ольрих. И это значило многое, тем более что родственник конунга ничего не сказал, а только удивленно поднял рыжие брови. И пошел вперед, приволакивая ногу и раскачиваясь, как раскормленная утка. Он родился таким, а потому рос без славы, управляя Старой Русой и челядью. Стража у дверей трапезной тоже изумленно посмотрела на Сигурда и наверняка отобрала бы столь неуместный при застолье меч, но он шел с самим Ольрихом, и воины лишь почтительно приложили левые ладони к ножнам мечей.

Шагнув в трапезную, Сигурд сразу увидел Олега во главе стола. Низко поклонился ему и сидящим боярам, сказал приличествующие слова и замер, ожидая, где укажут место. Рядом с конунгом стояли два кресла с более низкими спинками, но в левом сидел незнакомый Сигурду дружинник, а правое было свободно. Он бросил взгляд вдоль стола, успел отметить всех приглашенных — сурового, уже немолодого Хальварда, хитрого, трижды проникавшего под видом купца в Киев Годхарда, могучего Гуннара из страны ливов, всегда спокойного, рассудительного Ландберга, жестокого в сечах Хродгара, любимца Олега Зигбьерна со свежим — чуть кровь запеклась — шрамом на щеке, улыбнулся Вернхиру, подивившись, как он то здесь очутился. С каждым он был знаком, но для какой цели тут дружинник с постриженными по-славянски в кружок волосами?…

— Хвала и слава пестуну княжича Игоря! — провозгласил Олег, и пирующие хором подхватили приветствие. — Твое место одесную меня, Сигурд.

Сигурд поклонился и пошел к свободному креслу, ощущая, что вежливо примолкший стол с удивлением и неодобрением смотрит на его меч. Олег поймал эти взгляды и улыбнулся:

— В мече Сигурда две правды, бояре и вожди. Он есть знак для всех, что власть над ним принадлежит только княжичу Игорю, а для меня, что лечение десницы идет ему впрок.

Только подойдя ближе, Сигурд заметил, что левая рука Олега лежит на колене, заботливо укутанная в мех. И спросил:

— Что с твоей шуйцей, конунг?

— Меч Орогоста раздробил мой щит, как глиняную корчагу, и вывернул кисть. Орогост — великий воин, и я горжусь, что сдержал его удар.

— Ты достал его мечом, конунг, — сказал Зигбьерн.

— Я достал его мечом, но он все-таки ушел. — Олег подождал, пока сядет Сигурд. — То была добрая сеча, и мы поднимем кубки славы и в честь отчаянного Зигбьерна, и в честь отважного Вернхира. Отвага — высшая добродетель воина, но отвага вовремя — отвага втройне. — Он встал. — И первый кубок сегодня мы поднимем за твердую руку и верный глаз, которые пятью стрелами остановили рогов! Хвала и слава тебе, Ставко! Отныне ты — предводитель всех моих лучников.

— Хвала и слава! — хором провозгласили именитые воины, дружно встав из-за стола.

Покраснев от смущения, молодой славянин попытался подняться тоже, но конунг остановил его. Тяжко звякнули наполненные кубки, все стали усаживаться, а Олег, улучив мгновение, прошептал Сигурду на ухо:

— Я знаю, почему ты прицепил меч. Ты не понял; что если Рюрик всегда мудрее меня, то я иногда умнее его. А вот меч тебе отныне придется носить всегда. На всех пирах, думах и военных советах.

5

На следующий день никто Сигурда с утра не беспокоил. Он робко надеялся, что придет Неждана, но все вокруг жило в шуме и заботах предстоящего похода. Кроме того, он учитывал, что девушка в первую очередь занимается сейчас лечением шуйцы конунга, что было куда более важным, чем его уже оживающая десница. И пошел в оружейную к учебному мечу не забыв опоясаться Рюриковым подарком. Да, право постоянно носить оружие досталось ему по случаю, но подобное право имел только сам конунг, и Сигурд чрезвычайно гордился дарованной ему особой честью.

А еще он хотел повидаться с Вернхиром, расспросить его о Рюрике, о доме, в котором вырос, о собственных друзьях и общих знакомых. На вчерашнем пиру он узнал, что Рюрик отдал старшую дружину Олегу, что Вернхир уже доказал свою верность конунгу русов, и понимал, сколько дел свалилось на Вернхира с размещением своих дружинников. И все же когда за его спиной глухо звякнули доспехи, живо обернулся, ожидая увидеть старого знакомого. А увидел Перемысла и не сдержался:

— Что с княжичем?

— Здрав будь, Сигурд, — по-славянски приветствовал Перемысл. — Княжич в добром здравии и в полной безопасности.

— Но ты — здесь!

— Не беспокой себя понапрасну. Мои дружинники, твои варяги и вся челядь принесли роту на верность княжичу Игорю. А я нужен конунгу, Сейчас начнется совет Малой Думы, конунг повелел тебе быть на ней. Умойся и идем. Тебе слить?

— Зачем? — искренне удивился Сигурд.

Он наполнил таз водой из кувшина, разделся, тщательно вымылся до пояса. Перемысл с улыбкой наблюдал за ним.

— Странно все-таки. И вы, скандинавы, и русы всегда умываетесь в тазу. Даже в походах. А мы, славяне, только под текущей струей. Почему так, Сигурд?

— Не знаю, Перемысл. Может, так умываются наши боги?

Одевшись, Сигурд опоясал себя мечом, поглядывая на Перемысла. Тот не удивился, но Сигурд не мог удержаться от похвальбы:

— Конунг пожаловал меня правом всегда носить оружие.

— Это — великая честь, Сигурд.

Они прошли в Думную палату, где собрались те, кто был на вчерашнем пиру: предводитель лучников Ставко скромно сидел поодаль. Кроме них здесь оказался и Донкард — старый сподвижник Ольбарда Синеуса, опытный думец, советник молодого конунга. Олега еще не было, но едва они успели сказать приветственные слова, как он вошел, кивнул думцам и сразу открыл совет. Коротко изложив предстоящую задачу — разгром Аскольда и взятие Киева, сказал:

— Пусть каждый выскажет свои думы.

Он не назвал имени, но все посмотрели на старого Донкарда. Его опыту и мудрости принадлежал запев.

— До Киева надо доплыть, конунг. Плыть через четыре земли — через кривичей, радимичей, дреговичей и савиров, которых славяне называют северянами. Кто из них друг, а кто — враг? Кривичи скорее друзья: долгих ссор у нас не было, но в их руках — волок на Днепр и починка лодий в Смоленске: две трудные остановки, которые надо оговорить. Радимичи и северяне платят дань хазарам, и, пока не возьмешь Киев, конунг, с ними придется договариваться. Да и на дреговичей тоже не следует тратить силы. О всех этих племенах надо узнать сколько можно. О чем помышляют их князья, где их дружины. Знания увеличат твои силы, конунг. И позволь совет: раздели все дела меж своими боярами и подними стяг, под которым поведешь дружины и рати.

— Он есть, Донкард: мы идем восстанавливать справедливость, — ответил Олег. — Когда-то Киев принес роту князю Рюрику, и наш стяг — княжич Игорь, а Сигурд — древко этого стяга. Поведай нам свои думы, Сигурд.

Сигурд бывал на военных советах, куда его брал Рюрик Сидел, наблюдал, учился у старших. Здесь ему предстояло дать совет конунгу, он чувствовал смущение, но знал, необъяснимо и точно знал, что сказал бы сейчас Рюрик.

— Конунг и высокие бояре, я молод и вижу только первый шаг: миновать волоки и отстояться в Смоленске. Построить большие лодьи, а не латать старые, а следующей весной…

— Ты видишь поход в два прыжка?

— Да, конунг.

Бояре приглушенно зашумели: русы привыкли к набегам, которые решались в одно лето. А Вернхир негромко произнес:

— Ты недаром просиживал штаны на военных советах Рюрика, Сигурд.

Олег поднял руку, все притихли. Хмурясь, конунг размышлял.

— Не ждать здесь, пока соберутся рати, — сказал он наконец. — Идти только с дружинами. А роги? Кто прикроет тогда Старую Русу?

— Дозволь слово, конунг. — Вернхир встал. — Отдай кривичам Изборск, они давно зарятся на него.

Для Новгорода Изборск — проклятое место, он не станет спорить. Кривичи не пустят рогов, если получат Изборск.

Одобрительный гул пронесся по палате, все заулыбались. Изборск никогда не принадлежал русам и возможность оплатить безопасность своих семей чужой собственностью всем была по душе.

— Отдав Изборск, Новгород станет укреплять Псков, — заметил Донкард. — И это на руку нам, конунг.

— Решено! — громко произнес Олег. — От моего имени в Смоленск со всеми полномочиями, свитой и дарами поедут Сигурд и Перемысл. Но не ранее чем знахарь залечит твою десницу, древко нашего стяга.

Если бы не забота о кисти Сигурда, кто знает, как бы повернулись события. Но Олег промедлил, и посольство рогов под началом Рогдира, брата конунга Рогхарда, выехало из Полоцка раньше, чем посольство русов. И спешило оно в Киев. К Аскольду.

6

Пока Орогост преследовал золотой обоз Олега да пока с двумя десятками уцелевших воинов удирал от варягов Вернхира, Бруно в целости и сохранности доставил Клеста в Полоцк. Событие не могло пройти незамеченным, и осторожный Бруно доложил о пленнике самому конунгу рогов. Рогхард пожелал увидеть его, а допросив, спрятал в собственную темницу, повелев беречь пуще глаза. Много знающий кат Рюрика мог пригодиться в борьбе с русами, которые к тому же намеревались идти на Киев. И посоветовавшись с ближними боярами, конунг тут же отправил младшего брата Рогдира к Аскольду с предупреждением о грядущем нашествии, богатыми дарами и предложением военного союза.

А Орогост все еще скакал. Удар Олегова меча не пробил его кольчуги, но грудь болела сильно, он не мог глубоко дышать, а потому часто переводил коня на шаг. Неожиданный разгром на Ильмене представлялся ему ловушкой, в которую его, опытного воина, заманил хитрый Олег, подсунув урода-новгородца. Великая обида терзала его сильнее боли, и только сладкие мечты о том, как он, Орогост, разделается с Клестом, отвлекали от горьких размышлений. Он прикажет поднять лжеца на копья, это решено, но поднять медленно, чтоб Клест весом собственного тела убивал самого себя.

Он прибыл в Полоцк вечером того дня, когда в Киев ушло посольство. Узнав, что Клест недосягаем для копий его дружинников, отпустил Бруно увесистую пощечину и пошел к конунгу Рогхарду.

— Значит, палач Рюрика не солгал: Олег возвращался с обозом, — сказал Рогхард, молча выслушав Орогоста. — Что же он вез?

Конунг рогов был немолод, рассудителен и любил размышлять вслух. Он старался предусмотреть каждую случайность, а потому не любил битв, во всех военных делах полагаясь на своего лучшего воеводу Орогоста.

— Не знаю, что он вез, а знаю, что меня заманили в ловушку. Отдай мне палача, конунг, я поклялся поднять его на копья.

— Что же Олег вез? — не слушая, продолжал размышлять Рогхард. — Предположим, Клест лжет и там — не казна Рюрика. Тогда почему появились варяги?

— Это ловушка…

Рогхард поднял руку, и Орогост примолк.

— Ловушки ставят на тропах зверя, а кто мог знать о твоей тропе? Ты обижен, Орогост, а обида — самый плохой советчик. Варяги Рюрика сопровождали золото своего конунга, но почему-то задержались, и ты вклинился между Олегом и ними.

— Варягов вел сам Вернхир. Я успел его узнать, конунг.

— Вот, — Рогхард поднял палец. — Это означает, что обоз был бесценен, а палач прав и ни в чем не повинен. Я не отдам его на твои копья, он еще пригодится.

Орогост угрюмо молчал. Он понял, что конунг прав, что Клест неповинен в его неудаче, но боль от Олегова меча не стала легче.

— Что Олег ценит выше золота, выше жизни и даже выше клятвы? Друга, жену, детей?

— Он слишком молод, чтобы быть мужем и отцом.

— Не бывает кольчуги без слабого звена, — задумчиво произнес Рогхард. — Не бывает… Пошли толковых соглядатаев в Старую Русу, Орогост, пусть вынюхивают след. Палач говорил мне о какой-то женщине — то ли славянке, то ли русинке. Может быть, о ней что-либо слышали в Старой Русе.

— Я понял тебя, конунг. Исполню немедля.

— И еще. Когда отдохнешь, подбери хороших лазутчиков и отправляйся на границу. Под Изборск, он сейчас выморочный. И пусть твои люди хватают всех русов, кем бы они ни были. Чтобы сплести веревку для Олега, нужны нити, Орогост.

А на другой день после этого разговора к Сигурду впервые пришла Неждана с мазями и настоями. И он, счастливый, под большой тайной поведал ей, что едет послом в Смоленск вместе с ее дядей Перемыслом.

— В дар мы отдадим кривичам Изборск. Неждана так сдавила ему пальцы, что он невольно охнул.

## Глава пятая

1

Растяжение у Олега прошло быстро, но и во время лечения он не терял времени. Он отправил Ландберга к корелам и финнам, а Гуннара — к чуди и веси набирать добровольцев; велел Годхарду с товаром идти в Киев под видом купца, узнать там, что удастся, и срочно возвращаться. Хальвард уже рассылал своих лазутчиков к радимичам и северянам, и только Смоленское посольство застряло из-за десницы Сигурда.

— Ждите, когда Неждана даст согласие, — упрямо повторял конунг.

Обеспокоенный задержкой Перемысл навестил племянницу.

— Если бросить лечение, рука отсохнет, — твердо сказала Неждана. — Пестун княжича с отсохшей рукой — тебе нравится такой пестун, уйко[7]Перемысл?

— Мне не нравится, что теряем время. Хальвард уговорил конунга задержать Годхарда, ты задерживаешь Сигурда. А весна бурная, каждый день на счету.

Он уже собирался уходить, когда Неждана тихо спросила:

— Уйко Перемысл, верно ли, что вы отдадите Изборск кривичам?

— Кто сказал тебе об этом? — нахмурился Перемысл.

— В доме — добрые духи.

— Добрые духи разносят тайны своего конунга?

— Не сердись, уйко Перемысл. — Неждана ласково погладила его руку. — В Пскове ты спрятал единственного мстителя за свою сестру и мою мать. Если кривичи доберутся до него…

— Его никто не найдет. Он давно женат на славянке, и его давно зовут Ратимилом. Оставь все страхи. Он нанесет удар, когда конунг Олег уведет нас из Старой Русы. Не раньше. — Перемысл двинулся было к дверям, но остановился. — Конунг потакает тебе, и ты стала очень своенравной. Но запомни: я — старший твоего рода, Неждана, и я знаю имя твоего доброго духа, нашептавшего об Изборске.

— Уйко Перемысл… — Неждана вдруг начала краснеть.

— Я подумаю.

Когда Перемысл, больше озабоченный тем, что тайна совета Малой Думы стала известна племяннице, чем судьбой Ратимила, шел по переходу, его нагнал гридин.

— Конунг повелел найти тебя, воевода.

Перемысл свернул к покоям Олега, но стража сказала, что конунг в тайной комнате. Воевода знал ее. Это была не пыточная, а как бы предпыточная: здесь проводились тайные допросы. Войдя, увидел сидевшего в кресле Олега, неизвестного простолюдина перед ним на коленях и Хальварда у маленького зарешеченного оконца.

— Люди Хальварда отловили эту гадину, — брезгливо вымолвил Олег. — Это — рус, сбежавший от меня к рогам. Он расспрашивал обо мне.

— Что я должен сделать, чтобы ты простил меня, конунг? — робко вопрошал соглядатай. — Я хочу вернуться к жене и детям.

— Ты увидишь смерть своей жены и своих детей, если не скажешь, с какой целью тебя прислали, — Хальвард говорил, выделяя каждое слово. — Два дня с тебя не спускали глаз, я знаю все твои вопросы. Теперь конунг хочет услышать твои ответы. Кто тебя послал в Старую Русу?

— Никто. Я… Я сбежал от рогов. Я тосковал по семье.

— И за два дня ни разу не спросил, живы ли твои дети. Так кто же тебя послал? Ты знаешь, что третий раз конунг не спрашивает, дальше спрашивает палач.

— Орогост, — тихо признался перебежчик, опустив голову.

— Что ты должен был выведать?

— Не пропадала ли пять лет назад славянка или русинка и как ее имя.

— Откуда роги знают, кто у нас пропал пять лет назад?

— Не знаю. Клянусь Перуном, не знаю. Говорили… Дружинники Орогоста говорили, что к рогам перебежал палач самого Рюрика. Они хотели поднять его на копья.

— За что же они хотели поднять на копья перебежчика?

— Слышал, что он заманил их на Ильмень под мечи варягов.

Олег и Перемысл переглянулись. А Хальвард спокойно вершил привычное дело: допросы лазутчиков и пленных.

— Но так и не подняли?

— Конунг Рогхард запретил его трогать.

— За какую услугу?

— Не ведаю. Знаю, что… — перебежчик замолчал.

— Что ты знаешь?

— Из Полоцка в Киев ушло посольство во главе с самим Рогдиром. И еще… Я буду жить?

— Ты не на торгу. Ты — у конунга русов, которому изменил. Твоя смерть может быть либо мучительной и медленной, либо скорой и безболезненной. Выбирай.

По лицу перебежчика текли слезы. Он боялся пошевелиться, боялся утереть их. Но молчал.

— Выбирай, — сурово повторил Хальвард. — Третий раз конунг не спрашивает никогда, ты знаешь наши обычаи.

— Я должен был выведать, кто конунгу Олегу дороже всех.

— Увести, — приказал Олег. — Приковать к стене, не спускать глаз.

Хальвард позвал стражу, ушел лично удостовериться, как будет исполнено повеление. Конунг и Перемысл остались одни.

— Рогхард хочет схватить меня за сердце, — угрюмо сказал Олег. — Проверь окружение Нежданы и усиль ее стражу.

— Будет исполнено, конунг. — Перемысл помолчал. — Неждана знает о твоем повелении отдать Изборск кривичам.

— Я и не думал, что дело сладится так быстро. — Олег неожиданно улыбнулся. — Ты принес мне добрую весть, Перемысл. Запрети ей охоты и дальние прогулки.

— Она строптива и своенравна, конунг.

— Моим именем.

Вернулся Хальвард. Доложил, что лазутчика приковали к стене в пыточной подклети, вновь отошел к оконцу. Олег долго молчал, размышляя. Потом сказал:

— Пошлешь в Киев самого надежного из своих людей. Он должен убить Рогдира даже ценою собственной жизни. Только это может разрушить союз Аскольда и Рогхарда.

— Я разрушу его, конунг.

— И еще. Сигурд слишком юн, чтобы служить послом. Но я не меняю своих решений, и с посольством он поедет. Изыщи способ, Хальвард, задержать его в пути с каким-либо поручением, не обидным для его чести. Моим послом будет Перемысл.

2

Бурная весна всегда бодро влияла на Рюрика. Угнездившаяся в нем с отроческих времен привычка, что с весны начинается жизнь воина, не оставила его и ныне. Он чувствовал знакомый прилив сил и жажду деятельности, и даже боли в спине и ломота в суставах не то чтобы оставили его, но помаленьку исчезали, отступали в глубину, затаивались до глухой осенней поры, когда дружинники расселялись по зимовьям и становищам, лодьи вытаскивали на берег и все замирало в безлюдье и тишине. Птицы отлетали на юг, звери уходили в чащобы, и он, князь Новгорода, покидал Городище, где обычно стоял с дружиной, перебираясь в глухую укрепленную усадьбу.

Он построил это Городище после убийства Трувора Белоголового. Хорошо запомнив внезапный бунт новгородцев под началом Вадима Храброго, Рюрик не рисковал более: он вообще стремился не повторять собственных ошибок. И договорился с Новгородом, что князь отныне будет стоять с дружиной не в самом городе, а в укрепленном Городище, а в Новгород наезжать на советы, суд и расправу. И все с этим согласились, потому что раздельная жизнь устраивала как новгородцев, так и Рюрика с его мощной и хищной ватагой. За Новгородом оставалась обязанность охранять Городище в зимнее время, возвращать ему жизнь весной и особыми гонцами извещать своего князя, что все готово к переезду.

Но куда раньше этих весенних гонцов из Новгорода к Рюрику прибыл посланец Вернхира.

— Роги знали, что конунг Олег везет мое золото?

— Вернхир сказал: откуда роги могли знать, что конунг Олег везет твое золото, князь Рюрик. Так мне велено передать, и так я передаю.

— Со двора не отлучайся. Когда велю, поедешь к Вернхиру. Ступай.

«Откуда» означало «из чьих уст», и, отпустив гонца, Рюрик крепко задумался. Он более ни разу не прикасался к зелью берсерков — да у него уже не было ни зелья, ни берсерков, — весенние ветры выдули туман из головы, и князь обрел не только ясность мысли, но и память. И сейчас, оставшись один, неторопливо восстанавливал весь разговор с Олегом. Здесь нельзя было спешить, здесь имело значение каждое слово и точное время, когда это слово было сказано. Он вспомнил, как складывалась их беседа, так похожая на поединок, и в конце концов пришел к выводу, что слова о золоте для Киевского похода были произнесены в самом начале. Они уточнялись под крики забиваемого батогами палача, затем — в ночном разговоре… «Я собирался позвать ката из сеней», — вдруг подумал Рюрик и впервые вспомнил о слуховом прорубе над дверью. Именно через этот проруб он и намеревался кликнуть Клеста, но, пропустив в самом начале поединка два продуманных удара Олега, напрочь забыл об отверстии, и их разговор, конечно же, слышали в сенях. Там был боярин и… и Клест, но палача забили насмерть. Когда смолкли его крики, Рюрик и Олег вышли удостовериться. Клест был мертв, но его нельзя было узнать, потому что били не столько по телу, сколько по лицу. Расчетливо — по лицу: значит, это мог быть и не Клест.

Додумавшись до этого, Рюрик не стал спешить. От начальника стражи он выяснил, кто был отнаряжен в тот день, тайно допросил их и окончательно удостоверился, что уйти к рогам и рассказать о золотом обозе мог только Клест. И это испугало его: палач слишком многое знал.

Еще раз все продумав и убедившись, что случилось именно так, Рюрик повелел, чтобы боярин и двое стражей-исполнителей явились к нему.

— Ты поведал прийти, — сказал боярин: двое стражников стояли по обе его стороны; это настораживало, и голос боярина звучал напряженно. — Я пришел, конунг и князь.

Рюрик молча смотрел на него. Он не пугал: он вспоминал, как долго и как старательно служил ему этот славянин, за отвагу и дельные советы вознесенный им на вершину. Он дал ему все: власть, славу, богатство. За что же он так отблагодарил своего конунга? Перестарался, схитрив и обманув, или заранее обеспечил себе дорогу к рогам, прикинув лисьим умишком, что конунг теряет опору в дружине и в Новгороде? Впрочем, это сейчас уже не имело значения.

— Ты помнишь мое повеление схватить Клеста и забить его под этим окном?

— Да, конунг и князь.

Голос боярина дрогнул: точно так же, как и тогда, сухой перст конунга уперся в маленькое оконце. Рюрик уловил эту дрожь, но виду не подал.

— Как ты исполнил его?

— Я приказал схватить Клеста и забить его батожьем под окном. Ты сам видел, конунг…

— Кого? — Рюрик резко подался вперед. — Кого я увидел в той груде мяса? Молчишь?… У тебя есть семья, боярин. Есть дети, жена. Я не отдам твой дом на поток, а детей не продам в рабство, если ты скажешь, кого я увидел.

— Конунг и князь. — Боярин рухнул на колени. — Конунг и князь…

— Встань, — брезгливо сказал Рюрик. — Варяги умирают стоя. Или ты уже не варяг и тебя следует забить батожьем, как того… Кого?

Боярин тяжело поднялся с колен. Но молчал, опустив голову.

— Я знаю, сколь упрямы славяне. Но ты стал варягом, дав мне клятву на верность и отрешившись от племени и рода своего.

— Я только передал страже твое повеление, конунг и князь.

— Где вы взяли того человека? — спросил Рюрик стражников, — У боярина замутилась память.

— Во дворе, князь Рюрик. В сенях никого не было, и тогда боярин указал нам на твоего, дворового раба.

— Верно ли говорят стражники, боярин?

— Да, конунг. Так было, но я хотел…

— Ты опоздал с признанием, и дети твои уйдут с первым караваном в цепях. Жену я пощажу: пусть она помучается подольше без мужа, без детей и без имущества.

— Пощади, конунг! Не для себя, для детей молю о пощаде!

— Поздно. На мечи!

Воины выхватили мечи, одновременно вонзили их в боярина и подняли его дергающееся тело на вытянутых руках. Рюрик терпеливо дождался, пока боярин перестал хрипеть, и приказал:

— Бросьте у крыльца. И вернитесь. Стражники молча выдернули мечи, выволокли тело, вернулись.

— Вы оба достойны смерти за умолчание. Но если вы привезете голову Клеста, я забуду вашу вину. Ступайте, ищите и исполните.

3

С приглашением переехать в Городище прибыл не гонец и даже не посол, а сам новгородский посадник Воята. Рюрик увидел в этом добрый знак и принял посадника с честью. Когда с официальной частью было покончено, оба отпустили свои свиты и остались в застолье с глазу на глаз.

— Новгород — буйный город, князь Рюрик, — сказал посадник. — В нем иногда побеждают концы, позабывшие о началах. Те, кто навестил тебя зимой, не выражают воли лучших людей великого города.

— Обиды недолго живут в моем сердце, посадник.

Воята был значительно моложе Рюрика, но прекрасно понимал, что все наоборот. Сердце старого варяга было гнездом обид, а они покидали его долго, медленно и неохотно. Но, несмотря на молодость, посадник был весьма умен, многое знал и умел многое предвидеть. Предстоящая война с Киевом прерывала торговлю по пути из варяг в греки и грозила Новгороду большими убытками. Предотвратить ее было уже невозможно, но хоть как-то смягчить неминуемые для торгового города потери следовало: ради этого он и приехал к Рюрику лично.

— Сладкая соль Византии и горькая соль Балтики всегда спорили между собой, но судьба Новгорода решается не на улицах, где за криками и непременной дракой не слышно разумного слова. Она решается в гриднице посадника, где собираются два ста золотых поясов, представляющих весь новгородский люд, князь Рюрик.

— Мне это известно, посадник, и я сдержал свои обиды.

— Торговые гости — люди осторожные, но разговорчивые, князь. Новгород много знает, о многом шумит, но он готов приветствовать твой союз с конунгом русов.

«Мой союз с Олегом, а не с Новгородом, — отметил про себя Рюрик. — Это значит, что без платы они ничего не дадут. Ну что же, это даже лучше: плата требует больших обязательств». И сказал:

— У Новгорода — мудрый посадник. Он умеет считать завтрашние выгоды, не отказываясь от сегодняшних барышей.

— Боюсь, что сегодня потерь будет больше, чем прибыли, — улыбнулся Воята. — И главная потеря — твоя старшая дружина и все силы конунга Олега.

— Я прикрою торговый путь до озера Нево, а от рогов Новгород прикроет себя сам.

— Значит ли это, что ты, князь Рюрик, не будешь настаивать на участии нашей дружины в общем походе?

— Если Новгород не запретит своей молоди пойти с конунгом Олегом по доброй воле.

— Поглядеть мир, набраться ума да шевельнуть молодецким плечом юности только во здравие, — сказал Воята. — Хочу думать, что ты, князь, не позабудешь и о мужах, коим лето дает возможность нажить для семей хлеб на зиму. На полдень[8]путь для многих будет закрыт, а на полночь[9]не все прокормятся.

— Лучшие лодейщики, кормчие и гребцы — в Новгороде, посадник. Конунг Олег очень рассчитывает на них.

— Ударим по рукам к взаимной выгоде и закрепим добрым пиром в посадничьей гриднице.

Воята опять улыбнулся, и даже Рюрик чуть дрогнул узкими губами. Оба были вполне довольны взаимными уступками, легко и просто оговорив важные вопросы в непринужденной, почти дружеской обстановке. Новгородский посадник обеспечил добрым заработком рабочий люд города на время неминуемого разрыва торговли с югом, а Рюрик заручился моральной поддержкой богатого и влиятельного города.

На седьмой день по переезде в Городище Рюрик — в белых одеждах, без брони, шлема и оружия — переправился через Волхов и во главе торжественной процессии двинулся к круглой дубовой роще на холме, в центре которой располагалось капище Перуна. За ним следовали семеро волхвов, посадник Воята в сопровождении именитых людей — «золотых поясов» Новгорода, и толпа жителей. Был четверг, день Перуна и первое возжигание костров святилища. Рюрик чтил своего Одина, но волхвы были немалой силой, и он всегда пользовался своим правом первым принести жертву чужому богу. Это было сродни военной хитрости, которую столь ценил его собственный суровый бог.

Миновав рощу, процессия вышла на расчищенную поляну, в центре которой возвышался грубо вытесанный из цельного дуба бог-громовержец. Семь кострищ с заранее заготовленными сухими дровами окружали идола, и Рюрик остановился. Волхвы молча обогнули его, и каждый прошел к своему кострищу. Князь медленно и торжественно поднял руку, и жрецы тотчас же вздули пламя под кострами. Выждав, когда огни разгорятся, Рюрик змейкой обошел их по окружности, очистившись у каждого из семи костров, и встал лицом к Перуну.

— Великий и грозный повелитель небес, владыка громов и молний! — громко возвестил он. — Рюрик, князь Новгородский, просит милости твоей для великого города и всей Земли Новгородской. Простри могучую длань свою над городом и его силой, над мужами и женами, над семьями и родами, прикрой нас от мора, глада и пожара, защити от врагов очаги наши и корабли наши, приумножь силы наши и богатства наши, и я, князь Новгородский, воздам тебе от добычи своей. Прими с благосклонностью мой залог!

Рюрик шагнул к идолу, достал из-за пояса золотую стрелу и с силой вонзил ее в подножие столба. Отступив, низко поклонился, повернулся лицом к толпе и воздел обе руки:

— Слава Перуну!

— Слава! Слава! Слава!

Взятая князем на себя часть ритуала была исполнена. Рюрик присоединился к посаднику, стоявшему на шаг впереди «золотых поясов», наблюдая вместе с ними за жертвоприношениями волхвов. Они резали белых кур и черных петухов, гадали по их внутренностям и сжигали на кострах. Гадания были благоприятными, в чем Рюрик не сомневался: его люди заранее навестили волхвов с богатыми дарами.

4

Рюрику удалось расчистить дорогу к переговорам, и, когда в Новгород приехал Олег, «золотые пояса» не очень сопротивлялись предложенным условиям, тем более что конунг обещал трехлетний беспошлинный ввоз товаров. Городские воротилы и посадник скрепили подписями договор, новгородцы поорали, подрались и успокоились, добившись хороших заработков для лодейщиков, плотников, гребцов и кормчих, а молодежь с восторгом приняла решение о добровольном участии в походе, сулившем отаву и добычу. Ставко занимался отбором лучников и копейщиков, Зигбьерн договаривался с рабочими артелями, а посадник Воята помогал с чистой душой, очень довольный тем, что Новгород не остался в стороне от военного предприятия, сулящего огромные выгоды без всякого риска для города и его жителей.

Конунг Олег и князь Рюрик тоже имели все основания быть довольными: за спиной русов оставалась сила, что обещало спокойствие, по крайней мере, до решающей схватки за Киев. Тем временем Гуннар поднимал чудь и ливов, Ландберг отправился уговаривать финнов, а Хальвард — в этом Олег не сомневался — уже подбирал верных исполнителей для удара по союзу Рогхарда и Аскольда.

Хальвард был суров и немногословен, Давно занимаясь тайными делами Олега, он больше знал, чем говорил, всегда докладывая собственному конунгу об исполнении его повелений и никогда — о способах. У него были свои люди едва ли не во всех племенах, с которыми судьба связывала русов, он щедро платил им зачастую из собственного кармана, чтобы по возможности избегнуть посредников и не посвящать в расходы похожего на утку Ольриха, отвечавшего за казну конунга. Он полностью доверял лишь своему другу и побратиму Годхарду, посвятив только его в приказ, который отдал Олег.

— Это должен сделать киевлянин, Хальвард.

— Ты прав, брат Годхард, и у меня есть такой на примете. Отращивай славянскую бороду и придумай, как спрятать оселедец: ты поедешь в Киев с моими людьми. Они сведут тебя с киевлянином. — Хальвард достал нательный крестик и протянул его побратиму. — Он — тайный христианин и когда-то поклялся на этом кресте, что исполнит мою волю.

— Ты веришь христианам, Хальвард?

— Я не верю никому, кроме конунга и тебя, брат Годхард. Но во-первых, христианин обязан мне жизнью, а во-вторых, я знаю, как достать его жену и детей. Пришла пора платить долги — вот что ты ему скажешь, когда передашь крест.

— Если его схватят, он может признаться под пытками, кто приказал ему убить родного брата конунга рогов.

— Это — твоя заботя, брат Годхард. Его забота — нож, стрела или яд. Он — орудие, не более того. Остальное должен совершить ты, и мои люди выполнят любой твой приказ.

— Но почему ты выбрал именно христианина?

— Год назад Рогдир вырезал всех христиан в Полоцке, а их жен и детей принес в жертву Перуну. Аскольд знает об этой резне и воспримет смерть Рогдира как месть за гибель единоверцев. Око за око, зуб за зуб.

— Насколько мне известно, христиан учат смирению, брат.

— Киевлянам неизвестно об этих тонкостях. В ответ на убийство они учинят погром христиан в Киеве, причина потонет в крови, а Рогхарду останется только кровная месть за убийство посла и брата.

— Да, Аскольду не откупиться никакой вирой,[10]— усмехнулся Годхард, бережно пряча крестик. — Кстати, ты знаешь, что Перемысл занялся отроками Нежданы?

— Знаю, — помолчав, сказал Хальвард. — Пусть тебя не беспокоят другие заботы, брат Годхард.

Отроки Нежданы, в обязанности которых входили не столько ее увеселения — охоты, скачки, турниры, сколько ее охрана, в основном состояли из славян, сумевших избежать свирепых казней Трувора Белоголового. Они были врагами Рюрика, и это обстоятельство учитывал как Олег, так и Перемысл, когда организовывалась личная «молодшая дружина» Нежданы. Все были искренне преданы ей, в этом Перемысл не сомневался. Но обеспокоенный особым вниманием конунга рогов Рогхарда, все же посчитал нелишним еще раз внимательно к ним приглядеться, а заодно и усилить охрану опытными и верными людьми. Будучи человеком прямодушным, он делал это не очень умело, и если бы не тайная проверка, проведенная Хальвардом, то неизвестно, какую бы дружину получила Неждана. Но опытный Хальвард вовремя подправил прямолинейного воеводу, заодно подсунув в окружение любимицы конунга парочку своих людей. Перемысл был доволен, устроил молодшей дружине смотр, кому-то заменил коней, кому-то — оружие и, успокоенный, ждал, когда же племянница объявит, что Сигурд достаточно здоров для поездки в Смоленск. И наконец дождался.

— Если завтра в поединке ты не сумеешь выбить меч из десницы Сигурда, то можно отправлять посольство, — сказала она. — Только не схитри, уйко Перемысл: Сигурд должен уметь постоять за себя.

Хитрила она: ее дядя на хитрость был просто неспособен. Неждана последнюю неделю не только врачевала изувеченную руку юноши, но и каждый день сама учила его приему, как выбивать меч из руки противника и как уберечься от его попыток сделать то же самое. И когда Перемысл встретился с Сигурдом в поединке, ему так и не удалось лишить его меча при всем мастерстве и старании: молодой варяг всегда улавливал начало приема и ловко уходил от удара.

— А теперь сожми мне руку, Сигурд, — произнес он после боя. — И не жалей сил.

Сигурд давил десницу Перемысла что было мочи — даже пот выступил на лбу и заломило плечо. Но славянин только улыбался.

— Твоя сила — в ловкости. Но ловкость устает, а сила умеет держаться. Копи силу, Сигурд, и побольше ешь веприны на пирах.

С этого дня началась бурная подготовка к поездке в Смоленск. Старшим послом Олег утвердил Перемысла после совета с Донкардом: и как более опытного, и как славянина, поскольку кривичи, равно как и новгородцы, варягам не очень-то доверяли. И пока Сигурд готовил отобранных конунгом людей, Донкард готовил самого Перемысла.

— Не упоминай раньше времени об Изборске. Лучше сделать его подарком, когда вы обо всем договоритесь. Ничто так не скрепляет договоров, как щедрый и внезапный дар.

— Ты — мудр, Донкард.

— Я стар. А в старости силы переходят в разум, если ты в молодости не поленился проторить к нему дорогу.

Накануне отъезда посольства в Смоленск Неждана навестила Сигурда.

— Я хочу что-то показать тебе.

Она повела его в свои покои, куда не допускались мужчины, кроме Перемысла и самого конунга, и девичья прислуга с шумом и смехом разбегалась перед ними. Пройдя длинными переходами, они спустились в подклеть. Неждана отперла засов, открыла дверь, и из полутьмы тотчас же донеслось недовольное ворчание.

— Не сердись, медведко, — ласково молвила Неждана. — Я редко навещала тебя, но завтра мы пойдем гулять.

Косматый медвежонок подкатился к ней под ноги. Довольно урча, тыкался широким лбом, лизал руки, пытался встать на дыбы, но на Сигурда поглядывал недоверчиво и ревниво.

— Мой подарок воспитаннику конунга Олега? — улыбнулся Сигурд.

— Я очень хочу, чтобы ты знал законы, по которым живем мы, славяне, — тихо сказала Неждана. — Для меня это важно, Сигурд. Береги себя, копи силу и… и ешь на пирах веприну.

И на миг прижалась щекой к его щеке.

5

Последние наставления Сигурд получил от Хальварда. Как всегда, он был краток и точен:

— Оба пути на Днепр имеют по два волока. Усвятский охраняют новгородцы и кривичи, а Вопский — вольная ватага. Ее атаман — Урмень, сын смоленского князя Воислава от рабыни. После встречи в Смоленске с Воиславом вернешься на волок и останешься с Урменем.

— Я — посол, Хальвард.

— А он — изгой. Осмотрись, можно ли ему верить: волок там длинный. Дам тебе двух воев. Один будет связывать тебя с Перемыслом, второй — со мной, если потребуется передать что-то очень срочно. Постарайся завоевать доверие Урменя.

— Он — кривич, я — варяг. У нас много разного и ничего общего.

— Возраст, — Хальвард чуть раздвинул губы, что для него означало улыбку. — Все юноши одинаковы, Сигурд. К примеру, Урмень очень любит охоту.

В этом заключалась доля насмешки, но Сигурд при всей молодости уже научился владеть собой. Да и не насмешка кольнула, а странное поручение: будто ссаживали с коня на полпути. И хотя в лице его ничего не дрогнуло, Хальвард сменил тон:

— Волок длиной в три поприща, кругом — леса. Конечно, конунг вышлет усиленную стражу, но чего стоит стража без глаз и ушей в кривичских дебрях? Княжич Игорь — заманчивая добыча, и есть один только способ обеспечить его безопасность: изгой Урмень.

— Наконец-то, Хальвард, ты разъяснил мне повеление конунга Олега, — усмехнулся Сигурд.

— Ты — пестун княжича, и в мудром решении нашего конунга нет повеления. Есть напоминание о твоем долге, Сигурд.

— Но тебе не следует напоминать мне о моем долге, боярин.

— Не хотел тебя обидеть, прости.

— Обиды — утеха женщин.

— Ты прав, Сигурд. Однако позволь рассказать тебе об Урмене и его ватаге. Их человек пятнадцать-двадцать, за охрану князь Воислав снабжает их едой, одеждой и оружием. В основе ватаги — кривичи из Смоленска, но есть и вятичи, и чудь, и весь, и финны. Хорошо вооружены и оружием владеют, особенно — копьем и луком. Сам Урмень угрюм и недоверчив: по моему, до сей поры не может простить отца, отказавшегося от него. Если позволишь совет…

— Я слушаю тебя внимательно, боярин.

— Ты должен сделать из Урменя надежного друга: он всегда верен своему слову. Лучше всего, если ты побратаешься с ним.

— Мне, варягу, ты предлагаешь побратимство с кривичем?

— Урмень верен слову, — весомо повторил Хальвард. — Верен, а потому безопасность княжича Игоря стоит твоего побратимства.

— Советуешь прийти и предложить стать названным братом бездомного кривича?

— Советую не упустить такой возможности. Хотя Сигурд и сказал, что обида — утеха женщин, сам он ее испытывал. И обиду, что подобным поручением его лишали участия в важных переговорах с кривичами, и горькую досаду, что Нежданы ему долго не видать. Впрочем, обида как-то забылась, когда Хальвард ушел. Сигурд и сам понимал огромную ответственность за порученное дело, но горечь от неминуемого скорого расставания с девушкой не исчезала. Он вспомнил их последнее свидание, то, как она доверчиво и ласково прижалась к его щеке, сказав… Что она сказала? «Учи наши обычаи», так, кажется? Зачем? Ведь она по воспитанию, по положению, по Духу, наконец, скорее русинка, чем славянка, так для чего же ей, любимице конунга, понадобилось, чтобы он, варяг без роду и племени, знал славянские обычаи? Все или какие-то особенные, важные для нее? А что для нее может быть важным? Ведь не то же, что славяне умываются под струей воды, а русы и скандинавы — только в тазу или в боевом шлеме, если таза нет под рукой?…

Он боялся поверить в то, что вдруг пришло ему в голову. Чувствовал, как бросило в жар, как забилось сердце, а поверить не решался. И усидеть не мог и, пометавшись, бросился на поиски Перемысла.

— Хальвард сказал тебе, что ты вернешься на волок с грамотой Смоленского князя? — спросил Перемысл, едва Сигурд переступил порог. — Таково последнее повеление конунга Олега.

— Да знаю я! — с досадой перебил Сигурд. — Я не за тем искал тебя. Мне не утешение нужно, а…

Тут он замолчал, поскольку не мог сообразить, как ему перевести беседу на главную тему. Слегка озадаченный его горячностью, Перемысл молчал тоже, так что Сигурду все равно пришлось продолжить трудный разговор.

— Я приду в ватагу к Урменю, а там почти все — славяне. Может, объяснишь мне ваши обычаи, а то обижу кого ненароком.

— Это ты решил верно, — солидно произнес Перемысл. — Обычаи наши просты: не отказывайся от пищи нашей и питья нашего. Чти хозяев, сначала отвечай, а спрашивай, когда вопросов не останется. Ну, что еще? Да, мы не запираем жилищ своих, даже когда уходим надолго, чтобы случайному путнику было где заночевать, но никогда ничего не бери без спросу. С женщинами первым не заговаривай…

— Кстати, насчет женщин, — нетерпеливо перебил Сигурд. — А что у вас за свадебные обычаи? Как невест выбирают?

— Хочешь у Урменя жену добыть? — рассмеялся воевода. — Не мечтай, там ватажное братство, женщин нет. В рабство купцам продадут, если какая попадется.

— Нет, я вообще… — смутился Сигурд.

— А вообще у каждого племени — свой обычай. Слыхал я, что радимичи, вятичи и северяне осенью игрища устраивают меж сел и на тех игрищах умыкают невест по сговору с ними. А древляне…

— А вы, новгородцы? — нетерпеливо перебил Сигурд.

— А мы — по сговору родителей или старших в роде, если родителей нет. Коли сговорятся, то жених за невесту платит вено. Выкуп значит. Как заплатил, так и свадьба объявляется. Всенародно, чтоб знали, кто теперь наречен мужем и женой. Вот так и Неждану отдавать будем, пора уж. Я — старший рода ее, а конунг Олег — опекун. Как решим, за того и пойдет.

— И решили уже? — помолчав, спросил Сигурд.

— Нет, а надо бы, — вздохнул простоватый воевода. — Пора уж, а конунг и слышать об этом не хочет.

— Понятно, — тихо сказал Сигурд. — Все мне теперь понятно, воевода.

И понуро вышел из покоев.

6

— Значит, Хальвард взял твоего лучшего лазутчика, — задумчиво произнес Рогхард.

Орогост хмуро промолчал. Он хорошо знал привычку конунга рогов размышлять вслух, остерегался вспышек его расчетливого холодного гнева, но, имея в запасе ход, выжидал, когда выгоднее его сделать.

— Он знал, что палач Рюрика у нас?

— Нет, конунг.

— Лучше думать, что знал. Тогда об этом знает и Рюрик. И что он сделает? Он пошлет людей, чтобы выкрасть его или убить. Будь к этому готов, хватай всех подозрительных. Много в Полоцке варягов?

— Купцы. Торговые люди. Твоя личная охрана, конунг.

— Замени охрану. Варягов вышли на новгородские рубежи. Проверь торговых людей и не спускай глаз с приезжих купцов:

— Будет исполнено, конунг.

— Поспешно дыры не латают, Орогост. Поспешность их рвет. И делает новые дыры. Хальвард вытащит признание из кого угодно. Что он мог выудить из твоего лазутчика?

— Лазутчик должен был выяснить, кто была та женщина, которую замучил палач Рюрика. Я считаю ее любовницей Олега, конунг.

— А что же могла делать любовница конунга русов в Новгороде?

— Может быть, Олег хотел узнать о здоровье Рюрика? Это могло развязать ему руки: ведь у него — княжич Игорь.

— Пустое. Пять лет назад княжич еще не родился на свет. — Рогхард вдруг подался вперед. — Где? Где Олег прячет сына Рюрика сегодня?

— Нам это неизвестно.

— А должно быть известно! — неожиданно выкрикнул конунг, с силой ударив кулаком по подлокотнику кресла. — Мы бродим в темноте, потому что ты, Орогост, все время роняешь факел знаний!

Ноздри Рогхарда побелели, что служило верным признаком гнева. Орогост зорко уловил перемену в его настроении: пора было предлагать продуманный и оговоренный с советниками ход.

— Олег еще не имеет права на жену, но без любовниц он обходиться не может, конунг. А о них никто не знает ни в Старой Русе, ни в Новгороде, ни у нас. Почему он прячет их, ведь это не в обычае русов?

Вопреки обыкновению Орогост говорил неторопливо, стараясь для пущей убедительности подражать манере конунга размышлять вслух. Краем глаза он наблюдал за ним, видел, как разжался кулак Рогхарда, как блеснул взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Мужчина не прячет любовниц от друзей, он прячет их от женщин. В Старой Русе всем известно, что у него есть воспитанница, вот от нее он и прячется. А это значит одно: она не воспитанница, а прижитая дочь. Это его сердце, конунг, до которого ты хотел добраться.

Орогост расчетливо замолчал, чтобы дать Рогхарду возможность все оценить. И резко повысить в цене собственное предложение, которое намеревался высказать в конце.

— Так, — обронил конунг. — Пока разумно, поскольку из этого следует, что та женщина могла быть матерью его воспитанницы. Ты хочешь выкрасть ее, когда русы уйдут в южный поход?

— Нет, конунг. Я хочу предложить ей верную подругу.

— И у тебя есть на примете такая подруга?

— Есть, конунг. Инегельда.

— Что? — Рогхард всем телом повернулся к нему. — Ты пошлешь в логово Олега собственную дочь, Орогост?

— Она — лиса. Хитрая, рыжая, ласковая и беспощадная, уж она-то разузнает, где спрятан княжич Игорь. Я зашлю Инегельду с первым торговым караваном и сделаю так, что Олег подарит ее своей воспитаннице.

— И над сердцем Олега повиснет кинжал.

— Или капля яда.

Конунг и его воевода одновременно улыбнулись друг другу. Впервые за всю беседу.

## Глава шестая

1

Всезнающий Хальвард не ошибался, предполагая, что Урменя до сей поры точит обида на отца — Смоленского князя Воислава. Да, он и вправду родился от рабыни-гречанки, которую византийские купцы подарили князю Воиславу, в то время еще неженатому, молодому, влюбчивому и веселому. Князь искренне любил своего первенца, не жалел ни времени, ни средств на его воспитание и уж тем более не прятал на задворках княжеского терема. Но время шло, волоча за собою осложнения, тревоги и обязанности, князь Воислав взрослел, меняя охоты и любовниц на княжеские заботы. А их все прибавлялось: русы озорничали на севере, роги отхватили добрый кусок на западе, меря и мурома теснила с востока, радимичи перехватывали караваны на юге. Последнее было особенно тревожным: благополучие Смоленска да и всей земли кривичей впрямую зависело от торгового пути из варяг в греки. А тут умер отец, и на молодого Воислава разом обрушились все государственные неприятности.

— Ты должен породниться с радимичами, — в один голос заявили старые думцы отца. — У тамошнего князя дочь на выданье.

Эта свадьба не затронула Урменя: он был еще парнишкой, искренне любил отца и твердо верил, что женитьба никак не отразится на его судьбе. Но через год у князя Воислава родился законный наследник, и могущественная южная партия княжеской Думы начала осторожно, но постоянно напоминать Воиславу, что спокойствие кривичей зависит от законности династии. Князь пока отбивался, но шепотливые советы разъедали душу, как ржа железо. И все же князь Смоленска долго не мог решиться объявить первенцу, что не считает его более своим наследником.

Урмень прекрасно знал об этой думско-теремной суете. И ему нашептывали в уши доброжелатели и выдававшие себя за таковых; и сам он был не по годам сообразителен; и, наконец, мать его выселили из Смоленска, пожаловав свободу и деревеньку. Вот тогда-то и сказался его неукротимый нрав: он знал, кто уговорил князя выселить его мать из княжего терема, и через некоторое время с преданными отроками разгромил усадьбу шептуна-боярина и сжег ее дотла.

— Вон из моего города, — сказал князь Воислав первенцу. — Глаза мои не желают более видеть тебя.

Швырнул ему кошель с золотом и ушел. Урмень подобрал кошель без всякого смущения: нужно было вооружение для отроков, кони, одежда. И навсегда ушел из Смоленска. Год грабил торговые караваны, а потом вышиб с Вопского волока отцовскую стражу и через посланца уведомил его, что отныне берет охрану волока на себя за плату пищей, одеждой и оружием. Странно, но князь Воислав сразу же согласился, даже не наказав за разгром сторожевого отряда.

— В Урмене — княжеская кровь. Он сдержит слово, бояре.

Урмень был вспыльчив, бесстрашен в бою, без меры азартен на охоте, но упрям, не по-славянски недоверчив и горд. Он тщательно отбирал воев, беспощадно изгоняя за малейшее проявление нерешительности, жадности или неисполнения его личного повеления, требовал роты от вновь вступающих в ватагу, но жил одной жизнью со всеми. Он по-прежнему любил отца, хотя обиды — не за себя, за мать — простить не мог, и князь не ошибся: изгнанный сын служил ему верой и правдой. Отстроил доброе зимовье, отряд на зиму не распускал, но сам исчезал на две недели, и только самый близкий друг детства Одинец был посвящен в цель этих исчезновений. Урмень навещал мать.

О появлении посольства русов Урмень узнал от гонца, когда посольство добралось до первого волока — рубежа между русами, кривичами и Землей Новгородской. Послы шли не только от русов, к которым кривичи всегда относились с долей недоверия, но и от Великого князя Новгородского Рюрика. Это меняло дело, поскольку Смоленский князь, дед Урменя, в свое время принес Рюрику роту на верность. Такое посольство Урмень не имел права задерживать, а потому, отправив верного Одинца к отцу, стал готовиться с достоинством и честью встретить высоких послов. И в рассчитанное время в подобающей случаю одежде выплыл им навстречу на лодке-однодеревке с двумя умелыми гребцами.

— Послам Великого князя Новгородского Рюрика и конунга русов Олега честь, слава и место у моих костров! — прокричал он, выйдя на сближение с посольским стругом. — Я — Урмень, атаман Вопской стражи.

Сильные руки лодейщиков подняли Урменя из лодки и бережно поставили перед послами. Перемысл, как главный посол, обнял его, дважды поликовавшись.

— Здрав буди, княжич Урмень. Я — посол конунга Олега Перемысл. Дозволь представить тебе Сигурда, сына Трувора Белоголового, посланника Великого князя Новгородского Рюрика.

Молодые люди сдержанно обменялись поклонами. Пока Перемысл вел вежливый разговор о здоровье Смоленского князя Воислава, Сигурд откровенно разглядывал рослого широкоплечего атамана, который во что бы то ни стало должен был стать его побратимом. Урмень понравился ему, но Сигурд тотчас же поймал себя на мысли, что вряд ли они когда-либо станут побратимами. Что-то в Урмене было отрешенное. «Изгойское», как про себя определил Сигурд.

Неделю посольство отдыхало: Перемысл основательно знакомился с состоянием волока, пока лодейщики и плотники готовили суда для перевоза по суше в один из притоков Днепра. Осмотром он остался доволен, но сказал Урменю, что с его позволения одолжит ему двух знатоков перевалочного дела для подготовки будущей переброски войска и обозов. Это были люди Хальварда, в чем Сигурд не сомневался, но ничего не заподозривший Урмень не возражал. О самом Сигурде речь вообще не заходила, поскольку он должен был вернуться на Вопский волок с грамотой и людьми князя Воислава.

По вечерам они собирались в большой избе, отстроенной для отдыха подолгу застревавших здесь торговых людей, но Урмень подчеркнуто разговаривал только с Перемыслом, вежливо, но очень коротко отвечая на вопросы остальных. Сигурд продолжал приглядываться к нему: атаман пил мало и только фряжское вино, держался со сдержанным достоинством, и Сигурд окончательно убедился, что настоятельный совет Хальварда ему осуществить не удастся, о чем с глазу на глаз и поведал старшему из остающихся здесь знатоков-перевальщиков.

— Мы выполним повеление Хальварда, — усмехнулся рус. — Как, не спрашивай, но и не спорь, когда скажу, что тебе следует делать по возвращении.

Наконец посольские струги воротами по бревенчатым настилам перетащили через волок и спустили в приток Днепра. Атаман устроил скромный прощальный пир, и посольства прямым водным путем направилось к Смоленску, оставив в стойбище Урменя двух своих людей. Далее шла мирная земля кривичей, и вскоре перед послами показались крутые смоленские холмы.

Уже на третий день пиров, приемов и увертливых переговоров Сигурд возрадовался, что счастливо избежал посольской участи. Прямодушный воевода был исполнителен до мелочности, свято блюдя точные указания Олега и с редким упрямством отстаивая каждое слово, не слыша ни доводов, ни посулов. За ним стояла сила, речь шла лишь о пропуске этой силы через землю кривичей, но что такое сила, Перемысл знал твердо. Знали о ней и княжьи думцы, а потому все сводилось к тому, как того желал несговорчивый посол. Сигурд помнил, что в конце концов Перемысл подсластит горечь переговоров щедрым подарком, отдав в знак вечного мира кривичам Изборск, который некогда и так принадлежал им, но дожидаться этого уже не мог. И как только узнал, что рабочая артель подобрана, тут же запросился на Вопский волок, куда и отбыл, снабженный грамотой князя Воислава и щедрыми дарами.

Бурная весна вступала в землю кривичей. Реки умерили течения, светлое время увеличивалось с каждым днем, в прибрежных кустах оглушительно орали птицы. Сигурд жадно впитывал в себя это буйное пробуждение жизни, мечтал рассказать о своих чувствах и наблюдениях Неждане, но все вдруг вылетело у него из головы, едва он ступил на берег в стойбище ватаги.

Атаман Урмень пропал, два дня назад в одиночестве уйдя на охоту.

2

Прибыли они после полудня, и Одинец, возвратившийся вместе с ними на волок, тут же ушел на поиски. Сигурд хотел было пойти тоже, но Одинец мрачно отрезал:

— Ты не знаешь наших троп, варяг.

В отказе звучала неприятная жесткость, да и само обращение «варяг» было холодным как лед, но Сигурд не обиделся: он и впрямь не знал этих лесов. А когда лодьи были разгружены и Одинец с тремя ватажниками давно скрылись в чащобах, один из людей Хальварда сказал, улучив момент:

— Пойдешь завтра.

— Куда?

— Я укажу.

Одинец с помощниками вернулся к ночи, усталый и охрипший. У костра угрюмо произнес:

— Живого вряд ли сыщем. Тут вольная меря гуляет, вятичи пошаливают.

— Зачем же им Урмень?

— Урмень — княжий сын, варяг. Есть за что поторговаться. Значит, могли и с собой увести.

— Думаешь, потребуют выкуп?

— Я много о чем думаю.

А Сигурд всю ночь думал об одном: о странных словах руса, лазутчика Хальварда. Он знал об Урмене, знал совершенно точно, однако Сигурд расспрашивать не стал, понимая, насколько это бесполезно. Но с Одинцом заспорил не из-за тона, а потому, что за бессонную ночь понял, как следует себя вести.

— Ты — посол, — сказал Одинец, выслушав его доводы. — У тебя — большое дело, и князь Воислав вручил мне твою безопасность.

— Но я не могу стоять в стороне…

— Наш атаман — наша и забота.

Утром Одинец, распределив по трое ватагу, дал им направление поиска и ушел сам. В стойбище остались рабочие артели, лодейщики да помогающие им гребцы, и четверо ватажников, занятых кострами. Сигурд с нетерпением ждал, когда ему укажут, куда идти, но один из русов работал вместе с артельщиками, придирчиво проверяя каждое бревно раскатов, по которым перетаскивали суда, а второй бродил по стойбищу, помогая у костров. И появился вдруг совершенно неожиданно.

— Пойдешь вверх по реке. По кромке леса. Против того камня, где нас встречал Урмень, ты должен быть ровно в полдень. Затаись, пока не появятся двое, тайно иди за ними и убей, как только поймешь, где они прячут Урменя. Надень кольчугу под рубаху.

— Зачем мне кольчуга?

— Ты должен убить их. Если хотя бы один убежит…

— Не убежит.

— Вятичи ловки, как рыси. Сначала убьешь, потом вытащишь Урменя.

— Откуда?

Ответа он не получил: рус, не оглядываясь, ушел к кострам. Сбросил с плеча сухое бревно, что-то сказал и неторопливо направился к артельщикам, где вразнобой стучали топоры.

Сигурд убедился, что за ним никто не следит, и быстро проскользнул в гостевую избу, которую Урмень выделил для представителей посольства. Там он надел под рубаху тонкую кольчугу и, подумав, прикрепил к поясу не Рюриков боевой меч, а запасной, русский, к которому больше привык, занимаясь с Нежданой. Проверил, как ходит в ножнах нож, и осторожно вышел, сразу же юркнув в кусты. Постоял там, чтобы точно знать, не заметил ли кто его исчезновения, и кустами спустился к реке.

Урменя искали вниз по течению: там были привычные места его охоты. Вверх по реке Одинец никого не направил: в этом Сигурд был убежден, так как утром стоял рядом с Одинцом, когда тот указывал, кому куда идти и где искать атамана. До полудня время еще было, и Сигурд шел неторопливо и очень осторожно, стараясь избегать открытых мест. Он испытывал напряжение, но совсем не потому, что предстояло убить двух неизвестных ему людей. Юноша воспитывался среди варягов, где высшим законом было повеление конунга либо обстоятельства, подразумевающие подобное повеление. В данном случае так уж сложилось, и он думал не о том, как будет убивать, а о том, почему обстоятельства сложились именно так

Как могло случиться, что посланные с ним русы узнали, кто именно похитил Урменя и где он сейчас? Он представлял себе их выучку и хитрость и не удивился бы, узнав, что они оказались свидетелями похищения и им удалось проследить, куда спрятали сына Смоленского князя. Но как при этом они могли точно знать, когда похитители придут? Никак. Значит, русы действовали иначе. Они открыто условились с вятичами и сами назначили время. Это было более правдоподобно, а то, что русы направили на выручку Урменя именно его, Сигурда, посланника князя Рюрика, ему было понятно и без всяких размышлений. Русы исполняли повеление Хальварда сделать все для сближения Сигурда с Урменем. Самого Хальварда, спокойствия которого боялись несравненно больше, чем гнева собственного конунга.

Сигурд замер: впереди послышался слабый всплеск. Осторожно и очень медленно отклонил вершину елки: в заросшей речной заводи под крутым песчаным откосом как раз в это мгновение уткнулась в берег узкая дощатая плоскодонка с двумя мужчинами в суровых кропивяных рубахах до колен, подпоясанных ремнями сыромятной кожи, за которыми торчали узкие ножи и боевые топорики на длинных топорищах. Сигурд сразу догадался, что это вятичи: из всех славян только они ткали из крапивы грубые рубахи и лучше всех владели боевыми топорами. Узнал и порадовался, что вопреки совету шел не по кромке леса, а по самому берегу и только поэтому смог увидеть противников раньше, чем они заметили его. И еще он подумал, что не дошел до приметного камня: вятичи пристали к берегу ниже по течению. И если бы он шел поверху, то они оказались бы за его спиной.

Один из вятичей взял мешок и, не оглядываясь, стал подниматься по песчаному откосу. Второй вытащил нос лодки на отмель и сел подле на теплый песок. Он сидел спиной к Сигурду, и Сигурд сразу решил, что другого случая не представится: с двумя мужчинами одновременно ему было не справиться. Кустами он двинулся к сидевшему вятичу, не особенно заботясь о шуме: рядом журчала протока, а кусты кончались в трех шагах от лодочника. Три шага — один выпад: вятич даже не успеет вскочить. Так рассчитал Сигурд, но за последним кустом остановился.

Да, один выпад и удар в сердце: противник не успеет схватиться ни за нож, ни за топор. Это все равно что ударить из-за угла, и именно это сравнение и остановило Сигурда: Неждана бы так не поступила. И, подумав об этом, шагнул из-за куста и по-славянски сказал:

— Защищайся.

Вятич вскочил с необъяснимой для лодочника быстротой, ловко выдернув из-за ременного пояса топор на длинной ручке. Не закричал, призывая товарища на помощь: пригнулся в привычной боевой стойке, чуть приподняв над головою топорик в ожидании выпада. «Вся тяжесть — в топоре, а не в руке, — сообразил Сигурд. — Нельзя отбивать удар мечом, я не сдержу его». Он еще успел подумать, что на сыпучем песке трудно увертываться от выпадов, и выхватил меч из ножен.

Вятич держал топор двумя руками, постоянно перебрасывая его то на одну, то на другую сторону, открыто стремясь оттеснить невесть откуда появившегося варяга от берега, где сухой песок особенно рыхл, где легко оступиться и либо упасть, либо открыть себя для удара. Сигурд понял его замысел, но не подал виду, не сделал ни одной попытки отступить к кустам. Он был в сапогах, в которых куда проще сделать неверный шаг, чем в подогнанных по ноге цепких лаптях вятича, но сразу оценил одно преимущество: при таком развороте он на какой-то миг окажется выше противника. Только бы поймать этот миг, только бы не дать возможности вятичу отойти от береговой кромки. Он держал меч в правой руке, ни разу не перекинув его в левую, и, медленно отступая, гадал, есть ли под грубой рубахой кольчуга: бой надо было кончать одним ударом. И пятился медленно не только потому, что нащупывал опору для каждого шага, но и для того, чтобы у вятича устали руки: топор — страшное оружие, но тяжесть его не в твоей ладони, как то сделано у боевых мечей, а вынесена вперед, на конец длинного топорища.

Отрезая варяга от берега, вятич рано или поздно должен был оказаться спиной к реке, перейти эту точку и только тогда начать бой, тесня противника вдоль песчаного откоса. Тогда все преимущества оказывались на его стороне: этот молодой варяг не смог бы одинаково прочно опираться на обе ноги. Поэтому вятич, оказавшись спиной к реке, поторопился бы поскорее миновать эту точку, а Рюрик всегда учил Сигурда ловить мгновение, когда противник вынужден торопиться. И как только уловил это мгновение, рванулся вперед, еще в выпаде перехватив меч из правой руки в левую. Внезапный прыжок и перехват меча на долю секунды озадачил вятича, но Сигурд как раз и рассчитывал на эту долю. Он ударил мечом по зависшему над ним оружию, сбил топор вниз, к ногам, и, выхватив правой рукой нож, с прыжка вонзил его в сердце вятича.

Кольчуги под рубахой не было. «Шестой медведь», — почему-то подумал Сигурд, оттаскивая тело в кусты.

Он не устал от поединка, только чувствовал дрожь от огромного напряжения. Он победил не силой и не хитростью, а расчетом и подумал не о Рюрике, а об Олеге: тот бы оценил его схватку. Но подумал мельком, взбираясь на откос по следам куда-то спешившего второго вятича. С мешком, который тот нес за левым плечом. Что могло быть в этом мешке? Еда для Урменя?…

Лапти не вдавливаются в землю, не оставляют следов на опавшей листве, да и шаги в них беззвучны. Но лазутчик Хальварда упоминал о приметном камне, возле которого Сигурд впервые увидел Урменя, а вятич нес мешок, и Сигурд не колеблясь двинулся вперед по течению, придерживаясь опушки. Весна еще не распустила листву подлеска в полную силу, вдоль берега густо росли сосны, и Сигурд видел достаточно далеко. Да еще посчастливилось: вятич оступился, и влажный мох сохранил легкий отпечаток его лаптей. Рус не подвел: вятич направлялся к приметному камню, а пристали они в заводи только потому, что была она в кустах.

Впереди за сосновыми стволами что-то темнело. Сигурд пригляделся, понял, что зеленеет груда нарубленных еловых ветвей, и остановился, напряженно прислушиваясь, но ничего необычного не уловил в однообразном лесном шуме. Необычной оставалась куча еловых веток, и он шел к ней с особой осторожностью, часто останавливаясь и вслушиваясь. Кругом частоколом стояли молодые сосны, сучья их, давно отмершие внизу, зеленели над головой и шумели там под несильным ветерком. А у земли было безветренно, и в этом безветрии Сигурд вдруг уловил грубый мужской голос. Голос доносился от еловой кучи, но как бы из-под нее, ниже и глуше. Он не смог разобрать ни одного слова, как ни вслушивался, но понял, что голос звучит из ямы и что яма эта подле еловой кучи, которой, вероятно, и была скрыта, пока сюда не пришел вятич с мешком. А это означало, что Урменя прячут в ней, причем наверняка связанного, если принять во внимание его силу.

Конечно, можно было подобраться к самой яме и вынудить противника там и принять бой. Но прежде чем погибнуть, вятич наверняка зарубил бы Урменя, в этом Сигурд не сомневался. Значит, оставалось ждать, пока он не вылезет из ямы, и только тогда завязывать бой.

Не спуская глаз с еловой кучи, Сигурд обошел ее и увидел узкую промоину, откуда и доносился грубый голос. Обнаружив, где противник, Сигурд прикинул, откуда он появится, и стал так, чтобы оказаться за его спиной. Теперь оставалось ждать, и он внимательно и неторопливо осматривал место грядущей схватки.

Как ни был готов Сигурд, а вятич появился неожиданно, точно выпрыгнул из-под земли. Он не заметил Сигурда, стоял к нему спиной и совсем не ожидал боя. И опять у Сигурда была полная возможность напасть сзади, и опять он не воспользовался ею, а, как и на берегу, шагнул навстречу и негромко сказал:

— Защищайся.

Вятич развернулся мгновенно и тут же бросился на Сигурда, выхватив боевой топор. В отличие от того, берегового, он был высок и строен, ловок и подвижен и искал не удобной позиции, а — боя. Он не пугал, не перебрасывал топор из руки в руку, но отточенное лезвие сверкало с такой быстротой, что трудно было поймать его взглядом. Отмахиваясь мечом, Сигурд поспешно отступал перед бешеным молчаливым натиском.

Но отступал, куда задумал: в чащу, где сосны росли густо и где действовать мечом было куда удобнее, чем размахивать топором. Он скорее удивился, чем растерялся, он не утратил способности оценивать схватку и соображать и твердо помнил, что не сможет отбить длинное топорище одноручным мечом русов. Надо было сковать широкие замахи, ограничить их, но при этом ни в коем случае не показывать яростному вятичу, что его заманивают в чащу. Сначала следовало раздразнить противника, разозлить его, и Сигурд нарочно дважды поскользнулся, нарочно сделал несколько неуклюжих выпадов, а потом просто побежал в лес. Он боялся, что вятич не кинется вдогонку, но торжествующий гнев — тот ослепляющий воина призрак легкой победы, о котором никогда не забывал напоминать Рюрик, — уже овладел стремительным врагом.

И тут Сигурд резко остановился, развернувшись лицом к противнику. Он уже определил место поединка — то место, где замахи боевого топора на длинной рукоятке были скованы тесно растущими соснами. И теперь уже меч варяга ослепительно засверкал перед глазами вятича, только начинавшего соображать, в какую ловушку он угодил. Теперь вятич спасал свою жизнь, короткими ударами топора прикрываясь от прямых выпадов Сигурда.

Это были ложные выпады: Сигурд вовремя убирал меч, чтобы уберечь его от ударов топора. Он уже знал, что должен сделать, но, чтобы добиться этого, надо было злить противника и не давать ему передышки.

Он скорее почувствовал, чем понял, что сейчас, именно сейчас вятич нанесет решающий удар. Он даже шагнул навстречу, чтобы подтолкнуть противника к этому последнему удару, который должен был раскроить ему череп. И как только топор резко взмыл вверх, мгновенно присел, потому что ожидал этого, потому что перехватил бой и теперь сам вел его. Потому и присел в точно уловленное мгновение, и отточенное лезвие глубоко вонзилось в сосновый ствол, просвистев над его головой. А вятич, покачнувшись, на миг застыл, не соображая, что ему следует делать. То ли выдергивать топор, то ли хвататься за нож, то ли просто бежать. И осел мешком, получив удар снизу, и Сигурду пришлось повторить удар, потому что отважных убивают в сердце. А потом, покачиваясь — ему немало пришлось потрудиться, — пошел к промоине.

На дне ее лежал связанный Урмень. Сигурд молча перерезал ремни, помог выбраться наверх, и Урмень сразу сел.

— Ноги затекли.

Ни слова не говоря, Сигурд сдернул с него сапоги, стал растирать ступни, голени.

— Я сам.

— Сам руками займись. Нам пешком идти.

Он сознательно не сказал о лодке. Почему, и сам не мог бы объяснить. Просто решил, что Урменю знать об этом не следует.

— Мышцы болят?

— Еле терплю.

— Это хорошо. Руки растирай, не ленись.

— Вятич убежал?

— В соснах лежит.

— Он был один?

— Второй — в кустах.

Урмень впервые улыбнулся, но промолчал. Сигурд помог ему подняться.

— Топай ногами. Сильно топай, я пока за топором схожу.

Он прошел к тому месту, где лежал вятич, выдернул из ствола топор, вернулся. Урмень послушно топал ногами, кривясь от боли.

— Думаешь, двое их было?

— Все может быть. Идти надо. Сможешь? Урмень шагнул, покачнулся. Сигурд подхватил его.

— Жилы у тебя запали. Еще потопай.

— Лучше похожу. Подставь плечо. Шатает.

Они медленно ходили вокруг кучи еловых веток. Урменя бросало в стороны, он скрипел зубами от боли в ногах.

— По голове ударили, — вдруг обиженно сказал он. — Сзади. Хорошо, шапка была.

— В этом лесу?

— Нет. Не знаю, как тут очутился. Не помню ничего. Вятич раз в день приходил. В рот лепешку пихал, но рук не развязывал. А меч взяли. Хороший был меч.

Сигурд снял с пояса свой меч, протянул Урменю.

— Возьми. На память.

Урмень в упор смотрел на него, но к мечу не прикасался. Сигурд невозмутимо пояснил:

— Я топором тоже биться умею. Если что, встанем спина к спине.

— Знаешь, что это означает по славянским обычаям?

— У варягов — свои обычаи.

— Спина к спине?

— Спина к спине, — серьезно подтвердил Сигурд. Всегда жесткий взгляд Урменя вдруг стал теплеть.

Он протянул обе руки, бережно взял ими меч и, чуть выдвинув его из ножен, поцеловал лезвие.

— О наших обычаях я тебе после бани скажу, Сигурд. При всех.

3

Князь Воислав переживал трудные дни. Предложение примкнуть к объединенным конунгом русов силам мало устраивало кривичей. Держа в своих руках ключевой волок на Днепре, имея выходы к Западной Двине, Смоленское княжество получало устойчивые доходы, не прибегая к мечу. Мало того, кривичи без войны сумели потеснить мерю на восток, заполучив на притоках Оки маленький, но важный городишко Москву, открывавший третий торговый путь к Волге, а по ней — в богатую Хазарию, через которую шли караваны со сказочного Востока. Следовало осваивать это направление, укреплять Москву, но затеянный неугомонными русами поход на Киев грозил сорвать все планы.

А вот Новгороду беспокоиться было не о чем. Вытолкнув всегда ненадежных варягов и воинственных русов на юг, новгородцы выторговали себе при этом важные преимущества, оставшись, по сути, в стороне от войны, в то время как кривичам была уготована судьба ближайшего тыла. На их землях должны были сосредоточиться тысячи воинов, которых надо было не только кормить, но и сдерживать: вои оставались воями, тем более что с Олегом шли не только варяги и новгородские добровольцы, но и чудь, и весь, и ливы, и финны. И вся эта разноплеменная масса обрушивалась на города и деревни кривичей. Посол Перемысл обещал покрыть все расходы (об Изборске он не заикался, приберегая, по совету Донкарда, такой подарок напоследок), переговоры продолжались, но путь из варяг в греки на два лета, если не больше, выпадал из оборота, укрепление Москвы приходилось откладывать до лучших времен, а роги, узнав о его союзе с русами, могли перекрыть и Западную Двину. Смоленску угрожал разрыв всех торговых связей, а нашествие разномастного войска обещало крупные неприятности. Вот почему, днями улыбаясь послу Перемыслу, князь Воислав длинными весенними вечерами хмуро советовался с ближними думцами.

— Сохранить Двинской путь, — упрямо твердили они. — Что бы ни обещал конунг Олег, нам нельзя ссориться с рогами.

Воислав и сам отлично понимал, что ссориться с рогами в создавшемся положении чрезвычайно опасно. И когда доверенный боярин шепнул, что его хочет видеть тайный посланник Рогхарда, князь вздохнул с облегчением: роги тоже искали тропы для сохранения торговли и мира.

Он принял его ночью со всеми предосторожностями. Посланец был высок и ладен, и одежда торгового человека не могла скрыть его боярской осанки. После обычных приветствий и слов о здравии конунга Рогхарда и князя Воислава достал из поясной калиты богато изукрашенный ларец, открыл его и показал Воиславу золотой ключ.

— Это ключ от Двинского пути, князь Воислав. Если мы протянем нити к сердцам друг друга, он останется у тебя. Если нет — он запрет Двину для кривичей. Так повелел мне сказать мой конунг Рогхард.

Воислав ощутил тревогу от такого начала. О каких нитях к сердцам толкует этот боярин Рогхарда, когда в Смоленске — посольство Олега? О том, чтобы кривичи сорвали переговоры с русами и отказались мирно пропустить их рати через свои земли? Слишком поздно: и Олег уже заручился поддержкой Господина Великого Новгорода, и войска уже подтягиваются к Ильменю, и на всех пристанях стучат топоры. Если он откажется предоставить свои земли для зимовки, Олег просто займет их самовольно, вышвырнув его, князя Воислава, из Смоленска. Тетива уже натянута, и стрела полетит в цель, конунг Рогхард должен это понимать. Тогда — что? Князь был в смятении и потому промолчал.

— Конунг Рогхард понимает твое положение, — невозмутимо продолжал тайный посланник. — Ты дашь согласие и пропустишь через свои земли военную силу Олега, что бы ты при этом ни думал. Конунг Рогхард не поставит тебе в упрек договор с русами, между нами все останется по-прежнему, но…

Посланец многозначительно замолчал.

— Но?… — суетливо и настороженно переспросил Воислав. — Какое? Значит, есть условие?

— Есть. — Боярин Рогхарда весомо положил руку на ларец. — Здесь не просто ключи от Двинского пути, князь. Здесь — клятва конунга Рогхарда на вечную дружбу.

— И какова же цена этой клятвы?

Они беседовали наедине в личных покоях князя. У плотно закрытых дверей стояла вооруженная охрана. Но боярин Рогхарда перегнулся через стол и прошептал на ухо князю Воиславу:

— Через несколько дней в Смоленск придет первый караван. Торговые люди в благодарность за твои хлопоты привезут тебе рабыню. Отдай ее послу русов в дар конунгу Олегу.

— Но караван не сможет уйти к Новгороду. На волоках уже начались работы.

— Посол сам отвезет эту девицу в Старую Русу.

И боярин протянул князю Воиславу изукрашенный ларец с золотым ключом от Двинского пути.

4

При всей любви к шумным застольям, охотам, поединкам и прочим мужским удовольствиям Олег сдержанно относился к женским утехам. Он с детства был воспитан в неукоснительном исполнении родовых обычаев, касающихся сроков выбора невесты, и в твердом убеждении, что радость обладания женщиной всегда несравненно ниже счастья обладания властью. Власть требовала воли, собранности, твердости, расчета и ясности мысли, которые — он физически это чувствовал — понемногу, по капельке, по крохе отбирали у него женщины в те нечастые ночи, которые он отдавал им. И день, сменявший эти ночи, казался ему пасмурным, словно он всегда отдавал больше, чем получал сам. Словом, он считал любовные нежности слабостью, а потому никогда и не говорил о них. Этих нежностей требовало мужающее тело, но не душа конунга и воина, и похвальбы о любовных похождениях он не терпел никогда и ни от кого.

Однако без любовных утех Олег все же обходиться не мог, и женщины у него были. Две: одна на десять лет старше, вторая — на пять лет моложе. Старшая — Альвена — сняла с него табу девственника, мягко и неспешно внушила уверенность в мужской силе и, ощутив эту созревшую уверенность сама же предложила свою рабыню:

— Испытай себя, конунг. Она — чиста и неопытна.

В отличие от белокурой русинки Альвены девочка-рабыня была смугла, черноглаза и гибка, как свежая лоза. Олег никогда не интересовался, какого она роду-племени, но с первой же ночи понял, что Альвена осталась пройденной ступенью. Он откровенно сказал ей об этом, и она грустно улыбнулась:

— Я знала, что так и должно быть, конунг.

Олег был щедр и не забывал пройденных ступеней. Нечасто, но навещал свою первую женщину, всегда заранее предупреждая о посещении. Он предоставил ей не только усадьбу и челядь, но и полную свободу жить так, как ей нравится, однако без редких бесед наедине обойтись не мог, не отдавая себе отчета, что ощущает по отношению к ней нечто вроде сыновней привязанности, в то время как сама Альвена не скрывала своего ласкового, покровительственного, почти материнского отношения еще со времен их первых любовных ночей.

Об этих двух женщинах не знал никто, кроме преданных телохранителей, с которых предусмотрительный конунг взял суровую клятву молчания. Не потому, что боялся пересудов — кто осмелится! — а по непонятному для него страху, что о них узнает Неждана. Если бы ему достался воспитанник, а не воспитанница, юноша, а не девушка, может быть, он был бы не столь скрытен. Но Неждана выросла на его руках, он без всяких преувеличений любил ее ревнивой отцовской любовью, хотел в ее глазах всегда выглядеть витязем без ущерба и упрека и свято соблюдал наложенный на самого себя запрет.

— Я только что рассказывала, что слышала прошлой зарею первых соловьев, как когда-то мы слушали их вместе, — сказала Альвена. — А твой взгляд не потеплел, конунг. Ты перестал их слышать?

Они сидели в ее покоях, и за окном была ночь. Олег изредка прихлебывал густое вино из тяжелого кубка, который наполняла хозяйка: челядь была заранее отослана.

— Заботы, — он вздохнул., — Я знал, что их, прибавится, но ни разу не подумал, что их станет столько, что…

Он замолчал.

— Не кручинься, — тихо сказала она. — Даже если бы ты заранее взвесил все заботы, которые тебя ожидают, ты бы все равно делал то, что делаешь сейчас. Самое трудное давно позади.

— Самое трудное — управиться с войском, довести его до Киева и выгнать оттуда Аскольда.

— Для всех — да. Для моего конунга — нет. Для него самое трудное — определить цель и найти в себе силы натянуть тетиву. Цель ты нашел. Сейчас изгибаешь лук, потому что и цель, и стрела уже сошлись в прищуре твоего глаза.

— Моя цель — посадить на Киевский стол сына Рюрика.

Альвена чуть улыбнулась.

— Ты пришел не для того, чтобы я поддакивала тебе, конунг. Ты пришел, чтобы услышать о своей цели из моих уст.

— И что же мне скажут твои уста?

— Мои уста говорят, что чувствует мое сердце. А оно бьется, когда ты шагаешь, и замирает, когда ты останавливаешься.

— Говори.

Альвена помолчала. Долила вина в кубок Олега.

— Княжич Игорь не цель, а стрела твоего лука, конунг.

Олег хмуро молчал, прихлебывая вино. Потом спросил:

— Что же тогда — цель?

Альвена встала. Скрестив на груди руки, долго ходила по комнате, обдумывая каждое слово.

— Я слушаю, Альвена.

— Три века назад готы отбросили наш народ на восток, — решившись, начала она. — Два века нас со всех сторон теснят славяне. Нам, русам, еще повезло, но где остальные потомки великих росомонов? Рассеяны и искусно стравлены друг с другом, о чем с горечью поется в наших сагах. Твой кровный враг — Рогхард…

— Его дед убил моего деда.

— А кого убил Аскольд? Ты молчишь, конунг? Может быть, ты сам понял свою цель?

— Аскольд — не цель.

— Если не цель, значит — средство: другого не дано. Вся наша земля, вся Старая Руса зажата со всех сторон, бедна и болотиста, и нет у нас своих торговых путей. А Киевская земля, которую захватил Аскольд, богата и обширна…

— Довольно! — резко оборвал Олег. Альвена замолчала. И молчали они долго.

— Кто рассказал тебе эту сказку? — сурово спросил он. — Старый Донкард или всегда все вокруг знающий Хальвард?

— Я думаю о тебе, конунг, — тихо сказала она. — Днями и ночами — только о тебе. Я — твой сосуд, и во мне бродит твое молодое вино.

— Мы вымираем на этих болотах, — вдруг горько вздохнул Олег. — Нашим женам и детям нечего есть, наши мужчины гибнут в случайных схватках за лодью заморского товара, который хазарские купцы перекупают за половину цены. Ты сказала то, что я хотел от тебя услышать, но почему-то легче мне от этого не стало.

Альвена встала, обошла стол и опустилась перед Олегом на колени. Он смотрел на нее сверху вниз, но глаза его не потеплели.

— Никогда не доверяй своих целей никому, конунг. Это не просьба, это — мольба. Ты воскресишь былое могущество русов из небытия и забвения. Тебя нарекут мудрым, о тебе будут слагать песни, твоим именем станут называть детей. Только никогда не говори об этом с женщинами.

— Даже с тобой?

— Мы говорили о соловьях, мой конунг. Только о соловьях. Я буду твердить это на самых страшных пытках, клянусь памятью матери.

Олег наклонился, приподнял ее с пола за локти и нежно поцеловал в лоб.

5

У князя Воислава была одна, но существенная для вождя слабость: он любил женщин куда больше сражений и охот. Урменю повезло: он оказался первенцем, а потому и получил как отцовское признание, так и отцовскую любовь. Воспоследствовавшие бастарды ничего подобного уже не получали, кроме свободы, и то только при условии, если оказывались мальчиками: на девочек отцовская благодать не распространялась. Подрастая, они включались в обширную дворню князя, но на большее рассчитывать не могли, так как просто не ведали, что имеют какое бы то ни было отношение к владыке кривичей: Воислав не любил осложнений, ожегшись на своем первенце.

А к женщинам продолжал испытывать уже неподвластную ему нежность. И когда впервые воочию увидел щедрый подарок балтийских торговых людей, до боли пожалел о поспешном обещании отдать его Олегу. Волнистые волосы тяжелого золотого цвета, глубокая синева глаз, отливающая перламутровыми переливами кожа, ослепляющая улыбка, вдруг изменяющая все лицо, взгляд, обжигающий обещанием…

— Как тебя звать?

— Инегельда.

— Откуда родом, красавица?

— Не знаю. Меня отдали за долги отца совсем маленькой.

Князь Воислав глядел на нее, не отрываясь, а где-то шевелилась обидная мысль, что его опять перехитрили, заставив отдать в дар конунгу русов теплую обещающую красоту.

— Ступай.

Он не хотел видеть ее больше, прятал на женской половине и ждал удобного предлога, для того чтобы поскорее избавиться от нее, но избавиться уже не мог. И с лихорадочной поспешностью через особо доверенных лиц подыскивал что-то похожее на заранее оговоренный дар. Тоже — девочку, тоже — рабыню, тоже — красивую, но только не Инегельду. Только не ее, благо что саму Инегельду никто и не видел.

Однако нетерпеливый Перемысл, которому никогда не приедались походы и сражения, а роль посла уже надоела до тошноты, разрушил все сладкие мечтания Воислава, даже и не подумав об этом. Переговоры шли к доброму для обеих сторон завершению, князь и посол обсудили все условия, дотошные бояре солидно и неторопливо взвешивали каждое слово, готовя договор, и Перемысл с огромным облегчением посчитал повеление конунга исполненным. Он и впрямь исполнил его слово в слово, буква в букву, поскольку был точен и старателен, и еще до подписания договора торжественно подарил Смоленскому князю выморочный Изборск в знак вечной дружбы.

О такой щедрости Воислав не смел и мечтать, и заветная мечта подменить Инегельду смазливой девчонкой показалась ему мелкой и пакостной. Изборск не только перекрывал рогам наиболее удобную дорогу в Земли Великого Новгорода, но и нависал над их собственным краем подобно занесенному для удара мечу. Конечно, Изборск следовало не просто оживить и отстроить, но и укрепить, что требовало и времени, и средств, однако само его расположение, само обладание им было куда более весомым ключом к Двинскому пути, нежели золотой ключик Рогхарда, хранящийся в изукрашенном ларце. Князь Воислав, тут же выкинув из головы Инегельду, сбивчиво и горячо благодарил, поднимал кубки во здравие конунга Олега и его мудрого посла, а сам с горечью думал, что зря поддался на уговоры чересчур осторожных думцев, зря принял тайного посланца Рогхарда, зря согласился от собственного имени передать Олегу золотоволосую красавицу. Но внезапная щедрость требовала ответного дара, и он послал за Инегельдой.

Она вошла и, потупившись, молча остановилась у порога. Князь подошел и, подавив вздох, сам сбросил с ее головы легкое шелковое покрывало.

— Соблаговолит ли великий конунг русов принять мой скромный дар, воевода Перемысл?

Он рассчитывал на мужскую оценку, удивление, может быть, даже восторг. Но воевода только что хватил полкубка доброго старого меда и был занят столь же добрым куском дичины. Он мельком глянул на девушку и вновь вернулся к закуске, бросив личному челядину:

— В мои покои. Стеречь пуще глаза. Прими мою благодарность, князь.

Инегельду тотчас же увели, а Воислав усмотрел в этом равнодушии опасное несоответствие взаимных даров. И, поддавшись смутной тревоге, негромко сказал:

— Эту деву привезли торговые люди с Балтики.

— Угу.

Нет, воевода решительно не обратил внимания на тонкий намек. И князь вынужден был осторожно уточнить.

— Ее зовут Инегельда.

— Инегельда, — повторил Перемысл, продолжая рвать молодую оленину крепкими зубами.

Князь Воислав не рискнул продолжать намеки, прекрасно зная, сколько ушей навострено в его личных покоях. Вздохнул, проклиная про себя туповатое равнодушие посла, и собственными руками наполнил ему кубок.

Относительно тупости князь сильно ошибался. «Инегельда, — повторял про себя Перемысл, продолжая делать вид, что занят исключительно едой. — Имя германское. Подарили купцы с Балтики. Есть над чем поломать голову Хальварду…»

## Глава седьмая

1

Повеление конунга было, выше закона для любого воина варяжской дружины. Неисполнение его каралось смертью, а если неисполнивший, устрашась, решался на побег, его ожидала беда, сходная с отсрочкой казни или медленной смертью. Один, лишенный боевых товарищей в чужой, неведомой стране, клятвопреступник мог прибиться к другому отряду, к иному конунгу, скрыв истинную причину своего одиночества. Но стоило этой причине всплыть, стоило кому-то из случайных встречных или новых сподвижников опознать его, как неписаный закон вступал в силу, и любой конунг в непременном порядке исполнял то, что и обязан был исполнить:

— На мечи!

Об этом знали все, кто вступал в боевое братство варягов. Знали об этом и те два стражника, которые своевременно не доложили Рюрику о бегстве Клеста, понимая, что казнь их всего лишь отложена и что спасти их может лишь голова палача, брошенная под ноги конунга. Тем более что оба были скандинавами, и звали их — пора уж познакомиться поближе — Дитмаром и Виттом. Дитмар был постарше, поопытнее, похитрее, зато Витт обладал медвежьей силой, и в паре они всегда дополняли друг друга.

Князь Рюрик не указал точных сроков исполнения не по забывчивости, а из расчета. Палач знал, что его ожидает, наверняка постарался исчезнуть, раствориться, найти сильных покровителей, и обнаружить его было нелегко. Требовалось и время, и свобода действий, и Рюрик предоставил Дитмару и Витту как то, так и другое.

— Я откладываю казнь. Но если вы не исполните повеления до того, как конунг Олег увезет моего сына Игоря в Смоленск, карающие мечи найдут вас, где бы вы ни были.

Идти напрямую в Полоцк было опасно: Дитмар это отлично понимал. Опасно было и попадать к рогам с какими-либо торговыми людьми: Дитмар никогда не доверял купцам. После некоторых размышлений и осторожных расспросов сведущих людей он решил пробираться в столицу рогов тайными тропами, а там попытаться либо поступить в стражники к Рогхарду, либо найти иной путь к тайному убежищу Клеста. Витт тут же согласился с ним — он всегда с ним соглашался, — и друзья лесами двинулись к пограничному Изборску, надеясь незамеченными проникнуть в земли рогов. Они счастливо избегли новгородских разъездов, обогнули Псков, а в лесах, окружавших выморочный Изборск, вздохнули с облегчением, уверовав, что первые трудности позади. Они даже позволили себе переговариваться, идя сквозь густой березняк, когда вдруг с шумом распрямилась склоненная береза и тяжеловесный Витт взлетел в вышину на тонком сыромятном аркане.

— Дитмар!.. Дитмар, на помощь!..

Он висел вниз головой, береза упруго раскачивалась, и варягу никак не удавалось изогнуться, чтобы ухватиться за ремень и перерезать его ножом. Дитмар бросился к нему, и тут же из кустов с шорохом вылетел еще один аркан. Петля его упала на голову Дитмара, скользнула мимо плеч и резко затянулась, намертво прижав обе руки к телу. Тут же последовал рывок, варяг упал и вдруг исчез в кустах.

— Дитмар! Дитмар!.. — кричал Витт, раскачиваясь на пружинящей березе. — Дитмар, я не могу дотянуться…

Витт замолчал, потому что из кустов вышел Дитмар, крепко связанный арканом. Следом появился могучий кряжистый старик, стриженный по-славянски «в кружок», в кожаной безрукавке, надетой на серую домотканую рубаху, подпоясанную ремешком, на котором висел длинный охотничий нож. Он толкнул Дитмара так, что варяг упал как раз возле дергающихся ног подвешенного приятеля, подошел к Витту, снял с него меч и нож и спокойно уселся в тени.

— Кто это? — с испугом спросил Витт.

— Славянин, не видишь, что ли? — раздраженно ответил Дитмар. — Наверное, охотник.

— Спроси, что ему от нас надо. Спроси, Дитмар, ты лучше говоришь на их языке.

— Я заговорю его, а ты попробуй освободиться.

— Как? Я не могу дотянуться до ремня.

Тем временем могучий славянин достал из сумки кусок дичины, лепешку и начал невозмутимо закусывать, отрезая ножом куски. Он не прислушивался к их разговору и явно никуда не торопился. Дитмар покосился на него, задал вопрос с неохотой:

— Что тебе нужно, славянин? От нас мало проку.

— Куда идете?

— В Полоцк.

— От кого?

— Сами идем. Мы — вольные люди.

— Варяги вольными не бывают.

Дитмар молчал, размышляя, как половчее ответить. Старик со вкусом продолжал завтрак, не обращая на них внимания.

— Что же ты замолчал, Дитмар? — закричал Витт. — У меня уже шумит в ушах!..

— Он может спросить, кто нас послал. А потом спросит, зачем послал.

— Скажи ему, все скажи, Дитмар! — взмолился Витт. — Что ему до Клеста?

Славянин закончил трапезу, уложил остатки в сумку. Ткнул ножом в Витта.

— Он умрет первым. Много крови, она закапает скоро. Сначала из носа и ушей. Плохая смерть. Правда, твоя тоже не легче: здесь много лис, и когда я уйду…

— Что он говорит? — с отчаянием крикнул Витт. — Я плохо понимаю…

— Мы — дружинники князя Рюрика, — начал Дитмар, не обращая внимания на крики Витта. — Рюрик повелел…

— Одно слово лжи, и я уйду, — предостерег славянин. — Скоро на тебя начнет капать кровь подвешенного, а в сумерки придут лисы. Вы погибнете не от меча, и вам не видать костров Вальхаллы.

— Скажи ему все! — кричал Витт. — Скажи ему все, Дитмар!..

— Палач Клест сбежал к рогам. — Дитмар понял, что славянин не шутит. — Рюрик повелел принести его голову.

— Что еще нового в Новгороде?

— Скажи ему все!.. — хрипел Витт. — Скажи ему, что Олег перехитрил Рюрика и спрятал Игоря!..

— Рюрик отдал свое золото конунгу русов Олегу. Конунг решил выступить против Аскольда.

— Говори то, чего я не знаю, варяг. Не теряй зря времени, твой приятель уже хрипит. Кто такой Игорь?

— Сын князя Рюрика. Олег захватил его хитростью и спрятал где-то на болотах.

— Значит, у старого Рюрика появился сын?

— Совсем младенец. Его увез к Олегу воспитанник Рюрика, сын Трувора Белоголового.

Славянин странным долгим взглядом смотрел на Дитмара. Потом спросил:

— Чей сын воспитанник Рюрика?

— Трувора Белоголового. Его зовут Сигурд.

Старик молча поднялся, подошел к Витту и, поддержав тело, ножом перерезал аркан. Затем опустил измученного варяга на траву.

— За добрую весть.

— Пить… — прохрипел Витт.

— Воду получишь после клятвы.

— Ты говоришь на нашем языке? — вздрогнул Дитмар.

— А ты говоришь по-фински?

— Говорю. Финны жили в нашем краю.

— Роги не доверяют варягам. Скажете, что вы — финские знахари, от всех болезней лечите наговорами. Это даст время найти палача. А теперь — на колени.

— Зачем? — Дитмар насторожился.

Славянин, не отвечая, сам поставил варягов на колени и только потом развязал руки. Затем обнажил их мечи и воткнул в землю перед каждым.

— Клянитесь мне, что, выполнив повеление конунга, вернетесь этой дорогой и здесь, у этой березы покажете мне голову палача.

— Клянемся, — вразнобой ответили варяги, положив руки на перекрестья мечей.

— Тогда и получите свои мечи. — Славянин взял оба меча. — Финским знахарям они не нужны.

И, подхватив сумку, исчез в кустах, бесшумно ступая огромными лаптями.

2

— Вот ты и стал побратимом Урменя, — холодно улыбнулся рус. — Мы исполнили повеление Хальварда оба.

— Я исполняю только повеления князя Рюрика и конунга Олега.

— Не гневайся, Сигурд, я имел в виду только нас, его людей.

— Вятичи тоже были людьми Хальварда?

— Конечно.

— Зачем же ты требовал их смерти?

— Иначе они убили бы тебя.

— Но я же мог освободить Урменя тогда, когда их там не должно было быть?

— Мог. Но тогда вряд ли стал бы его побратимом. Урмень недоверчив.

— Грязная работа.

— Ты защищал свою жизнь. Тебе не в чем упрекнуть себя, Сигурд.

Сигурд промолчал, и они разошлись. Эта пара и впрямь была знатоками перевалочного дела: Хальвард не рисковал по мелочам. Они постоянно пропадали на волоке, и Сигурд их не видел. Но на сердце было неспокойно, хотя умом он понимал, что никакой личной вины у него нет: вятичи были опытными воинами, и он всего лишь оказался удачливее, защищая собственную жизнь.

Урмень тоже не сидел сложа руки. Под его начатом ватага прорубила две просеки по обе стороны волока для конных дозоров и начала устройство завалов и засек на боковых тропах, когда неожиданно, не оповестив гонцом, сверху пришел Олег с дружиной под началом Зигбьерна. Хотел нагрянуть вдруг, застать врасплох, был непривычно суров, но, осмотрев работы, заметно смягчился. А Зигбьерн, улучив минуту, шепнул Сигурду:

— Скажи побратиму, чтобы готовил добрый пир. Гнева не будет.

На пиру, о котором позаботился Одинец, Олег впервые улыбнулся и поднял кубок во здравие княжича Урменя. Казалось, стал прежним: шутил, советовал молодым есть побольше веприны, но Сигурд понимал, что конунга что-то гнетет, чувствуя не столько перемену, сколько начало этих перемен. Казалось, будто по-молодому веселый конунг русов впервые ощутил непомерную тяжесть взятых на собственные плечи забот, не привык к ним, еще прилаживался, примеривал, прикидывал, как должен вести себя вождь огромных сил, а не конунг затерянного в лесах маленького племени русов. И встал из-за стола раньше, чем обычно, позвав с собою Зигбьерна и Сигурда.

— Рассказывай.

Сигурд откровенно рассказал все, что позволило ему побрататься с атаманом Урменем. И отдельно — последнюю свою беседу с человеком Хальварда.

— Опять — Хальвард, — усмехнулся Зигбьерн. — Куда ни шагнешь, везде натыкаешься на его руки.

— Хальвард обеспечивает мою мощь больше, чем вся твоя дружина, — сухо заметил Олег.

И это было новым. Олег и Зигбьерн дружили с детства, во многих битвах меч Зигбьерна спасал Олега, а щит Олега прикрывал Зигбьерна. В конунге что-то менялось, но Зигбьерн только молча поклонился, выразительно глянув при этом на Сигурда.

— Я иду в Смоленск, — сказал Олег. — К концу лета туда подтянутся все мои силы. Ты вернешься в Старую Русу.

— Ты не возьмешь меня с собой, конунг? — спросил Сигурд, наивно пытаясь скрыть нахлынувшую на него радость.

— Тебе следует быть поближе к княжичу Игорю. И — к Неждане: у нее очень малая дружина.

— Вряд ли один меч Сигурда усилит ее, конунг, — осторожно произнес Зигбьерн.

— У нас нет сил. Ты это знаешь.

— Повели княжичу Урменю сопровождать Сигурда.

— Урмень — сын князя Воислава. Я не могу отдавать повеления славянам. Пока — не могу.

Это «пока» прозвучало столь значительно, что все замолчали. А слово продолжало звучать, и чего в нем было больше — угрозы, тайного намека или простого хвастовства, — Сигурд понять не мог. И сказал, чтобы только избавиться от возникшего в нем недоброго предчувствия:

— Если позволишь, я попрошу побратима Урменя сопровождать меня в Старую Русу, конунг. У него — четыре десятка молодых, но бывалых воинов.

— Здесь эти четыре молодых десятка едят дичину, а в Старой Русе их придется кормить запасами конунга, — сказал Зигбьерн. — Как посмотрит на это Ольрих?

— Так, как скажу я, — буркнул конунг. — Сигурд передаст ему мое повеление.

— Ты уверен в своем славянском побратиме? — спросил Зигбьерн.

— Он считает, что я спас ему жизнь.

— Ты в самом деле спас его.

— Все было подстроено, Зигбьерн. Я рассказывал, как именно.

— И ты думаешь, что люди Хальварда оставили бы Урменя в живых? — усмехнулся конунг. — Кто метит сразу в двух зайцев, не попадает ни в одного.

И это Сигурду было неприятно слышать. Им играли, как шахматной пешкой, и то, что пешке удалось выйти в ферзи, — всего лишь случайность. Тот таинственный рус ни разу не видел, как Сигурд ведет бой, но хорошо знал о его искалеченной руке.

— Было бы куда проще свалить нас топорами вятичей поодиночке, конунг.

— Кто знает глубину замыслов Хальварда, — улыбнулся Олег. — Я — не знаю и не хочу знать. — Он помолчал. — Ты привезешь княжича Игоря в Смоленск под защитой Урменя и твоих варягов.

— Я не знаю дороги в болотах, конунг.

— Луна в полнолуние указывает путь, если держать все время на нее. — Конунг внезапно замолчал. — Впрочем, к тебе придет проводник.

— Когда мне его ожидать?

— Когда умрет князь Рюрик.

Сердце Сигурда сжалось от боли. На лбу вдруг выступил пот, язык скорее пролепетал, чем произнес:

— Моя клятва, конунг. Ты обрекаешь меня на бесчестье?

— Рюрик стар, слаб и болен, Сигурд. Я имел в виду только это, и ничего иного.

— Благодарю тебя, мой конунг.

— Мне нужны твои внуки, Сигурд. — Прежняя открытая и теплая улыбка появилась на лице Олега. — Ешь побольше веприны, в Киеве мы справим твою свадьбу.

3

Олег был убежден, что держит в руках все нити, что знает все концы. Но он знал только то, что ему сообщали, облекая известия в такую продуманную вязь, что у конунга создавалось впечатление истины, исчерпанной до дна. Не потому, что сознательно стремились обмануть: так уж сложилось. Сильный и проницательный отец Ольбард Синеус, отрочество, проведенное в заложниках у Рюрика, удачливая молодость, уверенность в себе и своих друзьях — все вместе исключало представление о придворных шепотках, связях, скрытности, недосказанности, а то и лукавстве. Нет, никто вроде бы и не пытался плести свои сети: просто окружение жило привычной, давно сложившейся жизнью, полагая — кто искренне, а кто и своекорыстно, — что безопасность наследственного конунга не требует исчерпывающих обстоятельных докладов. У каждого были свои заботы, свои хлопоты и свои тайны, но все вместе работало, как давно отлаженный механизм. Так, например, самоуверенный и убежденный в точности своих расчетов Олег был бы неприятно поражен, узнав, что вездесущий Хальвард давным-давно, еще с первой горячей юношеской ночи, не только знал об Альвене, но и частенько навещал ее, делая это куда более осторожно, чем его молодой конунг.

Они не были любовниками: Хальвард ни при каких условиях не рисковал доверительным расположением Олега. Но испытывали друг к другу весьма теплые чувства: Альвена никогда не забывала, что именно Хальвард осторожно и ловко сблизил ее с юным конунгом, а суровому боярину искренне нравился ее острый, по-женски проницательный ум и до сей поры нерастраченное чутье дозволенности. Беседы с ней всегда доставляли ему удовольствие и множество мелких, но чрезвычайно важных сведений, которые он выуживал хорошо продуманными вопросами.

— От войн больше всего страдают женщины, — разглагольствовал он за легким ужином. — Мужчины только переселяются в иной мир, а женщинам остается тоска и бесприютная старость. Ты веришь в иной мир, Альвена?

— Душа покидает нас раньше погребального костра. Старый обычай, когда жену сжигали вместе с погибшим супругом, был более милостив.

— А что берет душа в свой прощальный полет? Может быть, нашу память?

— Это было бы слишком жестоко.

— Почему, Альвена? Память — единственное утешение вечного молчания.

— Утешение тогда, когда дает человеку силу. Но сила — в теле, душа ею не обладает, Хальвард. Наши песни и саги — тоже память, но они вдохновляют воинов и утешают вдов.

— Память. — Хальвард неторопливо, с видимым наслаждением проглотил кусок мяса и запил его вином. — Мы едим молочную телятину, а наши соплеменники в далеких селениях радуются угодившей в силки белке. Любопытно, вспоминают ли они при этом, как пировали их далекие предки.

— Мы стали болотными людьми, — вздохнула Аль-вена. — Мы разучились пахать землю и разводить скот. Телятина, которая так нравится тебе, куплена у новгородских торговых людей. А ведь когда-то было наоборот.

— Наоборот никогда не бывает. Бывает иное. Лучше или хуже. Наш конунг знает саги наизусть, что делает ему честь.

— Знания делают честь тому, кто претворяет их в действия. На сундуке с сокровищами можно проспать всю жизнь.

— У тебя не женский ум, Альвена.

— Возможно. — Альвена подавила вздох. — Возможно, потому, что я не знаю женского счастья.

— Можно ли в это поверить? Надежда на счастье питает душу женщины точно так же, как надежда на победу питает душу мужчины.

— Моя надежда — счастье моего народа, погибающего в трясинах, болезнях и бесконечных стычках за лодью византийского гостя. У нас нет будущего, потому что нет своих торговых путей. Даже у рогов они есть, а у нас — нет. Разве это справедливо, Хальвард?

— Торговый путь, на котором мы грабим караваны, когда поблизости нет варягов, имеет два замка. На севере он заперт Господином Великим Новгородом, на юге — Киевом. Может быть, конунгу Олегу удастся сбить хотя бы южные запоры?

— Может быть? — насторожилась Альвена. — Почему ты сказал: «может быть», Хальвард? Ты не уверен в великом походе?

Хальвард пригубил кубок, долго молчал. Потом встал, прошелся и остановился возле узкого оконца, глядя сквозь мутное ноздреватое стекло.

— Большие замыслы требуют больших надежд, а надежд воинов хватает только на победу. Добившись ее, они сразу же начинают грабить и спешат удрать с награбленным добром. Вот почему я сказал: может быть. — Он вдруг резко повернулся к Альвене. — А может и не быть, если все русы вручат вождю свои надежды.

Альвена молчала, со страхом глядя на него. Ей вдруг показалось, что Хальварду известен ее последний разговор с Олегом. Но ведь она поклялась памятью матери, что беседа шла только о соловьях. Только о соловьях!..

— У нашего народа уже не осталось надежд, — тихо сказала она.

— А разве народ не высказал самое затаенное твоими устами, женщина? — Голос Хальварда вдруг посуровел. — Разве не ты с горечью только что говорила, что он вымирает в болотах, разучился пахать и сеять, выращивать скот? Что его мужчины редко доживают до тридцати, а женщины слепнут от слез у холодных очагов? Зачем ты мне это говорила?

— Я говорила о своей боли.

— Это — общая боль русинок, Альвена, а значит — боль народа, потому что матери передают ее детям.

— А разве у тебя нет этой боли, Хальвард? Там, в сердце, затаенной и постоянной?

— Я — воин, а воины не любят слушать о боли, она обессиливает их, — негромко сказал Хальвард. — А у конунга Олега нет матери. Но ты породила в юноше мужчину, и Олег слушает тебя. Киев нужен не славянам — их земли и так не имеют концов. Киев нужен нам, русам. И ты будешь говорить об этом конунгу каждый вечер, как бы он ни сердился. Зарази его своею болью, Альвена, и о тебе сложат песни благодарные потомки.

Сердце Альвены восторженно забилось. Нет, Хальвард ничего не знал о ее последней беседе с Олегом. Ничего, но почти повторил ее. Ей очень хотелось признаться, что она уже заронила тлеющий уголек в готовую разгореться душу конунга, но привычная осторожность вовремя удержала ее.

— Ты дал мне мудрый совет, Хальвард, но мудрые советы почему-то всегда опаздывают. Я с радостью исполнила бы его, если бы конунг не запретил мне появляться в его войсках.

— Запретил? — Хальвард нахмурился, размышляя. — Я найду возможность обойти этот запрет, не вызывая гнева конунга. К цели ведет много дорог, надо только выбрать самую неожиданную. И я выберу ее, Альвена, потому что отныне у нас — одна цель. Я рад сегодняшнему вечеру. — Он усмехнулся. — Телятина была превосходна.

И, поклонившись, вышел из покоев.

4

Повеление конунга, даже если оно было высказано в форме совета, оставалось повелением, не исполнить которое было невозможно. Так рассматривал Сигурд брошенные Олегом словно бы мимоходом слова взять с собою в Старую Русу для защиты Нежданы ватагу Урменя. Поначалу оно очень обрадовало его, потому что он привык к изгою-княжичу и верил ему, но куда более радостным было прямое распоряжение немедля отправляться в путь. Правда, его несколько озадачили слова конунга о свадьбе в Киеве, поскольку в самую затаенную мечту свою он верить не решался, но не мог и не верить, пребывая в странно волнующем его смятении. Допускал ли вдруг ставший озабоченно суровым Олег саму возможность женитьбы безродного варяга на своей воспитаннице или намеревался предложить ему иную девицу, Сигурд никак не мог понять. С одной стороны, намеков было достаточно, но в то же время молодой варяг никогда не забывал обещание Олега лично выбрать ему жену. Сказано это было еще до того, как Неждана стала врачевать его изуродованную десницу, когда конунг — да и вообще никто! — не мог предполагать, как сложатся отношения между молодыми людьми, поскольку именно меч Трувора Белоголового пронзил сердце Вадима Храброго. Сигурд все время ломал голову над этой загадкой, так противоречащей общепринятым обычаям мести, то до жара веря, что под будущей его женой Олег подразумевал свою воспитанницу, то с отчаянием представляя, что этого не может быть и потому, что он — без роду и племени, и потому, что меч есть меч, а обычай есть обычай. Конунг обещал сыграть в Киеве его свадьбу, но даже не намекнул, какую славянку он намеревается выбрать ему в жены. Да, в Киеве единовластно правил Аскольд, но там оставалась и природная знать полян, и ради укрепления связей с ними конунг вполне мог желать породниться с полянской знатью, выдав им в заложники пестуна княжича Игоря и своего первого боярина. После прощального свидания с Нежданой в подклети, где жил медвежонок, когда-то подаренный им, Сигурд уверовал в любовь и счастье, но слова Олега о грядущей свадьбе вернули смятение в его душу.

А тут еще предстояло объявить Урменю, что он должен оставить привычный волок, родную землю, знакомое дело не по велению собственного отца и князя, а по зову побратима. Сигурд знал законы побратимства, понимал, что в соответствии с этими неписаными законами Урмень не откажет ему в просьбе, но терзался по иной причине. Если бы княжичу-изгою выпала необходимость прибегнуть к его помощи первым, он со спокойной душой попросил бы его об ответной услуге, но получалось так, что это он первым должен был напомнить Урменю о долге побратимства. Да, он спас атаману жизнь, в глазах всей ватаги и прежде всего ее вождя его требования не могли вызвать каких-либо сомнений и пересудов, но он-то сам отлично знал, кто и ради чего расставлял силки. И это знание тяжким грузом лежало на его совести.

Но совет Олега оставался повелением конунга, и, пометавшись без сна ночь, Сигурд утром пришел к Урменю.

— Ты выглядишь озабоченным, брат, — приветствовал его атаман. — На твоем лице — печать беспокойства.

— Я и вправду в большой тревоге, брат, — вздохнул Сигурд. — Из Старой Русы ушли дружины и рати, и… Помнишь, я рассказывал тебе, что воспитанница конунга Олега спасла мою десницу?

— Дочь Вадима Храброго Неждана?

— Она осталась с малой и неопытной стражей. На волоке уже нет опасностей, начали подходить войска и… Я прошу помощи у тебя и твоих воев.

— Помощи в Старой Русе?

— Да.

— Я обязан встать и тут же отправиться вместе с тобою, брат. Но подари мне три дня. Потом мы наляжем на весла, сократим стоянки и прибудем в срок туда, куда ты укажешь. Прости, что прошу о даре.

— Я благодарен тебе.

— Эти три дня мы проведем вместе, Сигурд, — улыбнулся Урмень.

Сигурд полагал, что атамана обуяла страсть поохотиться на прощание в родных лесах, но сразу же после утренней трапезы Урмень и Одинец стали тщательно готовиться к дальней дороге, посоветовав то же самое сделать и ему.

— И не забудь надеть кольчугу под рубаху, — сказал Одинец.

После спасения княжича-изгоя он стал относиться к Сигурду по-иному. Называл его только по имени, был предупредителен и заботлив, выделял среди остальных членов ватаги, а вот улыбаться так и не научился. Он улыбался только своему вождю и другу, но столь редко, что улыбки эти можно было перечесть по пальцам.

Отправились сразу после обеда. За волоком ожидала легкая однодеревка, которой ловко управлял Одинец. К вечеру свернули в затоку, долго пробирались в камышах, пока не пристали к густо заросшему берегу. Молча выгрузили на берег немногочисленные припасы, Одинец тщательно спрятал лодку. Разобрали поклажу и в густеющих сумерках долго шли через лес вслед за Одинцом, безошибочно находившим дорогу в нехоженых пойменных дебрях. Шли молча, настороженно, и Сигурд вспомнил слова Одинца, что в этих краях и меря пошаливает, и вятичи появляются.

Так они добрались до приземистой полуземлянки, обнесенной высоким частоколом. Залаяли было цепные псы, но грубый мужской голос тут же заставил их примолкнуть, и в ответ на условный стук Одинца открылась почти неприметная калитка. — Тихо? — спросил Одинец.

— До сей поры никто не беспокоил, — ответил кряжистый старик, пропуская их. — Здрав буди, княжич.

Больше он не проронил ни слова. Провел в жилище, указал, где сложить оружие, где умыться, вздул огонь в очаге. Угощал ужином, к столу не садился, молча подавая еду и убирая опустевшие миски.

— К завтрашней заре готовь четверку добрых коней, — приказал Урмень.

Старик лишь поклонился. «Строго Урмень людей держит, — подумал Сигурд. — Оно и понятно, жизнь изгоя никто не защитит, кроме него самого».

Выехали с зарею. Долго вели лошадей в поводу по набрякшему росой густому березняку, промокли по пояс, пока выбрались на глухую заросшую тропу. Здесь сели в седла — четвертую лошадь, нагруженную поклажей, Одинец вел за собою в поводу, — ехали без остановок, порою переходя на рысь.

Эти места уже не были такими глухими. Кое-где виднелись поля, редкие селения, но всадники даже не придерживали коней, хотя и Урмень, и осторожный Одинец явно чувствовали себя уже в безопасности. К вечеру их остановила вооруженная пиками застава, но, узнав Урменя, лишь низко поклонилась ему и пропустила без вопросов. Начался совсем уж обжитой край, и к заходу солнца они въехали во двор небольшой огражденной крепким тыном усадьбы, где к ним сразу бросилась обрадованная дворня, а на скрип ворот и людской гомон из дома вышла стройная молодая женщина. Сигурд принял ее за боярышню, усмехнувшись про себя цели их поездки, но Урмень, рванувшись к ней, опустился на колени и негромко сказал дрогнувшим голосом:

— Здравствуй, светлая матушка моя.

Потом было знакомство, вручение даров, которыми была нагружена заводная лошадь, застолье на четверых, и Сигурд впервые услышал, как громко смеется его побратим.

Но больше непривычного для хмурого изгоя почти детского веселья Сигурда поразила строгая спокойная красота матери, едва достигавшей груди своего сына. Она была похожа на сестру куда больше, чем на мать, не столько потому, что была по-девичьи стройна и в черных волосах ее, выглядывающих из-под дорогого уборочья, не было заметно ни одного седого волоска, сколько по живости и непосредственности ее разговора, смеха, отношения к ним, друзьям ее сына. У Сигурда сложилось полное впечатление, что пируют они почти со своей ровесницей, о чем он и сказал Одинцу, когда шли в отведенную им опочивальню.

— Четырнадцать лет между ними, разница небольшая, — улыбнулся Одинец. — Они ведь и вправду, как брат с сестрой.

А когда укладывались спать, добавил неожиданно:

— У каждого витязя есть свое мягкое звено в кольчуге, Сигурд. Теперь ты знаешь, где оно у Урменя.

Чего в этих словах было больше — заботы или предупреждения, Сигурд не вслушивался. Он улыбался, почувствовав вдруг, что впервые в своей жизни ощущает себя в семье. В настоящей семье, которую не помнил. И уснул с улыбкой.

5

С той поры, как Орогост начал бурную деятельность по очистке Полоцка от возможных лазутчиков русов, крысиная жизнь Клеста наполнилась столь дорогим ему смыслом, что он и сам с трудом верил в это превращение. Орогост с присущим ему усердием не по разуму хватал всех подряд, пыточные клети и порубы были переполнены стонами и хрипами истязуемых, а прилюдные казни для устрашения стали любимым народным развлечением. Клест работал в поте лица, мастерство его оценили по достоинству, и весьма быстро он дорос до прибыльной должности городского палача. Однако ему ума хватало, и он поставил три непременных условия:

— Личину, красную рубаху и охрану дома.

Полоцк лежал ближе к западным землям и странам, чем иные города и племена Восточной Европы, где покуда еще и слыхом не слыхивали о подобной городской должности, обходясь пыточными и казнями на княжеских подворьях. А здесь Орогост убедил Рогхарда в преимуществе европейского образца, в соответствии с которым Клесту был пожалован домишко у городской черты, рабыня для утех и обслуживания и туповатый мужик для охраны и помощи, и жизнь палача зацвела багровым цветом устрашающей таинственности. В случаях надобности — а таковая возникала часто — его предупреждали заранее, к назначенному сроку подкатывала черная телега, запряженная парой вороных, в которую Клест грузил то, что требовалось в соответствии с приговором Орогоста: топор или петлю для казни, ременную плеть или пыточные клещи для наказаний, если повинному даровалась жизнь, платой за которую служило публичное наказание. Клест надевал личину, полностью скрывающую лицо, красную рубаху и красные сапоги и ехал в повозке стоя, а его помощник — весь в черном — вел вороных под уздцы через весь город к месту казни.

Работа была не просто знакомой, но и весьма прибыльной. Голову можно отсечь быстро, а можно и мучительно медленно; повесить можно живого, я можно и уже мертвого, отработанным и незаметным рывком сломав ему шейные позвонки в тот момент, когда надевается петля; плетью можно убить на пятом ударе, а можно и просто оставить устрашающие следы на голой спине, не повредив ничего серьезного. Клест был мастером большой руки, не делал из этого тайны, и родичи приговоренных не только к бичеванию, но и к смертной казни потоком несли ему дары. Никто в испуганно воодушевленной толпе зрителей ни разу не видел его лица, и Клест был твердо убежден, что при таком строго отработанном порядке да еще в устрашающей личине его никогда не узнает ни один соглядатай Рюрика. Но все же открыто появляться опасался, и дары от просителей принимала безгласая раба, запуганная Клестом до полусмерти.

Она вела тихие переговоры с тем, кого пропускал верный помощник в прихожую, а пропускал он всегда только одного человека — неважно, мужчину или женщину. Здесь с глазу на глаз излагалась просьба и вручались дары: сам Клест никогда не появлялся, но слышал каждое слово и видел каждый подарок сквозь заранее прорубленную и хитро скрытую щель из личного покоя.

— Завтра нашего Тойво мучить будут, женщина. К плетям его приговорили. Двадцать пять ударов. Попроси самого, чтоб парня в живых оставил, дети у него, жена молодая.

Говоривший был в капюшоне, скрывающем лицо, но так поступали все мужчины, и Клеста это не удивляло. Судя по говору и имени приговоренного к плетям, проситель был финном, дар — стоящим, и палач, как было условлено, стукнул в стенку. Раба молча приняла дар, поклонилась, и посетитель вышел, торопливо бормоча слова благодарности.

На следующий день утром от окраинного домика палача двинулась мрачная черная повозка, запряженная неторопливыми, словно осознающими печальную торжественность выезда вороными. Клест в красном наряде и личине стоял неподвижно, пока не прибыли на площадь, уже запруженную народом, весьма охочим до таких зрелищ. При виде черной повозки говор смолк, все поспешно расступились, и палач подъехал к помосту, в центре которого высился пыточный столб. К нему уже был привязан молодой финн: без рубахи, в одних потертых кожаных штанах. Клест неторопливо, с чувством собственного достоинства поднялся на помост, держа в руках свернутый в кольцо бич из сыромятной кожи с туго витым концом.

— Двадцать пять! — громко прокричал тиун,[11]стоявший внизу спиной к помосту. — Двадцать пять за нарушение порядка по приказу самого боярина Орогоста! Приступай, палач!

Клест отработанным жестом развернул бич, расправил его, поиграв витым концом и относя руку для удара. Приноровился и почти без замаха полоснул по голому телу.

— Ох!.. — воскликнул финн.

— Ох!! — эхом отозвалась толпа.

— Раз! — открыл счет тиун с помоста.

Так повторялось удар за ударом, спина истязуемого покрывалась алыми полосами, из которых уже сочились первые капли крови. Толпа охала, но только очень опытный человек мог приметить, что палач бьет не витым концом бича, что замах его короток и что бьет он без потяга, не срывая кожу: Клест честно отрабатывал принимаемые дары.

— Он? — тихо спросил один из двух зрителей в длинных балахонах с надвинутыми на глаза капюшонами.

— Он, — сказал второй. — И ноги кривые, и горб не скрыть.

— Через неделю пойдешь ты. Он прячется во втором покое. Раба некрепка: кулаком свалишь, и сразу — к нему. Гляди, чтоб и не охнул.

— Лучше ты, Дитмар.

— Он меня заприметил. И он, и раба. Я стражника приколю, как только он дверь за тобой закроет. — Дитмар помолчал, усмехнулся. — Жадность его сгубит, Витт, больно уж до даров охоч.

6

Мелкий летний дождь шел вторую неделю без перерыва. Набрякла и опустилась молодая, совсем еще недавно развернувшаяся листва, еловые лапы обвисли до земли, залило все лужки и низинки, примолкли птицы, и даже звонкие лесные ручьи перестали журчать, насытившись водой выше берегов. Дитмар промок до костей, пробираясь сквозь поникший березняк, балахон противно лип к бедрам, а в суме, которую он нес за плечом, давно уже хлюпала вода.

Он вышел на знакомую поляну, где когда-то их с Виттом так ловко подсек и обезоружил неизвестный охотник, положил на траву суму и внимательно огляделся, старательно прислушиваясь. Но сквозь нескончаемый шелест дождя не доносилось ни звука.

Конечно, он мог бы обойти стороной эту проклятую поляну. Обойти кружным путем и звериными тропами пробраться к Рюрику в Новгородское городище, но таинственный незнакомец взял с них варяжскую клятву на мечах, и Дитмар совсем не был уверен, что, если он ее нарушит, в его спину рано или поздно не вонзится отравленная стрела. Кроме того, он отлично понимал значение клятвы, да и брести по чужим дебрям с одним ножом за голенищем было никак не с руки. И поэтому он терпеливо ждал появления огромного сумрачного славянина, так свободно говорящего на их языке…

За шелестом дождя он не расслышал характерного шороха летящего аркана, почему и оказался на земле неожиданно для себя. Его немного проволокли по мокрой скользкой траве, и только тогда он увидел выходившего из кустов славянина, деловито сматывающего туго натянутый аркан.

— Зачем ты связал меня, славянин? — закричал Дитмар. — Я исполнил свою клятву!

— А где твой приятель, варяг? Сидит в кустах и ждет, когда я подставлю спину?

— Он мертв. Клест убил его в борьбе, я вбежал слишком поздно.

— И убил Клеста?

— В этой суме — его голова.

Все еще держа аркан натянутым, старик подошел к суме, открыл ее и заглянул.

— Страшноват.

— Я исполнил клятву. Отдай мне меч и отпусти с миром. Теперь мне надо исполнить клятву, данную конунгу Рюрику.

— Клятва есть клятва.

Славянин ослабил аркан, и Дитмар тут же сбросил его на траву.

— Верни меч. Мне далеко шагать.

— Меч — в обмен на голову палача.

— Но я же не смогу вернуться к Рюрику!

— Это — твоя забота, потому что ты и так не можешь вернуться. Даже с обещанной головой.

— Почему? — настороженно спросил Дитмар.

— Потому что ты убил своего напарника. Кажется, его звали Виттом? Зачем ты это сделал? Думал замести следы или не делиться наградой, которую получишь от Рюрика?

Дитмар хмуро молчал.

— Витт был опытным воином и вряд ли уступал в силе палачу. Да и преимущество было на его стороне: он ведь нападал неожиданно?

— И все-таки Клест убил его, — угрюмо сказал Дитмар. — Это правда, старик, готов поклясться.

— Поверит ли конунг в твою клятву? Не оказать помощи товарищу в бою — самое тяжкое преступление, которое только может совершить варяг. За это полагается смерть, и Рюрик прикажет поднять тебя на мечи вместо награды. Так что тебе уже не нужна голова палача, тебе хорошо бы сохранить свою.

— Он мне поверит. Поверит!.. — закричал Дитмар. — Кто ты такой, чтобы угрожать мне гневом моего конунга?

— Я — палач, — медленно и как-то очень весомо произнес славянин. — Палачу верят даже конунги: его слово — секира. Жди здесь, я сейчас принесу твой меч.

Сказав это, славянин поднял суму с головой Клеста к неторопливо направился к кустам, равнодушно повернувшись широкой спиной к Дитмару. Секунду помедлив, варяг выхватил нож из-за голенища, в два прыжка настиг славянина, уже занеся оружие. Славянин резко обернулся, ударил Дитмара в лицо тяжелой мокрой сумой и тут же вонзил в его сердце собственный отточенный нож.

## Глава восьмая

1

Утром посланец известил Хальварда, что воевода Перемысл, только что вернувшийся из Смоленска, желает прибыть к нему для важного разговора. Желание это было несколько неожиданным в устах молчаливого славянина, всегда подчеркнуто державшегося на расстоянии от забот Хальварда, что придавало просьбе о свидании особый вес. Хальвард продумал предстоящую беседу, решил, что она непременно коснется Сигурда, как прямого помощника Перемысла, и считал, что полностью подготовился к встрече. Сигурд мог счесть для себя оскорбительным способ, при помощи которого его побратали с Урменем, пожаловаться послу, и Перемысл, со свойственным ему прямодушием, вероятнее всего, шел требовать объяснений.

Вопрос был достаточно щепетильным, здесь нужны были осторожность и выжидательный подход. Хальвард понял это. Пришел Перемысл, и они, обменявшись должными приветствиями, уселись для беседы. Однако на все его расспросы о Смоленском посольстве воевода отвечал кратко и только то, что было известно решительно всем. И все же наблюдательный Хальвард быстро приметил особую тревогу, которую, впрочем, Перемысл и не пытался скрывать, и решил зайти с другой стороны.

— Я слышал, что Сигурду пришлось кого-то убить, выручая Урменя из беды, воевода Перемысл?

— Двоих, — кратко ответствовал, воевода, показав два пальца для большей убедительности.

— Двоих с искалеченной десницей? — Хальвард не смог скрыть удивления, подумав, что его соглядатаи явно недооценили боевую хватку юного варяга.

— У него был добрый знахарь, — произнес Перемысл и, помолчав, неожиданно решил развить эту тему. — Женские руки творят чудеса, боярин.

— Да, — согласился Хальвард, лихорадочно соображая, зачем же все-таки пожаловал воевода.

— Вот это-то меня и тревожит, боярин, — озабоченно вздохнул Перемысл. — Князь Воислав послал в дар конунгу Олегу именно такие руки.

— Девицу?

— Да.

— Славянку?

— Германку. Говорит, что не помнит, откуда родом. Зовут ее Инегельдой.

— Ты говорил о ней конунгу?

— Я говорю о ней тебе.

— Тогда очень прошу доставить ее ко мне для беседы, воевода.

— В сенях ждет, — произнес Перемысл, вставая. — Я пошел, дело сделано. Жди, боярин, сейчас приведут.

Откланялся и вышел, и почти тотчас же ввели Инегельду, с головой укрытую, легким покрывалом. Сопровождавшие ее сразу удалились, без всяких слов оставив девушку у порога. Хальвард делал вид, что по горло занят, рассматривая первый попавшийся свиток и бросая поверх него короткие взгляды. Девушка стояла там, где ее оставили, не шевелясь и, кажется, не, дыша. «Раба? — подумал боярин. — Если нет, то тебя неплохо подготовили ее изображать».

— Сними покрывало.

Инегельда перебросила покрывало за голову, на плечи, и в покоях как будто стало светлее от теплой волны ее золотых волос. Этого Хальвард не ожидал и, опустив свиток, теперь разглядывал ее уже в упор. Она продолжала стоять совершенно неподвижно, ни разу не подняв на него глаз.

— Имя?

— Инегельда.

— Я спрашиваю о полном имени. Твоем и твоего рода.

— Рабыни не имеют рода, господин.

«Если ты и вправду рабыня, то готовили тебя в наложницы», — продолжал размышлять Хальвард. И спросил:

— Откуда ты?

— Из земли пруссов. Отдали в рабство за долги отца. Вот и все, что я о себе знаю.

— Имя твоего хозяина?

— Последнего звали Эвальд.

«Эвальд — „законный господин“, — перевел с древнегерманского Хальвард. — Может и не быть личным именем».

И спросил:

— А первого? Второго, пятого? Назови всех.

— Было только двое. Первого не знаю, была слишком мала. У Эвальда прожила десять лет.

— Тебя учили?

— Танцам, пению, языкам, хорошему обхождению.

— Какие языки знаешь, кроме древнегерманского?

— Славянский. Няня была славянкой. Ее имя — Смирена.

— Эвальд продал тебя купцам?

— Нет, господин. Его усадьбу захватили балтийские даны. Была битва. Многих убили, а меня не тронули и вскоре продали двинским купцам.

— Оставив девственницей?

— Я невинна, господин, — тихо сказала Инегельда. — Невинность стоит во много раз дороже.

— И это подсчитали датские викинги? — усмехнулся Хальвард. — Ложь труднее правды: ее приходится запоминать.

Он сказал наугад, но по тому, как чуть дрогнули длинные ресницы, понял, что попал в цель. Размышляя, походил по комнате. Инегельда по-прежнему стояла не шевелясь, скромно потупив глаза.

— Сядь.

Она послушно села на край скамьи, положив руки на плотно сжатые колени. Хальвард оценил положение рук, посадку и в особенности прямую спину девушки: в этом проглядывала порода, этому невозможно было обучить. Не только сама Инегельда — все ее бабки и прабабки сидели именно так, как сидела она, не сутулясь и не напрягаясь.

— Ты знала, что тебя отдадут князю Воиславу?

— Нет, господин. Меня просто ввели в его покои.

— И он не воспользовался твоей невинностью?

— Нет, господин. Я…

Инегельда неожиданно замолчала. Хальвард подождал, но молчание затягивалось, и он спросил:

— Ты что-то хотела сказать?

— Я… Я была очень удивлена.

— Я тоже, — со всей возможной простотой согласился боярин. — Это необычно, правда?

— Так мне показалось.

— А потом тебя передарили. Тебе известно, кому?

— Нет, господин.

— Князь Воислав отдал тебя в дар конунгу Олегу.

— Конунгу Олегу?

Инегельда на миг взглянула, и Хальварду показалось, что во взгляде ее мелькнула растерянность. Но она тут же прикрыла взгляд ресницами.

— Ты не знала об этом?

— Разве вещи говорят, кому ее завтра подарят? — в голосе Инегельды слышалась горечь, но она быстро справилась с собой. — Я должна была бы догадаться: прислуживающие мне женщины много говорили о великом вожде русов.

— Ты любишь болтать с женщинами?

— Я выросла среди них.

— Пока поживешь с ними.

Он кликнул гридина, что-то шепнул ему, и гридин тотчас же удалился. Хальвард больше не говорил с девушкой, но, сев в кресло, уже не спускал с нее глаз. И за все это время ресницы Инегельды ни разу не дрогнули.

Вошли две молодые женщины. Хальвард молча указал одной из них на Инегельду, и та, взяв девушку за руку, тут же увела ее из его покоев.

— В баню, — сказал Хальвард оставшейся. — Осмотри тело, нет ли шрамов. Приглядись к ногам: как развиты, не скакала ли на лошадях с детства. Прощупай всю одежду, нет ли где снадобий или иглы. Затем оставишь ее у себя. Беседуй о детстве и отрочестве почтительно, но постоянно. Обо всем будешь докладывать только мне. Ступай.

Низко поклонившись, женщина молча вышла.

2

Альвена долгое время размышляла о последней беседе с Хальвардом. Она была уже в том возрасте, когда самые тяжкие раздумья приходят к одиноким женщинам по утрам, в той неуютной тишине, в которой сон прерывается не криками детей, не ласками мужчины, а горьким безмолвием одиночества. Нет, она тосковала не по объятиям и поцелуям, щедро отдав их тому единственному, в котором пробудила мужчину: ее мучило отсутствие забот, пустота неосуществленного материнства. Если бы Олег не ушел в поход, если бы он, как прежде, изредка навещал ее, пустота эта была бы полностью уравновешена и Альвена имела бы все основания считать себя счастливой. Но конунг спешил на войну, необъяснимое предчувствие подсказывало ей, что свидание их было последним, почему она и постаралась вложить в него самую высокую мечту, какая только может выпасть на долю вождя: не о победе и торжестве, не о власти и славе, а о спасении собственного народа. Только осуществление этой мечты было достойно ее любви и преданности, все остальное казалось преходящим и мелким, и Альвена была чуточку горда собой, что осторожно и мягко сумела внушить ее Олегу.

Так уж случилось, что Альвена вырастила эту мечту в себе самой задолго до того, как решилась поделиться ею со своим повелителем. Ее дед, заменивший ей погибшего в битве отца, был самым известным скальдом, знатоком истории русов, певцом их былой славы в нынешнем трясинном забвении. Она знала его саги наизусть, когда-то пела юному Олегу и, поразмыслив, пришла к выводу о единственном знамени, под сенью которого следует приносить в жертву и себя, и дружину, и саму будущность их небольшого племени, когда-то согнанного с родных земель и обреченного существовать по законам волчьей стаи, найдя свою нишу где-то между мирными славянами и хищными безродными варягами, заполонившими побережья Балтики и великих торговых путей. И безмерно гордилась, что мудрый всезнающий Хальвард по достоинству оценил ее попытку. Настолько, что обещал свидание с конунгом, несмотря на то что Олег наложил на них строгий запрет.

Хальвард появлялся нечасто, от случая к случаю, и Альвена была несколько удивлена, получив корзину с яствами вскоре после столь важной для нее беседы. Дары означали, что боярин явится этим вечером в давно оговоренный час и что Альвена должна отослать прислугу. Раздумывая, что могло послужить причиной этого поспешного свидания, Альвена отпустила своих людей (тут же, впрочем, незаметно замененных людьми Хальварда), сама накрыла на стол, прекрасно зная, чем именно потчевать грозного боярина Олегова окружения, и подготовила несколько вполне безобидных ответов на возможные вопросы в слабой надежде, что Хальвард уже изыскал способ, как отправить ее к конунгу, не вызывая его гнева.

Боярин пожаловал в сумерках и, вопреки обыкновению, сообщил о цели посещения, едва переступив порог:

— Воевода Перемысл привез дар князя Воислава нашему конунгу. И должен отметить, что проявил при этом весьма разумную предосторожность. Кажется, я его недооцениваю.

— Каков же дар? — спросила Альвена, насторожившись, — Фряжское вино, византийские доспехи или смарагды из Индии?

— Все вместе, — очень весомо ответил Хальвард. Если бы Хальвард и в этот вечер начал играть по уже отработанным правилам, Альвена не стала бы утруждать себя разгадыванием его многозначительных намеков. Но боярин был явно озабочен даром Смоленского князя, и она призадумалась. «Отрава. Блеск. Красота», — определила она, мысленно соединив дары. И уверенно сказала:

— Женщина.

— Женщина, — подтвердил Хальвард. — Юная дева с германским именем Инегельда, золотыми волосами и жемчужной кожей. Не скрывает ни того, что родом из Прибалтийских земель, ни того, что знает славянский язык. Что это — наивность девственницы или женская полуправда?

— Блеск брони, Хальвард, Что он может скрывать?

— Сначала о том, что удалось подсечь на мелкие крючки. Например, Инегельда утверждает, что побывала в руках датских викингов и осталась девственницей. Ты веришь, что так могло случиться?

— Только при особых обстоятельствах.

— Каких?

— При сильном и жадном конунге: невинная раба стоит несоизмеримо дороже самой красивой и опытной женщины. Она действительно невинна?

— Да, мои женщины осмотрели ее. И все же вопрос с данами остается пока вопросом. Тем более что у Инегельды дрогнули ресницы, а она умеет владеть собой.

— Сделаем зарубку для памяти. Ее рассказ можно проверить?

— Проверить можно все, если есть время. Даны действительно грабили берега Пруссии еще пять лет назад, пока их не вытеснили свеи из Балтийского моря. Но ты права, сделаем зарубку. — Он помолчал, точно и впрямь врезая в собственную память некий знак — Зарубка вторая: она не знала, что преподнесена в дар нашему конунгу, и, кажется, даже немного растерялась, узнав об этом. Подчеркиваю: кажется, не более того.

— Конунг Олег хорошо известен в Прибалтике, — улыбнулась Альвена. — Какая женщина не растеряется, узнав, для кого именно берегли ее девичество даже датские викинги?

— И все же — зарубка, — задумчиво сказал боярин. — Она ухожена, на теле нет никаких шрамов. Однако мышцы ног развиты сильнее, чем это обычно бывает у девиц ее возраста. Какова возможная причина? Скачки на лошадях?

— Могут быть и танцы.

— Могут, — согласился он. — Она рассказывала женщинам, что ее учили даже хазарским пляскам с прыжками.

— Тем более…

— Рассказывала сама, без наводящих вопросов, — перебил Хальвард. — Опять — броня? И наконец, последняя зарубка. Главная слабость князя Воислава — женщины. Причем чем моложе, тем охотнее. И вдруг этот женолюбец отдает Перемыслу девственную жемчужину с золотыми волосами. Отдает сам, без всякого намека со стороны нашего посла. Если, конечно, не считать того, что сделан этот дар в ответ на Изборск.

— И это объяснимо.

— Объяснимо все, но все — по отдельности. — Хальвард неожиданно замолчал, отхлебнул густого вина из тяжелого кубка. Сказал вдруг совсем иным тоном: — Ты соединишь все эти зарубки, Альвена. Завтра в это время Инегельду доставят к тебе. Не торопись, речь идет о безопасности конунга Олега. — Боярин встал. — Прими мою благодарность за прекрасный ужин.

— Ты к нему так и не прикоснулся.

— Зарубки. — Он усмехнулся и, поклонившись Альвене, вышел из покоев.

3

Могучий славянин быстрым шагом шел через лес, неся за спиной мешок с головой палача. Он знал чащобы и перелески, броды и топи, как добрый хозяин знает собственный двор. Тенью скользил в рощах, бесшумно пробирался сквозь буреломы и завалы, и даже во мху его разлапистые лапти не оставляли следов. Он был умелым охотником и знающим следопытом.

К концу дня он благополучно миновал леса и трясины и вышел на заросшую кустарником опушку. Впереди за полосой возделанной земли виднелось небольшое селение в несколько дворов, где не видно было людей, но слышался собачий лай да крики петухов, созывавших ко сну заблудших кур. Здесь он остановился и, осмотревшись, сел, выбрав укрытое место. Почти не шевельнувшись, он просидел до поры, пока не смолкли петушиные вопли, собачий перебрех и пока не сгустились сумерки. Тогда поднялся и беззвучно направился в селение.

Собаки на него не взлаивали, тихим ворчанием отмечай, что не спят и знают о его приближении. Свой для них он был человек, не баловал, но подкармливал, не заигрывал, но по шее потрепать не забывал, хоть и нечасто, что собачья душа ценила особенно. И охотник незаметно и без всякого шума добрался до крайнего двора. И свой пес лишь молча ткнулся в ноги, с детства приученный не впадать в буйный восторг при виде хозяина. А хозяин сначала прошел к погребу, открыл его и спрятал в дальнем углу страшноватую свою ношу. И только после этого прошел к избе и постучал.

— Кто? — настороженно спросил из-за плотной двери женский голос.

— Ратимил.

Дверь тотчас открылась. Женщина потянулась к нему, но он лишь погладил ее по плечам и отстранил:

— Сыны здоровы?

— Здоровы.

— Буди Первушу. Тихо буди.

— А ужин?

— Потом. Пока будем ужинать, готовь сына в дальнюю дорогу.

— Куда?… — ахнула женщина.

— Тихо. Тогда вернется. Исчезнет и вернется. Скажи, чтобы ко мне в закут пришел.

Жена молча покивала головой и ушла. Она была не забитой и покорной, а заботливой и смышленой, хорошо понимала, что означают слова мужа «исчезнуть и вернуться». Чтобы вернуться, надо было сначала исчезнуть, беззвучно и незаметно раствориться в лесах и топях, и всякое промедление здесь становилось опасным.

Ратимил тихо проскользнул в закут, напоминавший то ли кладовую, то ли коптильню, то ли что-то еще, очень нужное в хозяйстве охотника, но имевший три выхода: в избу, во двор и — потайной — в сторону близкого леса. Очень хотелось и поесть, и поспать, и попариться в баньке, но этой короткой ночью надо было во что бы то ни стало исчезнуть, чтобы когда-нибудь вернуться. Вернуться с чистой совестью, исполнив наконец-таки клятву, данную самому себе, и шаг из родного дома был первым шагом к исполнению этой клятвы.

Вошел Первуша — его старший, не по годам сильный и сообразительный отрок с уже заметным пушком на верхней губе. Низко поклонился отцу, прекрасно усвоив, что ночью в закуте слушают, а не говорят. Ратимил указал ему место на скамье рядом с собою, подождал, пока сын усядется рядом, плечом к плечу, и, помолчав, тихо начал говорить:

— То, что сейчас поведаю, умрет в тебе, как только исполнишь. А коли поймешь что исполнить нет возможности, то еще раньше. Так это важно.

Сын молча кивнул.

— Пойдешь далеко: в Старую Русу. Как идти, объясню по дороге. Я учил тебя двум языкам, и ты будешь говорить на том, на каком тебя спросят, а спрашивать на том, на каком говорят вокруг, но всегда говори кратко, а слушай долго. В Старой Русе найдешь терем воспитанницы конунга русов Нежданы. Добейся, чтобы она тебя приняла. На крайний случай — и запомни: только славянину! — скажешь, что ты пришел от Тридцать шестого. Запомнил?

— От Тридцать шестого, — тихо повторил Первуша.

— Неждане скажешь, кто ты и что я велел передать так: «Отец нашел ключ». Повтори.

— Отец нашел ключ.

— Нашел, — самому себе с огромным удовлетворением повторил и Ратимил. — Только чтобы закрыть им черное сердце… — Он помолчал. — У Трувора Белоголового был сын. Его имя — Сигурд. Он спрятал приманку для Рюрика где-то на болотах. Спроси Неждану, знает ли она его. Если знает, пусть сделает так, чтобы я с ним встретился. В день солнцеворота там, где она и ее уйко Перемысл когда-то нашли меня умирающим и вдохнули новую жизнь. Запоминай, что говорю сейчас, все запоминай. Ты — мой вестник.

— Я запомнил, отец.

— Твои друзья — Неждана и Перемысл. Твои враги — варяги Рюрика и люди Хальварда: они недоверчивы, подозрительны и любопытны. Подробности доскажу по дороге: треть пути мы пройдем вместе.

— Прости, отец, что перебиваю речи твои, но скоро начнет светать.

— Ты прав. — Ратимил встал. — Мать уже собрала котомки. — Он вдруг крепко обнял Первушу. — Ты поможешь мне исполнить мою высокую клятву, сын. Больше некому. Рюрик всегда умел прятать концы, и только я выскользнул из его пряжи. Пойдем.

4

«Дитя, — с горечью подумала Альвена, увидев Инегельду. — Глаза растерянные, но без испуга. А ведь всю жизнь среди чужих…» И заговорила с нею спокойно и приветливо.

Инегельда умела расспрашивать и еще по дороге многое узнала о хозяйке того дома, в котором ей предстояло жить: одинока, немолода, бездетна. И глядела с обдуманной наивной растерянностью, широко распахнув синие глаза.

— Что я могу вспомнить, госпожа, когда меня увезли совсем маленькой? Иногда виделся кто-то в белом. Может быть, мама, потому что мне становилось покойно.

— Тебя били?

— Нет, госпожа. Со мной обращались, как с византийским зеркалом, которое легко разбить и невозможно собрать.

Эта беседа проходила на третий день, когда в синих глазах предназначенной в наложницы рабыни окончательно угасла настороженная растерянность. А до этого Альвена ни о чем ее не спрашивала. Показывала хоромы и усадьбу, знакомила со служанками и много говорила сама. О Старой Русе, о себе, о детстве конунга Олега, проведенном среди варягов Рюрика. О его увлечении охотой, когда он вернулся в родные места, о битвах, в которых он неизменно побеждал. Рассказывала обо всем, но две темы оставались запретными: ее личные отношения с Олегом и — Неждана. Воспитанница была не только предметом особой любви и заботы конунга, но и самым слабым звеном его кольчуги.

А в тот, третий день они сидели в беседке, густо увитой хмелем, и расшивали нагрудные женские уборочья. В кустах отцветающей сирени щелкали птицы, у ног солидно жужжали шмели, было уютно и на редкость покойно. Тихая послушная девочка начала даже что-то почти беззвучно напевать, и тогда Альвена впервые спросила, что она помнит о своем родном доме.

— Ничего, госпожа, — грустно улыбнулась Инегельда.

— Мужчины тебя обижали?

— Нет, госпожа.

— Ласкали?

— Н-нет, госпожа…

По тому, сколь протяжно и неуверенно прозвучало это отрицание, как еще ниже над рукоделием склонилась золотоволосая головка, Альвена поняла, что девушка сказала полуправду и что эта полуправда мучает ее.

— Они тебя трогали?

Девушка молчала, еще ниже опустив голову.

— Я спросила, — тверже, чем обычно, повторила Альвена.

— Я невинна, госпожа. Клянусь…

— Я спросила не об этом, и ты знаешь, о чем я спросила. Подними лицо и посмотри на меня. Тебя трогали мужские руки. Где желали. Часто?

— Один раз, — еле слышно пролепетала Инегельда. — Один раз плюнули в зеркало, а я до сих пор чувствую липкие пальцы. И не могу отмыться, стереть с себя…

Из-под опущенных ресниц выползли слезинки. Крупные, как речные жемчужины на уборочье самой хозяйки: Инегельда умела плакать так, как это было нужно.

— Успокойся, — голос Альвены дрогнул. — Я больше никогда не спрошу тебя об этом. Никогда.

Она притянула к себе золотоволосую головку, прикоснулась губами, прижала к груди. Инегельда позволила себе робко всхлипнуть — ровно настолько, насколько требовалось, — и замерла на груди Альвены, старательно вслушиваясь, как бьется ее, а не свое собственное сердце.

«Несчастный ребенок, — думала Альвена, чувствуя, как волна теплой нежности поднимается в ее душе. — Одна во всем свете, совершенно одна. Византийское зеркало. Как точно она определила свое положение-драгоценность, которую так легко сломать навсегда…»

Больше они не касались в своих разговорах ни похотливых рук, ни грязных намеков, ни каких-либо попыток продажи девочки-рабыни. Но беседы продолжались, делаясь все длиннее и обстоятельнее, пока не превратились для Альвены в потребность ежедневно ощущать подле себя юное существо, быть с нею ласковой и внимательной, слушать ее милый тихий голос. На какой-то грани Альвена поняла, что ее старания по изучению таинственного дара князя Воислава вот-вот сменятся почти материнскими заботами о несчастном ребенке, волей сдержала собственные чувства и заставила себя вспомнить о зарубках, оставленных подозрительным Хальвардом.

— Расскажи мне о датских викингах, Инегельда. Даже если тебе будет больно что-то вспоминать, придется перешагнуть через боль.

Из глаз Инегельды двумя потоками хлынули слезы. Она глядела в упор на свою госпожу, не моргая, не говорила ни слова, слезы стекали по нежным щекам, а во взоре было столько ужаса и отчаяния, что Альвена тут же пожалела и о своем вопросе, и о тоне, каким он был задан. Обняла, по-матерински прижала к груди.

— Успокойся, Инегельда, успокойся, слышишь? Прости, я не знала, что принесу тебе такую боль.

Инегельда разрыдалась. Отчаянно, взахлеб, дрожа всем телом и бессвязно повторяя:

— Мамочка, мамочка… Почему тебя нет, мамочка моя, почему тебя нет?…

Альвена тут же уложила ее, укутала, напоила настоем из корней валерианы.

— Я не буду больше расспрашивать тебя, не бойся.

— Я все расскажу, — тихо сказала Инегельда, чуть успокоившись. — Я все еще боюсь данов, госпожа. Помоги мне изгнать страх из памяти моей, и я расскажу все.

Больше Альвена ни о чем не расспрашивала. Не забывая о тревогах Хальварда, она уже никак не могла соединить его подозрения с несчастной девушкой, столь жестоко и несправедливо обделенной судьбою. Да, заботы о безопасности конунга Олега по-прежнему оставались главными ее заботами, здесь ничего не изменилось, да и не могло измениться, но некий восклицательный знак повышенной осторожности и особой своей ответственности как бы отступил, смягчился, утратив свое грозное всепоглощающее значение.

Теперь она старалась быть особенно ласковой и предупредительной, избегала касаться прошлого и стремилась окружить несчастную рабыню той любовью и вниманием, которых Инегельда по ее представлениям была лишена всю жизнь, не замечая, что эта подчеркнутая любовь все больше и больше овладевает ею самой.

Инегельда не просто чувствовала, как меняется ее госпожа, но и прекрасно понимала ее состояние, считала мелочи, которые прорывались все чаще и чаще. Ловила ласковые взгляды, которые с каждым свиданием становились все естественнее, будто вымораживаясь из-под ледяного наста когда-то замороженной души; ловила не столько слова, сколько оттаивающий голос своей навсегда одинокой госпожи. Она была не только умна и на редкость наблюдательна, но и обладала природным даром утонченной прозорливости, и юный возраст ее был здесь не помехой, а, скорее, подспорьем, щитом, за которым легко и просто можно было укрыться от собственной нечаянной оплошности, переждать, передумать, найти иной подход и приладить новую улыбку. Ей присуща была звериная неподвижность выжидания, и она — выжидала.

И сочиняла историю о нашествии данов, которых никогда не видела в глаза. Здесь нельзя было промахнуться, нельзя было увлекаться самим рассказом, который неизбежно потребовал бы расспросов и уточнений; здесь следовало опираться на девичий страх, пугать слушателя и почаще пугаться самой, уходя в слезы и рыдания, если, предположим, спросят, бородаты датские викинги или безбороды, сражаются мечом или секирой, со щитами или без щитов. А это все требовало запасов жалости, любви и сострадания, которые способны были бы вовремя удержать Альвену от всяческих уточнений, и Инегельда жадно и старательно копила признаки любви и сострадания, как скряга копит пыль от кошеля, в котором хотя бы раз звякнуло золото.

— Целиться нужно не в оленя, — с детства учил отец. — Не в оленя, а в березу, мимо которой он ходит на водопой. Ищи березу, Инегельда: олень придет, когда почует жажду.

Березу Инегельде указали, олень появился сам собой. Но только она, она одна могла пробудить в олене жажду и подвести его к березе в тот миг, когда нацелит стрелу.

5

— Я готова, госпожа, рассказать тебе о набеге данов.

— Не надо, девочка. Не надо мучить себя воспоминаниями.

— Но я должна…

— Воспоминания — обратная сторона памяти. Если память возвышает и тем дает нам силы для жизни, то воспоминания только крадут эти силы и делают нас слабыми.

— Но воспоминания живут во мне и терзают меня, госпожа. Я хочу выбросить их из своей души. Выбросить и обрести покой рядом с тобою. Покой навсегда.

Инегельда хорошо продумала рассказ, точно рассчитав, когда прольет слезы, когда вздохнет, когда судорожно всхлипнет, а когда и разрыдается. Так что Альвена побежит за отваром из корней валерианы, забыв о половине рассказанного. Она уже натянула тетиву: оставалось подвести оленя к березе.

— Я жила на укрепленной усадьбе моего господина Эвальда, — начала Инегельда, добившись разрешения говорить. — У господина была сильная стража, а в середине усадьбы стояла башня из валунов: с глубокими подвалами, где можно было укрыться от стрел и переждать, пока не придет помощь. И мы жили спокойно. Господин был добр к нам, рабыням, у нас всегда было вдоволь еды и одежды. Он даже позволял нам веселиться и любил смотреть, как мы танцуем у костров на берегу моря. А молодых женщин, юных дев и маленьких девочек у господина всегда было много. Одни вдруг исчезали, другие — появлялись, но тогда я не знала, куда они исчезают и откуда появляются. Теперь я понимаю, что он скупал девочек где только мог, учил их танцам, песням, хорошему обхождению и продавал с большой выгодой для себя. Так и я попала к нему совсем еще маленькой, но он не спешил со мной расстаться и никогда не показывал никаким покупателям, из каких бы земель они ни приходили. Наоборот, очень скоро он приблизил меня, взял в свои покои, окружил няньками и прислужницами, учил меня языкам и даже… даже скакать на лошади в седле и без седла. Я не говорила об этом, потому что никто никогда не поверит, чтобы рабыню учили управляться с конем, но я ничего не хочу скрывать, моя госпожа, я расскажу все без утайки, потому что мне тепло рядом с тобою и сердце мое наконец-то разжалось.

С каким наслаждением, с каким сладким томлением слушала Инегельду Альвена! Истосковавшееся по материнству сердце уже подавило в ней и недюжинный ум, и волю, и даже ту высокую боль о вырождающемся в топях родном народе, которую она искренне полагала доселе единственным смыслом всей своей жизни, ниспосланным ей богами. Слушала, но уже не слышала. Не слышала готовых ответов на еще незаданные вопросы, ловко вставленные Инегельдой в хорошо продуманный рассказ.

Но пока не прозвучали те слова, которых ждала Инегельда от Альвены. И поэтому, чуть помолчав с грустной улыбкой на пухлых, еще таких детских, таких мучительно беззащитных губах, продолжала:

— Я была еще мала, чтобы понять тогда отношение господина Эвальда ко мне. Знала от женщин, которые учили меня, и от служанок, которые мне прислуживали, что господин когда-то потерял жену и детей во время бури на море, сам чудом спасся и дал клятву, что не женится и останется верен погибшим до конца дней своих. И только потом, потом, попав в чужие руки, к новым господам, я поняла, что мой добрый господин видел во мне погибшую дочь, а не прибыльный товар и, вероятно, не хотел со мною расставаться вообще. Но боги рассудили иначе.

Она замолчала, но уже не грустная улыбка, а горе, огромное горе и огромная боль читались на ее лице. А в остановившихся, вдруг заледеневших глазах отразился такой живой, такой черный ужас, что Альвена, не выдержав, прижала к груди ее головку:

— Не надо. Не рассказывай. Тебе больно и страшно, я вижу.

— Мне больно и страшно, госпожа моя, — покорно повторила Инегельда. — Но я должна, должна…

И вновь Альвена промолчала, и девушке пришлось заговорить быстрее, чем она рассчитывала.

— Я не знаю… то есть я не помню. Была ночь, меня схватила Смирена… Та славянка, няня, я рассказывала тебе о ней, госпожа. Схватила сонную и потащила из дома. Кажется, он уже горел… А во дворе слышались вопли женщин, крики мужчин, лязг мечей. Все метались, все куда-то бежали, но Смирена пробилась сквозь челядь, и мы вышли к башне. Ее окружала стража господина Эвальда, он подхватил меня на руки и понес, а Смирена бежала сзади. Кругом шуршали стрелы, и господин прикрывал меня своим телом. И только в башне передал Смирене, а сам поспешил назад к своим воинам.

И вновь Инегельда на мгновение примолкла, и вновь Альвена ничего не сказала. Не желал олень идти к березе, не почуял еще жажды, которая вдруг перехватывает горло, и Инегельде ничего не оставалось делать, как продолжить столь опасный для нее рассказ.

— Меня повели по каким-то крутым и темным лестницам. Смирена совсем измучилась, я уже тащила ее за собой, и мы спустились в подвал, где было много детей и женщин. Я хотела остаться с ними, но Смирена и еще одна рабыня — хазарянка, что учила меня их танцам, — увели меня в самую дальнюю часть, и вход в нее женщины завалили снопами. Мы сидели в кромешной тьме, повсюду бегали и пищали крысы, хазарянка отгоняла их, а потом я пригрелась и уснула на коленях Смирены. — Инегельда судорожно вздохнула. — А проснулась от диких криков, хохота, железного лязга. Вооруженные мужчины втащили нас в подвал, и при свете факелов я увидела… я увидела обнаженных женщин со вспоротыми животами, госпожа моя! От ужаса я почти потеряла сознание, Смирену и хазарянку куда-то поволокли, а меня… с меня сорвали все одежды, госпожа, я стояла совсем голая, а они гоготали и хватали меня где хотели… Но, наверное, они уже насытили свою дикую ярость на тех несчастных женщинах, которые стонали, хрипели, еще шевелились на полу подвала со вспоротыми животами в лужах крови. Насытили, потому что не повалили меня на солому, а потащили наверх и вынесли из башни. И я увидела отсеченную голову своего доброго господина, воздетую на пику, и опять все затуманилось в моей голове, и я не знаю, что они сделали бы со мной, но тут подошел их конунг…

— Девочка моя! — выкрикнула Альвена, целуя залитое слезами лицо Инегельды. — Я никому не отдам тебя, никому! Я выпрошу, вымолю тебя у конунга, я заменю тебе мать, я сделаю все, все сделаю, чтобы ты навсегда забыла о пережитом и обрела бы покой в нашем с тобою доме…

Олень, мучимый жаждой, подошел-таки к березе, и невидимая стрела пронзила его сердце мучительно сладкой болью.

## Глава девятая

1

Подобно тому, как отдельные зерна, складываясь по одному, вдруг теряют счет, становясь кучей, так и вооруженные отряды, дружины и рати, где-то начавшие свое движение, внезапно заполонили все пути, не только водные, но и сухопутные, стекаясь к волоку и оседая там в ожидании, когда придет их черед перебраться на Днепр, вступить в пределы коренной земли кривичей и вновь разойтись по тем направлениям, которые определит для них общий вождь конунг русов Олег. Уже Зигбьерн провел свою дружину, а Перемысл готовил к волоку свою; гонец сообщил, что Гуннар сколотил добрую рать из чудин и ливов, а Ландберг, по слухам, ведет успешные переговоры с финнами. Ставко привел своих славян-лучников и по повелению конунга уже распределил их по обе стороны волока для прикрытия тяжелых и медленных работ, а Хродгар доставил продовольствие, собранное в Старой Русе и закупленное у новгородцев распорядительным Ольрихом.

В таком состоянии и застали волок Сигурд, Урмень и Одинец, возвратившись из дальней поездки. Сотни воинов ждали своей очереди у костров на поляне, в ближних лесах и на лодьях; повсюду стучали топоры, с шумом рушились деревья в засеках, и многоязычный говор непривычно звучал в доселе тихом и уютном месте. Конунг, воеводы и их бояре выселили ватажников Урменя, что, в общем, было на руку, облегчая незаметное исчезновение. Но незаметно исчезнуть не удалось: пока отдыхали после трудной дороги и готовились к не менее трудному пути в Старую Русу, прибыли лодьи сверху, доставив Хальварда и старого Донкарда.

— Сиди в шалаше, Сигурд, — посоветовал Одинец, принесший это известие. — Попадешь конунгу под горячую руку. Завтра уйдем от него подальше.

Но и отсидеться не пришлось не только Сигурду, но и Урменю. Ввечёру их шалаш навестил Перемысл.

— Конунг желает видеть вас на совете.

— И меня? — удивленно спросил Урмень.

— И тебя, княжич. Меч оставь, с мечом только Сигурд на Думу приходит. Его право.

Совет собрался в Гостевой избе, где совсем недавно Урмень принимал конунга Олега. Рядом с Олегом сидел Донкард, но правое место было свободным, и конунг молча указал на него Сигурду. Их явно ждали, потому что тихие разговоры за столом, которые вели воеводы между собой, прямого отношения к предстоящим делам войск не имели. На совете не было только Гуннара и Ландберга, но Хальвард был: Сигурд поймал его хмурый взгляд.

— Добро, что отплыть не успел, — сказал ему Олег, когда тот усаживался на указанное место. — Княжич Урмень пришел, продолжим наш совет, бояре и воеводы. Я напомню вывод, к которому пришли мы. Это полезно еще раз услышать всем, а Сигурд и княжич должны знать, каковы ожидающие нас трудности, чтобы помочь нам преодолеть их. — Конунг помолчал. — Мы все повинны в том, что не учли силу, с какой привлекает воинов запах легкой добычи. Мы … считали золото, чтобы вооружить и прокормить сотни, а к нам стекаются тысячи, ничего не требуя за воинские лишения и будущую отвагу. Эти тысячи грозят переполнить и истощить земли наших союзников — кривичей, и мы вынуждены принять меры защиты. Жадный воин — всегда плохой воин, но, когда он не видит врага, он вдвойне опасен для друга. Мы должны увести все добровольные рати подальше от Смоленска ради безопасности наших союзников. Есть ли иной путь на Днепр, княжич Урмень?

— Есть, конунг, — произнес Урмень, вставая. — Через волок по Десне сквозь земли радимичей и северян. Я ничего не могу сказать о северянах, но с радимичами породнился мой отец князь Воислав.

— Я вместе с князем Воиславом выеду на переговоры с радимичами.

— Ты повелеваешь мне вести свободные рати на Десну, конунг?

— А как же Неждана? — вырвалось у Сигурда. Олег улыбнулся и положил руку на его плечо.

— Законная тревога, Сигурд. Княжич Урмень подробно расскажет Донкарду об этом волоке и поможет составить чертеж. А рати поведет Хродгар. Чего ему опасаться, если я договорюсь с радимичами о зимовье, а с северянами о беспрепятственном пропуске ратей к Днепру, княжич Урмень?

— Вятичей, конунг. Они непокорны и воинственны. Через верховья Десны их разбойные ватаги проникают на этот волок, а договориться с ними невозможно. Они живут сами по себе.

— Хродгар будет присутствовать на твоей встрече с Донкардом, и ты, княжич Урмень, ответишь на его вопросы. Ступайте обсуждать путь по Десне немедля. Завтра княжич Урмень уйдет вместе с Сигурдом в Старую Русу.

Олег подождал, пока Урмень и Хродгар не вышли вслед за Донкардом. Хальвард пытался что-то сказать, но он остановил его.

— Сигурд должен знать все, чтобы спокойно ожидать в Старой Русе дальнейших повелений. Вернхир с варягами князя Рюрика зимует на первом волоке, прикрывая наши пути от возможного вторжения рогов. Новгородская вольная дружина зимует в Новгороде и присоединится к нам, как только вскроются реки. В случае нужды они окажут тебе помощь, Сигурд, но не думаю, что в этом возникнет необходимость. Зигбьерн и Перемысл отведут свои дружины в Смоленск. На волоке остается Ставко со своими лучниками, но ему надлежит привести из Великого Новгорода добрый отряд копейщиков себе же в подмогу. Чудь и ливы Гуннара, а также финны Ландберга до весны задержатся возле Пскова, гонец с моим повелением уже отправлен. Я не ошибся, Хальвард?

— Гонец отплыл второго дня, конунг.

— Оставьте нас, воеводы и бояре, если у вас нет вопросов.

Все молча поднялись и вышли, поклонившись конунгу.

— Я слушаю тебя, Хальвард: ты просил свидания наедине, но это — единственное время, когда я могу выслушать тебя.

— Тебе известен дар князя Воислава, конунг?

— Перемысл говорил о какой-то деве из земли пруссов.

— Я прошу у тебя обещания, мой конунг. — Хальвард прижал руку к сердцу, низко склонив голову.

— Ты забылся, боярин, — холодно сказал Олег. — Я никому не даю обещаний.

— И все же я прошу, мой конунг.

— Каково же обещание?

— Не приближайся к этой деве, пока я не узнаю, как она попала к князю Воиславу

— Ты очень подозрителен, Хальвард.

— Такова служба моего рода роду моих конунгов.

— Не беспокойся, дева мне сейчас не нужна.

— Даже на зимовке?…

— Даже на зимовке.

— Благодарю, конунг. Это все.

— Не совсем. Где твой человек для киевского удара?

— Уже в Полоцке. Оттуда двинется в Киев с добрым товаром.

— Не забывай напоминать мне о киевских событиях.

— Ты услышишь о них раньше, чем я успею доложить тебе, мой конунг.

Хальвард позволил себе улыбнуться, вновь низко склонив голову.

2

Хродгар задержал Урменя дольше, чем предполагалось. Он был дотошен и вдумчив, с вятичами доселе не сталкивался и требовал от княжича не общих сведений, а точных подробностей. Как вооружены воины, что умеют, а чего не любят делать, каковы привычные способы нападения. Урмень отвечал кратко, но исчерпывающе, поскольку ему не раз приходилось сталкиваться с лесным врагом, излюбленным методом которого была внезапная короткая атака из засад. Все эти разъяснения отняли время, а движение вверх по рекам оказалось сильно осложненным из-за большого количества караванов, спускавшихся к волоку на Днепр.

Утраченное время обладает зловещей особенностью скапливать неожиданности с каждым часом. Эти неожиданности растут, как снежный ком, внезапно обрушиваясь на опоздавшего всей тяжестью где-то произошедших событий.

После рассказа Инегельды о набеге данов и вырвавшихся из самого сердца искренних слов Альвены «Девочка моя!..» многое сместилось в душе ее. Смутилось и сместилось, и вчерашние предостережения Хальварда, все его «зарубки» сегодня казались ей бессмысленной подозрительностью. Бессонными ночами она мечтала, как уговорит, умолит Олега, используя все свое влияние и всю свою любовь, отказаться от дара князя Воислава, отдать несчастного ребенка ей, под ее опеку. И как она, ласками и заботой залечив ожоги души бесправной девочки, подберет ей достойного мужа, сыграет богатую свадьбу и весь остаток дней своих на этой угрюмой земле будет греться у очага чужого счастья.

Это были непривычные, а потому и особенно сладкие мечты. В девичестве она мечтала о бесстрашном витязе, добром, сильном и заботливом. Попав в непосредственное окружение юного конунга, испытала первую и единственную любовь, увидев в нем образ смутных девичьих грез, с великим трепетом и счастьем восприняла обязанность подготовить его к мужской жизни, но, будучи от природы наделенной неженским умом, не обманывалась в своем предназначении. Сердце ее по-прежнему принадлежало конунгу, но душа освободилась от женских мечтаний. Вместо них пришли думы о своем народе, разбуженные еще в раннем детстве ее дедом, великим скальдом русов. Замена была найдена, но в этой замене не оказалось места для нежности. Она была возвышенна, но сурова, как сурова была сама жизнь ее вымирающего в болотах племени, вынужденного заниматься разбоем да торговлей рабами, чтобы существовать. И Альвена очень гордилась тем, что ей удалось заразить своею болью конунга, обретшего невиданную доселе власть, а значит, и возможность подумать о собственном народе, а не о чужой добыче.

Но с появлением Инегельды все изменилось. Альвена вновь ощутила сладкую нежность в душе своей и, отплакавшись счастливыми слезами, начала обдумывать действия, которые ей надлежало совершить для спасения девочки и собственного внезапно обретенного счастья, со всем свойственным ей хладнокровием и рассудительностью. Она старалась размышлять по-мужски, не позволяя чувствам определять поступки, но в первый ряд все равно выходила задача предупредить возможные действия Хальварда, во что бы то ни стало внушив ему мысль, что испытания прошли успешно, что все загадки разрешены, зарубки стесаны и Инегельда безгрешна. Это необходимо было сделать немедленно, вне всякой очереди, потому что Хальвард всегда поступал неожиданно, никого не оповещая о принятых им решениях. Поэтому Альвена осторожно, через верную челядь, навела справки, каким образом можно побыстрее встретиться с грозным боярином, но здесь ее ждала неудача: по всем данным, Хальвард отбыл из Старой Русы неизвестно куда. Вспомнив о последних его намеках, Альвена пришла к выводу, что Хальвард отправился к конунгу Олегу, чтобы склонить его к отмене его же собственного повеления, налагающего запрет на свидания с Альвеной. Что он при этом мог сказать конунгу о своих подозрениях относительно дара Смоленского князя, она, естественно, знать не могла, но предполагала, что Хальвард скорее преувеличит, чем преуменьшит собственные домыслы, и на душе ее было тревожно. Здесь одно слово, один намек могли решить участь несчастной девушки, и Альвена, поколебавшись, твердо решила отправиться к Олегу и во что бы то ни стало добиться личного свидания вопреки высказанному им запрету. Неисполнение воли конунга грозило самыми крупными неприятностями, вплоть до опалы и забвения, но Альвена твердо была уверена, что ей удастся все ему объяснить.

Однако одно решение тянуло за собою другое: иноплеменную юную рабыню нельзя было оставлять в чужом городе, обрекая на полное одиночество. Альвена доверяла своей челяди, но, по ее же мечтательным расчетам, Инегельду ждала высокая судьба, а потому общаться с челядью следовало теперь лишь вынужденно, в виде повелений, а не просьб. Дружить, откровенничать, смеяться или плакать обычаи дозволяли только в своем кругу, но такого крута у Инегельды как раз и не было. Однако выход был — он первым шевельнулся в уме Альвены, — дерзкий, вызывающий, но обещающий очень многое в случае, если ей удастся умолить конунга Олега расстаться с даром князя Воислава. И выходом этим была Неждана: уж ее-то словечко, замолвленное за ровесницу, волшебным ключом открывало сердце конунга.

Неждана считанные разы, да и то в детстве, встречалась с Альвеной, но знала о ней многое: шепотки в женской половине были обычным явлением. Знала и сторонилась, поскольку девичество и положение диктовали ей ничего не знать и никогда не сближаться. Они спокойно сосуществовали на разных ветвях властного дерева русов, надежно укрытые листвой своего окружения, знакомства и связей, но корень, питающий их жизни смыслом, был единым: любовь и преданность конунгу. И поэтому, узнав от прислужницы, что ее хочет видеть Альвена, Неждана не столько удивилась, сколько встревожилась.

— Прости, госпожа, что беспокою тебя, — приветствовала Альвена, склонившись в поклоне.

— Не называй меня госпожой, Альвена. Мы равно приближены к конунгу, хотя и разными желаниями.

— Но, госпожа…

— Я сказала. Что привело тебя ко мне? Дурные вести?

— Нет, Неждана. Необходимость в твоей помощи и защите.

— Тебе кто-нибудь угрожает?

— Защита и твое покровительство нужны не мне. Альвена выразительно замолчала, и Неждана, спохватившись, молча указала ей на кресло. Спросила, когда они сели друг против друга. Как на переговорах.

— Кто же нуждается в моей помощи?

Альвена помолчала, подыскивая слова. Неждана терпеливо ждала.

— Смоленский князь Воислав передал в дар конунгу Олегу юную деву из земли пруссов.

— Она пригожа?

— Дар стоит ее красоты. Хальвард поселил ее у меня, чтобы я ближе познакомилась с нею и… и по возможности проверила ее рассказы о себе самой.

— Значит, Хальвард был чем-то встревожен? Странно, он ничего не сказал мне, когда заходил прощаться перед отъездом.

— Подозрительность — основа его ремесла.

— И что же тебе удалось узнать?

— Ее рассказы правдивы, она невинна и чиста. Но…

И вновь Альвена замолчала. Она знала о Неждане многое, но впервые говорила с нею с глазу на глаз, сразу ощутив не только настороженность, но и странное неприятие, которое любимица конунга и не пыталась скрывать. Это осложняло беседу, превращая ее из разговора двух союзниц в разговор двух соперниц. Тем более что Неждана не торопилась прийти к ней на помощь.

— Кое-какие сведения, которые я получила от девицы — ее зовут Инегельдой, — требуют немедленной передачи Хальварду. А он уже выехал в стан конунга, и я вынуждена последовать за ним. Таково было его повеление.

— Странно, — холодно улыбнулась Неждана.

— Что? — растерянно спросила Альвена.

— Хальвард оставил тебе дар, который стоит собственной красоты, не позаботившись об охране сокровища.

— Он не собирался покидать Старую Русу.

— Но оставил тебе повеление немедленно сообщать ему все новое. Видимо, он просто стареет. Продолжай.

И опять Альвена помолчала. Беседу вела не она, а эта избалованная любовью конунга славянская девчонка, что было и непривычно, и неприятно, и молчала она в растерянности. Но собралась с духом и решительно изменила весь строй неприятной для нее беседы:

— Я пришла с нижайшей мольбой, Неждана. Приюти в своих покоях Инегельду, пока я не вернусь из стана конунга. Два моих стражника да женская челядь — плохая охрана для собственности конунга.

— Приведи эту собственность накануне отъезда. — Неждана встала, показав этим, что беседа окончена.

Альвена поспешно вскочила с кресла, низко поклонилась, молча пошла к дверям.

— Кстати, эта дареная девица владеет мечом? — неожиданно спросила Неждана.

— Н-не знаю, — растерялась Альвена. — Кажется, она что-то говорила, но…

— Я позанимаюсь с нею, — холодно улыбнулась Неждана. — С удовольствием.

И, кивнув, удалилась в собственные покои, не дожидаясь ухода Альвены.

3

Убийство городского палача вместе со стражником, служанкой-рабой и неизвестным наделало в Полоцке много шума, слухов и разговоров. Собственно, не само злодеяние — к убийствам торговый город давно привык, — а две необъяснимые странности, связанные с ним: исчезновение головы палача, умело отрубленной то ли секирой, то ли мечом, и труп недавно объявившегося в городе финского знахаря, которого многие считали немым, убитого подлым ударом в спину. Кто и, главное, за что мог расправиться с катом, особых толков не вызывало: палач заслужил собственную смерть собственным ремеслом. Но кто и зачем убил неизвестного финна, по всем признакам, тоже принимавшего участие в расправе с палачом, оставалось загадкой, которую конунг Рогхард поручил разгадать самому Орогосту. И опять переполнились пыточные клети, опять хватали людей по малейшему подозрению и вовсе без всяких подозрений, опять воплями и стонами запрудило подвалы и порубы. Посвирепствовав неделю, Орогост так ничего и не добился, вынужден был выпустить уцелевших, а затем лично доложить конунгу:

— Финны сводили счеты. С убитым в спину был еще один. Он исчез из города, а трупа его не обнаружено.

— Возможно, — поразмыслив, сказал Рогхард. — Возможно, только кому могла понадобиться голова Клеста, кроме князя Рюрика? Ты хотя бы задумался над этим, Орогост?

Орогост над этим не задумывался, поскольку больше привык исполнять повеления напрямую. Но в придворных играх поднаторел, а потому и ответил без запинки:

— Родовая месть, конунг. Палач до этого жестоко бичевал молодого финна и готовился отсечь голову еще одному.

— Следовательно, ты полагаешь, что ни варяги Рюрика, ни новгородцы, ни русы к убийству не причастны?

— Я уверен в этом, конунг.

— Пусть город живет спокойно.

В Полоцке воцарилось спокойствие, которое все жители восприняли с огромным облегчением. А проезжие торговые люди разных племен — в особенности: чрезвычайные обстоятельства всегда помеха торговле. И среди этих торговых людей один вздохнул с особенной радостью:

— Пронесло.

Это был сохранивший молодую статность купец, стриженный по-славянски в «кружок», имевший грамоту Смоленского торгового товарищества и кривичскую бороду клином, а не лопатой, как стригли свои бороды новгородские торговые гости. Он выгодно сменял бобровые шкуры и бобровую струю на полоцкий лен, который намеревался по договору доставить в Киев, и ожидал разрешения властей на присоединение к торговому каравану рогов, чтобы вместе с ними сплавиться на юг. Если бы его — даже с кривичской бородой и славянской прической — увидел памятливый на лица Рюрик, то он без особого напряжения узнал бы в купце одного из самых близких людей Олега — боярина и воеводу Годхарда, не раз сопровождавшего конунга русов в Господин Великий Новгород. Но Рюрик был далеко, в земли рогов не совался да и не думал сейчас ни о Полоцке, ни о сбежавшем от него палаче. Ему хватало иных забот.

Отдав Олегу золото и старшую дружину, Рюрик посчитал себя свободным от всех дел и уверенным если не в своем будущем, то в будущем собственного сына. Но долго в этих сладких грезах ему пребывать не пришлось: Перемысл в его городе придирчиво и строго отбирал добровольцев, которых, к сожалению, оказалось куда больше, чем на то рассчитывали и Рюрик, и Воята, а вчерашний смерд, чудом каким-то вырвавшийся в воеводы Ставко, учил их стрельбе из лука, тут же отбирая лучших себе. И Перемысл не препятствовал ему, а безропотно подчинялся выскочке с еще мальчишеским вихром на лбу. Рюрик терпеть не мог проявлений чужой воли и власти в своем присутствии, но — терпел, помня каждое слово берестяной грамотки Сигурда. К счастью, и Ставко, и Перемысл вскоре уехали поближе к Смоленску, но, когда через земли Господина Великого Новгорода пошли разноплеменные отряды по одному только зову нахального молодого конунга русов, он вдруг встревожился и послал гонца за Воятой.

— Известно ли посаднику Великого Новгорода, что через наши земли идут вооруженные толпы?

— Русы платят исправно, князь Рюрик. И за проход, и за прокорм. Я расставил тиунов по всем дорогам, жалоб пока не было.

— Почему Новгород всегда считает деньги, а не людей?

— Полагаю, что это — забота конунга Олега. Ты, князь Рюрик, присутствовал на Совете Господ, и счета вооруженных людей мы не оговаривали.

— А твои воеводы не могут сообразить, какую силу собирает Олег под свою руку?

— Новгород не участвует в его походе. Кроме добровольцев.

— Он собирает страшную силу, посадник. Такого сборища воев я не припомню и за всю свою жизнь.

— И это — забота Олега, князь. Я не могу понять твоего беспокойства.

— А если вся эта людская орава развернется на Новгород?

— Надо же кому-то доверять, князь Рюрик. Новгород верит конунгу Олегу и подписанному им договору. Кроме того, Киев — куда более завидная добыча, нежели Господин Великий Новгород.

— Неужели Киев богаче Новгорода? — усмехнулся Рюрик. — Вы держите в своих руках весы, а не мечи, а Аскольд ходил на Царьград, оттеснял дулебов, примучил гузов.

— Весами управляет тот, кто держит их в собственных руках, князь, а Новгород — всего лишь одна чаша этих весов. Киев не только середина торгового пути из варяг в греки, но и сердцевина всей славянской земли.

— А хазары, которым платят дань славяне юга?

— О них позаботится Олег, как только посадит твоего сына княжича Игоря на Киевский стол.

— И ты веришь, что он провозгласит моего Игоря князем, посадник?

— Ему это выгодно, князь Рюрик. А что может быть выше выгоды?

— Власть!.. — вдруг выкрикнул Рюрик, подавшись вперед. — Власть! Власть! Власть!..

Рюрик боялся, сомневался, раздражался, завидовал и кричал, а вооруженные отряды шли и шли через земли Господина Великого Новгорода, стекаясь в земли кривичей, и никакие тиуны не могли их счесть. Они шли отрядами в несколько десятков воев по дорогам и группами в три-четыре человека без всяких дорог. Шли молчаливые широкоплечие ливы и белоглазая, с белыми косами до плеч чудь, метавшая свои тяжелые ножи и стоя, и лежа, и на бегу. Шли косматые, одетые в кое-как скроенные шкуры лесных зверей финны с непременными топорами на поясе и луком за плечами. Шли никогда не стригущая волос весь с копьями, вольные варяги с мечом у бедра и сбежавшие из рода своего юноши с ножом за онучами. Шли по воде и по суше непрестанно, безошибочно стекаясь к Смоленску, потому что шли они на запах добычи.

Маленький, затерянный в болотах народ русов смог поднять не только воинов, но и всю голытьбу всех окрестных племен и народов, что особенно бесило Рюрика.

4

Утром следующего после свидания дня Альвена привела Инегельду. Поспешно и как-то очень смущенно распрощавшись, тут же и ушла, оставив Неждану молча разглядывать дар Смоленского князя.

Неждана не обладала материнским сердцем Альвены, и красота юной рабыни вызвала в ней совсем иные чувства. Справедливо отметив, что девушка и впрямь нежна и прекрасна, воспитанница конунга ощутила вдруг болезненный укол ревности. Да, именно такая беззащитная нежность и должна была увести за собою любовь Олега, передвинув тем самым саму Неждану во второй ряд, и помешать этому было невозможно: не зная мужчин, Неждана очень хорошо знала своего высокого покровителя. Однако она ничем не выказала вспыхнувшей в ней неприязни, улыбнулась Инегельде и тут же передала ее своим женщинам, заранее приказав им не спускать с нее глаз.

Летом Старая Руса пустела и затихала. Все мужчины, способные носить оружие, уходили в походы за добычей, взимая дань с проходящих торговых караванов, а при случае и забирая в рабство женщин и детей (мужчины, как правило, предпочитали смерть). Торговля рабами была весьма прибыльным делом, но еще Ольбард Синеус повелел резко ограничить ее: близлежащие племена славян, чуди и даже финнов всегда пытались отбить своих соплеменников или по крайней мере отомстить за них русам. Это приводило к многочисленным стычкам, рождало кровную месть и держало русов в постоянном напряжении, потому Синеус и распорядился брать в полон только представительниц далеких земель: хазарянок, ромеек, германок. Таковые обычно уже были рабынями, вопрос для них касался лишь смены одного хозяина на другого через невольничьи рынки Царьграда, Херсонеса или Тмутаракани, а потому они скорее радовались, чем огорчались, так как русы переняли у славян мягкое отношение к рабам. Но далеко не в каждом караване следовал живой и очень дорогостоящий товар, и промысел этот постепенно угасал, хотя у знатных русов рабов для услуг и рабынь для наслаждений было достаточно: из их гибельных болот выбраться без надежного проводника было невозможно, и рабов в каждом господском доме никто не охранял. Они приравнивались к челяди, дети их, рожденные от совместных браков, уже считались русами, а наиболее толковые порою достигали и известного положения не только в доме. И у самой Нежданы домоправительница была хазарянкой, попавшей в рабство еще ребенком. Закира полностью распоряжалась хозяйством и челядью, освобождая свою юную госпожу от хлопот по дому.

В свободное время она собирала девушек в девичьей, где они занимались вышиванием парадных одежд и покровов. Обычно Неждана не принимала в этом участия, но, сдав Закире с рук на руки «смоленский дар», через день пришла в девичью, получила, как и все, урок от Закиры и молча принялась расшивать жемчугом праздничный нагрудник для конунга Олега.

Девушки обычно распевали песни или слушали старинные сказания, но в тот вечер все с любопытством принялись расспрашивать Инегельду. Она отвечала с готовностью, но кратко и застенчиво, а Неждана только слушала, за весь вечер не задав ни одного вопроса.

— Каково твое мнение? — спросила Неждана, когда домоправительница отпустила девушек

— Она привыкла к беседам и совсем не так застенчива, какой старается казаться, госпожа.

— Может быть, просто еще не освоилась. Что-нибудь обратило твое внимание?

— Да, госпожа. Она утверждает, что ее подругой была хазарянка, которую потом убили даны. Но на нашем языке она знает всего несколько обычных слов, а песен не знает совсем. А ведь подруги обычно поют.

— И пляшут, — добавила Неждана. — Прикажи завтра девушкам плясать. Я не приду, пусть она сначала обвыкнется.

— Она действительно пляшет по-нашему, — сказала Закира следующим утром. — И пляшет хорошо: ее явно учила хазарянка.

— Присматривай за ней. И пусть девушки больше любопытничают.

— Да, госпожа, — поклонилась домоправительница. — Среди моих девушек есть германка из земли пруссов.

Неждана перестала лелеять свою ревность, стараясь не встречаться с Инегельдой. А источавший свежесть дар Смоленского князя освоился быстро, найдя и свое место в домашней иерархии, и подружек среди девушек. Вместе с ними она бродила по покоям большого дома — естественно, там, где дозволялось, — и Неждана была весьма удивлена, как-то застав Инегельду в одной из своих комнат, где хранились травы и коренья. Девушка внимательно разглядывала каждую травинку, то ли делая вид, что не замечает Нежданы, то ли и в самом деле увлекшись этим делом.

— Что ты ищешь?

Инегельда очень смутилась. До испуга. Залепетала, склонившись в поясном поклоне:

— Прости меня, госпожа, мне сказали, что через эти покои можно проходить. А я увидела травы и… Я не удержалась, прости меня, моя госпожа.

— Ты разбираешься в них?

— Немного, госпожа. Мой прежний господин, Эвальд, приказал своему знахарю обучить меня.

Неждана принялась доставать травы, листья и коренья, коротко спрашивая, что это, при каких недугах и как именно применяется. Инегельда отвечала коротко, только самую суть, ни разу не ошиблась, и Неждане это понравилось. Она ценила свое мастерство и давно хотела передать его тайны какой-либо сметливой девушке.

— Будешь мне помогать.

— О, благодарю тебя, моя госпожа. Я знаю, как собирать травы и как их сушить. Если позволишь, я бы хотела почаще бывать в твоем саду.

— Я скажу Закире.

Прошла неделя, но они не встречались, что было неудивительно на огромной усадьбе воспитанницы конунга. Неждана знала, что Инегельда целыми днями пропадает в саду и не только что-то там собирает, но и вскопала грядку под стеной. Естественно, с нее не спускали глаз, но даже самые наблюдательные не заметили в ее поведении чего-либо настораживающего.

А встретились они опять в тех же покоях, и Инегельда с торжеством продемонстрировала Неждане свои находки. А затем, вдруг смутившись, показала неяркий и ничем не примечательный цветок.

— Настой из этой травы ты подашь своему супругу в первую брачную ночь, моя госпожа, — потупившись, тихо сказала она. — И в награду получишь счастье, которого никогда не забудешь. И он — тоже.

И обе девочки вдруг совершенно одинаково покраснели.

5

Хальвард принял Альвену, как только она известила его о своем прибытии. Но сесть не предложил, и она рассказывала стоя, а он ходил по избе из угла в угол, мрачнея с каждой минутой. Это было так необычно, так пугающе отчужденно, что Альвена сразу же начала путаться в собственном продуманном рассказе, теряя нить и часто повторяясь.

— Она не способна на обман, нет, совершенно не способна. Ее красота — ее единственная вина. Ее нежная бледность — след неволи, печать рабства. Ее лепет — голос страха, в котором она прожила всю свою крохотную жизнь, а ее искренность — тот бледный росточек достоинства, что сохранился в ней истинным чудом…

Хальвард продолжал измерять избу шагами, не глядя на гостью. Не возникала беседа, не выстраивался рассказ, и Альвена начала вдруг ощущать страх. Не за себя — она знала свою цену, свое положение, свое влияние. Нет, быстро возрастающий из глубин души и вот-вот готовый заполнить все ее существо страх этот был страхом за Инегельду страхом за мечту о собственном спокойном счастье, страхом за не родившихся младенцев, которых она считала своими внуками, в мечте ощущая теплую тяжесть их живой плоти. Для всего этого надо было сделать своим союзником самого беспощадного из бояр, а не просто конунга, еще слишком молодого для холодной расчетливости. Альвена только сейчас поняла это, и обессиливающая волна отчаяния внезапно охватила ее.

— Пощади меня, Хальвард. Пощади мою мечту, жизнь мою пощади…

— Продолжай!

Он впервые не только в этой встрече, но и за все время их знакомства столь резко оборвал ее. Этого Альвена не ожидала, примолкла, но, собрав все силы, заговорила вновь:

— Она не рабыня, вот что тебя смущает. Но этому есть объяснение. Ее прежний господин приблизил ее, потому что она напоминала ему его собственную дочь, погибшую во время бури. И воспитывал ее, как дочь, учил языкам и хорошему обхождению и… Она попала к датским викингам, которые убили ее доброго господина. То, что рассказывала она о набеге, невозможно придумать. Это надо пережить, этот ужас надо унести с собою. Я предана конунгу, ты не смеешь в этом сомневаться, Хальвард!

— Ты обмякла, как воск, и умелые девичьи пальцы слепили из тебя наседку для чужих цыплят, — тихо и зло сказал Хальвард. — Ты не исполнила моего повеления, и я долго буду взвешивать твою вину, чтобы понять, успела ты совершить предательство или пока еще слепо шла к нему. Кому из моих людей ты передала под надзор Инегельду?

— Но ты… ты, Хальвард, не дозволял мне открыто появляться на твоей усадьбе и говорить с твоими людьми.

— Значит, ты оставила ее в своем доме? С какой охраной?

— Н-нет. — Альвена побледнела как полотно. — Старая Руса пуста, стража есть только у Ольриха и малая дружина — у Нежданы. У Ольриха то гонцы, то купцы, и я попросила Неждану приютить…

Альвена замолчала, наткнувшись на взгляд Хальварда. Тяжелый, как свинец, и столь же лишенный жизни.

— Инегельда у Нежданы? — неожиданно тихо спросил он.

— Да. Я думала…

— Ты собственными руками посадила ядовитую змею на грудь конунга. — Он почти перешел на шепот. — И указала этой змее, где его сердце.

— Инегельда безвинна! — из последних сил выкрикнула Альвена. — Отдай ее мне, отдай, я умоляю тебя! Отдай, и я скроюсь с нею, где ты прикажешь. Это — пустые подозрения, Хальвард, пустые!..

— Пустые? — криво усмехнулся Хальвард. — Не далее как вчера от моего названого брата Годхарда пришел гонец. Я посвящу тебя в последнюю нашу тайну только ради наказания, чтобы ты мучилась до конца дней своих. Мой брат Годхард сообщил мне, что полтора месяца назад из Полоцка исчезла дочь Орогоста. Ее имя — Инегельда.

— Инегельда — дочь Орогоста? — еле слышно переспросила Альвена, без сил и дозволения опускаясь в кресло.

Хальвард ничего не ответил. Он походил в задумчивости и, остановившись у двери, приоткрыл ее.

— Ахард!

Вошел рослый немолодой воин. Молча склонил голову, прижав левую ладонь к ножнам меча.

— Тайно проведешь эту женщину на мою лодью. Лично отвезешь ее в Старую Русу по нашим поставам, моим повелением останавливая все встречные караваны и суда. Грести день и ночь. Исполнить со всей возможной поспешностью. В Старой Русе запрешь ее в моих покоях и передашь только мне. Отвечаешь за нее головой. Ставко уехал за копейщиками?

— Седлает коней.

— Пусть оседлает и для меня. Я выезжаю его тропами и тоже со всей быстротой. Скажи, чтобы взял по два коня на всадника, будем скакать день и ночь.

— Я исполню твое повеление в точности, боярин. — Ахард подошел к Альвене, положил руку на ее плечо. — Ступай за мной, женщина.

И, отвесив поклон Хальварду, не оглядываясь, пошел к дверям. За ним, ссутулившись и шаркая ногами, шла Альвена, точно вдруг постарев на непрожитых двадцать лет.

6

После того случая, когда любимица конунга Олега и предназначенная для него бесправная рабыня одновременно покраснели по одной и той же причине, Неждана изменила свое отношение к Инегельде. Нет, она не растаяла в нежности подобно Альвене, но несколько смягчилась и предоставила Инегельде больше свободы и самостоятельности, в конце концов поручив ей сбор и выращивание лекарственных трав и кореньев. За это дело Инегельда принялась с увлечением и охотой, и Неждана наказала Закире всячески ей способствовать. А сама привычно занималась учебными поединками с наставником — опытным дружинником Олега, следила за порядком в своей дружине, скакала по вечерам да гуляла с заметно подросшим медвежонком, который отличался самостоятельным норовом и признавал только ее. И если раньше такие прогулки были случайными, то после ничем не примечательного знакомства с цветком Инегельды, наделенным столь многообещающими свойствами, стала гулять с подарком Сигурда почти каждый день.

А тот, о ком она постоянно думала, плыл снизу, против всех течений, с трудом прорываясь сквозь спускавшиеся к Смоленску бесконечные караваны с продовольствием, запасами и людьми. Их лодью часто оттесняли к берегам, в заливы и протоки, время уходило зазря, что более всего раздражало Одинца.

— К листопаду прибудем.

Время скрашивалось присутствием старого Донкарда: конунг повелел ему находиться в Старой Русе, чтобы держать в своих руках движения караванов и ратей. В часы вынужденного безделья он любил рассказывать молодежи не только истории подвигов, но и особенности стран и народов, которые посещал за время своей длинной и беспокойной жизни. К таким рассказам Сигурд прислушивался с особым вниманием и как-то даже спросил, чтобы все уяснить до конца:

— А что такое вено?

Друзья, еще больше сплотившиеся в этом бесконечном путешествии, заулыбались, подталкивая друг друга. Они были славянами, все для них было ясно и без разъяснений Донкарда.

— Плата за невесту, вроде выкупа ее у рода, — солидно ответствовал Донкард. — Скотом ли, пашней, ловами или еще чем. Если род принял вено, невеста надевает на голову венок из цветов и ждет дня, назначенного для свадьбы и увоза. Так у всех славян заведено, даже если молодец и умыкнул девицу по сговору Род иначе не простит.

Сигурд помрачнел: рода у него не было. Не было ни скота, ни пашни, ни золота, а было лишь знатное происхождение да меч при бедре, которым он был обречен зарабатывать себе на жизнь. «Да если бы и было у меня хоть что-то, все равно не примет сына Трувора Белоголового род ее, — с горечью думалось ему. — Меч моего отца рукою Рюрика пронзил сердце Вадима Храброго на все века…»

7

Из-за бесконечных военных передвижений великий торговый путь — путь из варяг в греки, как его называли славяне, — замирал в Новгороде, но кое-что оседало и в Старой Русе, дальше которой торговым людям продвижение было заказано. А тут вдруг кончился речной жемчуг, который обычно поставляли корелы, и домовитая Закира очень удивилась:

— Куда жемчуг подевался? Ведь с запасом было.

О недостаче она доложила Неждане, но госпожа только отмахнулась:

— Найдется твой жемчуг — караван с Ильменя идет, купи, если надо.

Инегельда упросила домоправительницу взять ее с собой на торговую пристань. Она разбиралась и в жемчугах, и в оттенках, Неждана предоставила ей некоторую свободу, и в день прибытия гостей Закира взяла ее с собою. Естественно, под надежной охраной.

Инегельда оказалась очень разборчивой покупательницей: только на третьем судне она нашла хитроглазого купца-корела, у которого оказался крупный речной жемчуг с розоватым отливом, очень напоминающим кожу самой Инегельды. Она отобрала самые крупные и безупречно ровные жемчужины, скромно советуясь с Закирой.

— Много не набирай, — посоветовала Закира. — Покажем госпоже, она решит, надо ли еще. Долго тут простоите?

— Да не раньше солнцеворота уйдем. Берите, пока товар есть.

— Ждите, что скажет госпожа.

Госпоже товар понравился. Они еще перебирали его, любуясь каждой жемчужиной, обсуждая все ее переливы и оттенки, когда появился личный посланец Ольриха.

— Ольрих просит тебя прибыть к нему немедля.

Обычно Ольрих занимался хозяйственными заботами, когда конунг уводил мужчин в летние набеги, доселе ни разу не тревожил Неждану никакими просьбами, и она почуяла что-то неладное. Быстро собралась, наказав Закире никого из дома не выпускать до ее возвращения, и выехала вместе с посланцем и почетной стражей.

Весьма озабоченный Ольрих ожидал ее.

— Прибыли рузы. Старший сын их конунга и с ним трое бояр. Пока отдыхают с дороги, послал за тобой.

— Зачем?

— Рузы просят срочного совещания.

— Я — женщина, Ольрих. Женщинам нечего делать на совещаниях.

— Ты ближе всех к Олегу и знаешь больше меня.

— Но я — женщина! Что мне скажет наш конунг?

— Похвалит, — сказал Ольрих. — У тебя — ясный ум, Неждана. И кроме того, рузы настаивают на твоем присутствии.

И так сказал, что Неждана перестала спорить. Молча шла за переваливающимся Ольрихом, лихорадочно соображая, что заставило рузов направить посольство и какой линии ей следует держаться.

Рузы были родственным племенем, сидели на Москве-реке и ее притоках, но из-за малочисленности и отдаленности от главного торгового пути особой воинственностью не отличались. Молчаливо признавали главенствующую роль русов, старались не вызывать их неудовольствия да порою тайно переправляли в соседствующие с ними племена, а то и в сам Хазарский Каганат людей Хальварда. Иногда наведывались в Старую Русу для улаживания мелких пограничных вопросов, но всегда заранее оповещали о своем прибытии. А тут вдруг в отсутствие конунга Олега, опытных бояр, старого Донкарда… Неждане было над чем поломать голову.

Послы рузов восприняли присутствие женщины с весьма подчеркнутым вниманием. Неждана поняла, что они нисколько не удивлены нарушением обычая, но виду не подала. Встала при их появлении, но не встретила послов женским поклоном, а лишь склонила голову, точно и впрямь была полномочным представителем конунга. Рузы так это и поняли и после обычных приветствий и пожеланий сразу же приступили к делу.

— Великий конунг русов Олег не обязал нас участием в своем славном походе, и рузы высоко оценили его бережное отношение к нашему маленькому народу, — неторопливо и взвешенно начал старый боярин с окладистой славянской бородой. — Но мы, рузы, не хотели бы остаться за гранью его благодарности. Нам много неприятностей доставляют и вятичи, и мерь, и мурома, дружина наша слаба. Но мы уже начали переговоры с муромой и надеемся на благоприятный исход.

Боярин замолчал, ожидая, как воспримут его туманные намеки хозяева. Но Ольрих лишь беспомощно хлопал рыжими ресницами, и Неждана поняла, что отвечать предстоит ей.

— Следует ли нам понимать, что вашими единственными противниками в этом случае могут остаться одни вятичи, высокие бояре?

— У тебя ясный ум, Неждана, — улыбнулся в бороду боярин. — Мы не в силах помочь деснице конунга Олега, но мы поможем его шуйце, оттянув на себя самое воинственное славянское племя.

«Что же ты попросишь за это, боярин? — лихорадочно соображала Неждана. — Надо вытянуть хотя бы намек на ту благодарность, ради которой они к нам и пожаловали». И сказала:

— Услуга ваша неоценима, ибо она развяжет конунгу Олегу обе руки. Это воистину братская помощь, русы этого не забудут.

— Конунг Олег не только великий воин, но и счастливейший человек, имея такую разумную и такую пригожую воспитанницу. У нашего конунга всего два сына, и дозволь, Неждана, представить тебе его наследника Берсира.

Доселе молчавший молодой человек в богатой одежде встал и низко склонил голову. «Странно, — подумала Неждана, приветливо улыбнувшись будущему конунгу рузов. — Что же за этим кроется?…»

— Вятичи опасны тем, что умеют воевать мелкими отрядами, уклоняясь от решающих схваток, — помолчав, продолжал боярин. — Они знают лес, как свое подворье, и могут прорваться к нашему стольному городу Рузе. Нашего конунга беспокоит будущее его народа, и он повелел мне просить временного убежища для своего наследника Берсира у своих братьев-русов.

— Мы с радостью предоставим высокому гостю кров и защиту! — с явным облегчением выпалил Ольрих. — Старший сын конунга рузов…

«Что-то здесь не так, — думала Неждана, не слушая Ольриха, но не забывая улыбаться и кивать головой. — В его возрасте надо водить дружину, а не прятаться среди детей и женщин. Может быть, он — не воин?»

Разговор сразу упростился. Ольрих перечислял развлечения, которые ожидают знатного гостя: охоты, пиры и даже ристалища, позабыв вдруг, что из Старой Русы ушли все воины, кроме его стражи да малой дружины Нежданы. Рузы вовремя вставляли шутливые замечания, а Неждана, вежливо улыбаясь, не переставала размышлять, что же все-таки скрывается за этой странной просьбой. Она избегала смотреть на Берсира, но, внезапно встретив его взгляд, начала почему-то неудержимо краснеть. К счастью, в этот момент Ольрих пригласил к столу откушать в честь высоких гостей, и она тут же отговорилась, сославшись на домашние дела. Все встали, направляясь в трапезную; молодой человек почтительно поклонился ей, пошел к дверям, и Неждана успела рассмотреть его развернутые плечи, широкую спину, крепкие бедра. «Он хорошо знает меч и коня, — сообразила она. — Тогда зачем же его прячут у нас?…»

— Подожди меня, — шепнул Ольрих, выходя вслед за гостями.

Неждана пыталась размышлять, оставшись одна, но мысли путались, а перед глазами стояла статная фигура с развернутыми плечами и упругим шагом. И — его взгляд, заставивший ее покраснеть… Но тут ввалился Ольрих, приобретший вид крайне радостной озабоченности.

— Приятную весть несу. Скоро своих встречать будем. И — гора с плеч.

— Знаешь, зачем пожаловали рузы? — тревожным шепотом спросила Неждана, не поняв ничего из того, что он ей сказал. — Они сделали первый шаг к сватовству. Да, да. Они рассчитывают, что я привыкну к сыну их конунга, смирюсь, а потом прибудут сватать,

— Вряд ли, — усомнился Ольрих. — Ты — славянка, и Берсир сразу потеряет все наследственные права. А младший брат его с трясцой родился, какой из него конунг? Значит, у рузов опять возникнут выборные конунги, опять начнется грызня между родами. Нет, вряд ли.

— А меч Олега? Кто посмеет отказать конунгу русов, если он решит отдать меня… — Неждана внезапно замолчала. Спросила обычным тоном: — Ты что-то говорил?

— В переходе меня встретил гонец. Он сообщил, что Хальвард идет прямым путем. И еще передал слух: к нам водой идут Донкард и Сигурд.

— Сигурд?…

— Гора с плеч, гора с плеч, — радостно бормотал Ольрих, не слушая ее. — Теперь никакие послы не страшны. Устроим пир…

— Ты сказал, что идет Сигурд? Я не ослышалась?

— Дня через три будет здесь вместе с Донкардом и добрыми воями нам на подмогу.

— Сигурд, — с облегчением вздохнула Неждана и, улыбнувшись вместо поклона, пошла к дверям.

— Погоди, — несколько обескуражено сказал Ольрих. — Посольский пир начнется завтра. За тобой заедет сам Берсир, готовься.

Но Неждана уже вышла, так и не расслышав его последних слов. Ольрих довольно ухмыльнулся и заковылял в свои покои.

8

Ночью Неждана спала мало, урывками, и в забытьи ей чудился то спешащий на помощь Сигурд, то широкоплечий, с пристальным взглядом сын конунга рузов. К рассвету она кое-как избавилась от тревожных дум и добрых мечтаний, уснула крепким сном, но сколько проспала, так и не поняла, потому что Закира разбудила ее еще до зари.

— Проснись, госпожа. Проснись, моя красавица.

— Что?… — Неждана села, еще ничего не понимая, еще не стряхнув сонного забвения.

— Тебя славянский парнишка требует. Весь мокрый, в лаптях и онучах, но настойчивый.

— Парнишка? Какой парнишка?… Из Новгорода?

— Спрашивала, но он одно твердит: «Передай Неждане, что я — от Тридцать шестого».

— Где он? — быстро спросила Неждана, сразу проснувшись.

— В прихожей.

— Проведи в мои покои. Скажи, чтоб ждал!

Торопливо одевшись, она вышла к посланцу. Худому, с ввалившимися щеками, в мокрой от росы одежде.

— Ты искал меня? Я — Неждана.

— Я — сын Тридцать шестого. Первуша.

— Что с ним?

— Мне велено передать так: «Отец нашел ключ».

— Отец нашел ключ? — растерянно переспросила Неждана. — Ключ… Закира, отведи Первушу в баню, подбери ему одежду. Я жду его к завтраку в своей трапезной.

Домоправительница увела немногословного паренька. В ожидании, когда его приведут умытого и переодетого, Неждана бесцельно бродила по покоям. «Отец нашел ключ». Нашел ключ… Какой ключ? Почему именно эти три слова должен был произнести посланец Тридцать шестого прежде всего? Зачем отец отправил его в трудную и опасную дорогу? Неужели ради этих трех загадочных слов?…

— Ты чем-то очень взволнована, моя госпожа? — тихо спросили сзади.

Неждана оглянулась: перед нею стояла Инегельда.

— Прости, госпожа, что помешала твоим думам.

— Скажи, Инегельда, как бы ты поняла три слова: — «Я нашел ключ»?

— Не знаю, — улыбнулась Инегельда. — Может быть, теперь надо искать замок?

— Замок… — задумчиво повторила Неждана. — Замок… Есть только один замок для меня и этого человека. Есть. У тебя — хорошая голова.

— Просто мне иногда удается угадывать, госпожа. Женщины угадывают там, где мужчины решают.

— Скоро у нас будет кому решать, — не удержалась Неждана. — Завтра водой придет Сигурд со своими людьми, и нам сразу станет легче.

— Я рада за тебя, госпожа.

Наконец Закира привела Первушу. Одежда младшего дружинника была ему длинна и широка, хотя девушки подогнали ее, пока он мылся. За ременным поясом торчал длинный охотничий нож.

— Мечом владеешь? — спросила Неждана, оглядев его.

— Отец учил, — кратко ответил Первуша.

— Вели оружейнику подобрать для парня меч, — сказала Неждана. — В малую трапезную никого не пускать. Обождешь за дверью.

Закира ушла. Неждана провела Первушу в личную трапезную, плотно прикрыла дверь.

— Садись и ешь. Расскажешь, когда утолишь первый голод.

Первуша ел быстро, но не жадно, помогая себе своим охотничьим ножом. От вина и пива отказался, а насытившись, вытер нож, сунул его за пояс и выжидающе посмотрел на Неждану.

— Что еще велел передать отец?

— В солнцеворот он будет ждать тебя и Сигурда, сына Трувора Белоголового, на том месте, где ты и Перемысл спасли ему жизнь.

— Я знаю это место, но откуда твой отец знает о Сигурде? И зачем он ему при нашей встрече?

— Мне это неведомо. Отец сказал только, что Сигурд отвозил княжича Игоря в болота.

— Сигурд завтра либо послезавтра должен быть здесь. — Неждана помолчала. — Нет, лучше мы вместе выедем ему навстречу. Все значительно запутаннее, чем представляет себе твой отец. Закира!

Домоправительница вошла тотчас же, неся небольшой меч в простых ножнах.

— Опояшься. — Неждана передала меч Первуше. — Закира, вели передать моей страже, чтобы оседлали дюжину коней. Путь неблизкий, я поеду с Первушей и десятком воинов!

— Слушаюсь, моя госпожа.

Первуша уже перепоясался мечом, но, услышав, что придется куда-то скакать, сел к столу с явным намерением наесться впрок.

— Далеко ехать?

— Пока не встретим Сигурда.

В дверь, которую Закира, выходя, не прикрыла, заглянула Инегельда.

— Ты уезжаешь, моя госпожа?

— Ненадолго.

— Я приготовлю тебе питье. Выпей его перед дорогой, оно подкрепит твои силы.

— Хорошо, — кивнула Неждана, думая о другом: о сегодняшнем посольском пире, на который она не попадет, о Сигурде, который дал великую клятву жизнью своею защищать княжича Игоря. И вздохнула: все складывалось сложно. — Ты готов, Первуша? Тогда идем. Дружинников я отберу сама, иначе…

Спохватившись, она оглянулась, но Инегельды в дверях уже не было. Выехать тотчас же не удалось. Пока Неждана отбирала дружинников, пока что-то наказывала Закире, пока… Девушка из челяди сказала, что кубок с напитком перед дорогой стоит в большой гостиной палате, но Неждана спешила переодеться в мужскую одежду, отмахнулась, а потом и выехала с десятком преданных дружинников и Первушей. И наполненный кубок так и остался в большой гостиной. Ее личный кубок.

Через два часа с почетной стражей за Нежданой заехал Берсир. В парадной, богато расшитой каменьями и жемчугом одежде. В хлопотах этого полного неожиданностей дня Неждана напрочь забыла о сыне конунга рузов, не сказала о нем Закире, а наоборот, приказала никому и ни под каким видом не говорить, куда она направилась. И домоправительница растерялась. Встретив знатного гостя низкими поклонами, проводила в большую гостиную палату, все время заверяя его, что Неждана вот-вот должна вернуться. Тут ей на глаза попался наполненный кубок Нежданы, Закира очень обрадовалась и с великим почетом поднесла его Берсиру как знак особого внимания хозяйки. Берсир вежливо поблагодарил, осушил кубок и отъехал в усадьбу Ольриха, сказав, что пир будет отложен до приезда Нежданы.

Он умер на закате от страшных колик в животе. И был еще теплым, когда приехал Хальвард.

## Глава десятая

1

— Рузы унесли тело Берсира, заперлись в посольских покоях и сказали, что не выйдут оттуда, пока не приедет сам Олег, — захлебываясь от страха, многословно докладывал Ольрих. — Берсир умер вчера от колик, долго кричал и мучился, но он ничего не успел ни съесть, ни выпить, он только сел к столу. Я сразу послал за Нежданой, а она уехала еще утром с дюжиной воинов…

— Куда? — резко перебил Хальвард.

— Говорят, навстречу Сигурду.

— Ставко, возьми моих людей и привези сюда Инегельду вместе с домоправительницей Нежданы.

Ставко молча вышел. Дело представлялось серьезным, складывалось скверно, и тут уж стало не до выяснений, почему боярин посылает его, воеводу Олега, а не кого-либо из челяди перепуганного до заикания Ольриха. Но ни быстро соображавший Ставко, ни окончательно утративший всякое соображение Ольрих не представляли и сотой доли тех последствий, какие могли вытечь из внезапной и явно насильственной гибели наследника конунга рузов. Это ясно было лишь одному Хальварду не только потому, что он в силу своего положения при Олеге знал о его планах и трудностях, но и потому, что именно он, грозный боярин Хальвард, держал в своих руках всю сеть тайной службы русов. К нему, а не к конунгу Олегу стекались донесения лазутчиков из всех сопредельных земель, он, а не Олег хранил в своей голове все нити этой сети и отлично представлял себе вероятность тех или иных действий, которые могли последовать за этим убийством. Дело было даже не в том, что кровно оскорбленные рузы могли войти в военный союз с вятичами, поставив под угрозу войска левой руки Олега. Страшно было другое: рузы могли предупредить Хазарский Каганат о силах, собранных под стягом конунга русов, и склонить их нанести удар еще на подступах к Киеву. Для рузов это была прекрасная возможность отплатить русам за гибель сына их конунга, для Хазарского Каганата — редкая удача не только подтвердить свое могущество, но и утвердить его во всех славянских землях. Для Олега — да и для всего народа русов! — это означало крушение всех надежд и мечтаний. Надо было что-то предпринимать, действовать, сбить рузов с толку, но Хальвард, зная причину, не представлял себе ни одного из следственных рядов, которые ее породили.

— Я — Хальвард, — сказал он, требовательно постучав в заложенную рузами дверь. — Ты знаешь меня, боярин Биркхард, я представляю здесь конунга Олега. У нас общее горе, Биркхард, но причины его мы не можем обсуждать через дверь.

Едва ли не впервые в жизни он говорил по наитию, не продумав заранее каждое слово, не расположив их так, как было удобно ему. И, вероятно, потому именно эти слова оказались искренними. Тоже впервые в жизни. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить боярина с окладистой славянской бородой.

— Наши слезы в общей чаше горя. — Хальвард прижал руку к сердцу и низко склонился перед Биркхардом, но теперь он уже точно знал, что и как будет говорить. — Свершившегося не воротишь, и нам с тобою, боярин, надо вместе искать руку, сразившую сына конунга. Клянусь памятью моего отца, что отдам убийцу тебе, кем бы он ни оказался.

Он вынул меч, сильным ударом вонзил в пол и положил руки на перекрестье рукояти, как клялись все древнегерманские племена.

— Я принимаю твою клятву, боярин Хальвард. — Биркхард поднял горькие, высушенные болью глаза. — И я запомнил в ней каждое слово. Каждое.

Хальвард молча обнял его. Это тоже было порывом, и старый боярин рузов принял эту вдруг прорвавшуюся искренность. Подавив вздох, покивал седой головой и молча пошел за Хальвардом.

— Будем говорить только о гибели Берсира, — сказал Хальвард, когда они уединились в укромных, хорошо охраняемых покоях. — Прости, не хочу причинять тебе боли, но ты должен ответить на мои вопросы. Эта колченогая утка Ольрих сказал мне, что Берсир — да примут боги душу его! — не успел ни пригубить кубка, ни чего бы то ни было проглотить на пиру.

— Ольрих сказал правду.

— Отсюда следует, что его отравили не в усадьбе конунга Олега, в которой распоряжается Ольрих, а где-то еще. Он отлучался до пира?

— Берсир ездил к Неждане. Но она куда-то уехала, как он мне сказал, мы ждали три часа и только потом пошли в трапезную. Все это время Берсир провел со мной, и я свидетельствую, что он не сделал ни одного глотка. Он очень ждал Неждану. Хочешь знать, почему он ее ждал?

— Потом, все потом, — отмахнулся Хальвард. — Я ищу нить. Давай рассуждать. Берсир мог выпить кубок у Нежданы?

— Нежданы не было дома. Об этом мне сказал сам Берсир. Но он не сказал, что пил там что-либо. Не сказал, Хальвард.

— Мы это скоро проверим: воевода Ставко привезет сюда домоправительницу. Скажи мне, боярин, из чьих рук может принять кубок сын конунга рузов?

— Только из рук самой Нежданы.

— Но ее не было.

— Так ему сказали. И так он сказал мне.

— Ты на что-то намекаешь, боярин?

— Я вынужден так думать. Берсир ничего не сказал о том, что пил и ел у Нежданы, но это — единственное место, где он мог пить или есть. Сын конунга не пьет из непочтенных рук, ты знаешь наши обычаи, Хальвард.

— Ни при каких обстоятельствах?

— Ни при каких. Чем меньше народ, тем тщательнее он исполняет обычаи предков.

— Значит, эта нить никуда не ведет?

— Никуда. По двум причинам. Первая: если Нежданы и вправду не было дома, то сын конунга рузов не принял бы кубка ни от кого. Вторая: Берсир не сказал мне, что пил или ел в доме Нежданы. Эта нить никуда не ведет, Хальвард.

— И все же…

Без стука распахнулась дверь, и в покои вошел Ставко. На сей раз его обычно улыбающееся лицо было суровым.

— Прошу простить, бояре. Инегельда исчезла, твои люди, Хальвард, ищут ее. Я привез домоправительницу Закиру и девушку-германку, которая, как мне кажется, что-то может поведать.

— Сначала домоправительницу!

— Эй! — крикнул Ставко страже, приоткрыв дверь. — Домоправительницу! Девчонку стеречь!

— Останься с нами, Ставко, — приказал Хальвард. — Воеводе конунга Олега надо знать все. Ты согласен, боярин Биркхард?

Биркхард важно кивнул. Ставко дождался Закиру, вошел вслед за нею и плотно прикрыл дверь. Домоправительница была скорее растеряна, чем испугана, но держалась со скромным достоинством. Отвесив поясной поклон, осталась у порога.

— Расскажи нам все, что делал Берсир в доме Нежданы.

— Высокий гость прибыл вчера перед обедом. Часа через два или три после отъезда моей госпожи. Она с дюжиной дружинников и…

— Мы хотим слышать только о Берсире! — резко перебил Хальвард.

— Я… я растерялась. Неждана ничего не говорила мне о том, что должен приехать высокий гость. Я проводила его в гостиную палату и тут увидела кубок моей госпожи, наполненный до краев. Я решила, что она наполнила его для высокого гостя, сказала ему об этом и попросила дозволения подать ему этот кубок. Как знак личного уважения моей госпожи. Он принял кубок, выпил его, сказал, что пир будет отложен до возвращения моей госпожи, и отъехал. Это все.

— Ты сама наполняла кубок?

— Нет, высокий боярин. Он был уже наполнен.

— Кто его приготовил и поставил в гостиной?

— Я думаю, что это сделала сама моя госпожа. Перед отъездом она вспомнила о высоком госте и наполнила свой кубок для него.

Биркхард впервые поднял голову и пристально посмотрел на Закиру.

— Желаешь о чем-нибудь спросить ее, боярин? — Хальвард успел поймать его тяжелый взгляд.

— Мне все ясно. — Боярин тяжело поднялся, тяжело пошел к дверям, но остановился. — Я помню твою клятву, Хальвард. Не позабудь о ней.

Он вышел, и наступило тягостное молчание, потому что такого жесткого лица у Хальварда никто еще не видел.

— О какой клятве он напомнил тебе, Хальвард? — тихо спросил Ставко.

— Что?… — Боярин отрешенно посмотрел на воеводу. — Убери эту женщину. Под стражу и крепкий замок. И приведи германку.

— Я ни в чем не виновата, высокий боярин, — растерянно начала Закира. — Что я сделала, что?…

— Ступай, — сказал Ставко.

Когда они вышли, Хальвард вдруг зло усмехнулся.

— Ты хочешь заполучить Неждану, Биркхард? — чуть слышно пробормотал он. — Но ты не знаешь и знать не можешь, что Закира — хазарянка. Я знаю. Знаю, Биркхард, знаю…

2

Не успел удалиться посерьезневший Ставко вместе с растерянной и испуганной Закирой, как раздались шаги и из соседней палаты, грузно ступая, вышел Биркхард. Опустился в кресло, огладил бороду, сказал:

— В ночь посольство выедет с телом Берсира в Рузу. Я останусь здесь и вернусь на родную землю только с убийцей сына нашего конунга. И тебе, Хальвард, придется исполнить нашу волю.

— Я дал тебе клятву, Биркхард, и ты принял ее. Послушаем вместе, что скажут служанка, поставившая кубок с ядом в большой гостиной палате, и другие свидетели.

Служанка оказалась молодой, смотрела на важных господ скорее с любопытством, чем со страхом, и Хальвард сразу понял, что она не ощущает за собою никакой вины. И что это не хитрость и не притворство, потому что девушка прекрасно понимала, что означает вызов простой челядинки под очи самого грозного из бояр русов.

— Рассказывай все, что знаешь о кубке в большой гостиной.

— Инегельда сказала мне, чтобы я наполнила кубок госпожи из чаши, которую она дала мне. Потом поставила бы этот кубок в большой гостиной палате и непременно напомнила бы госпоже, что она должна выпить этот кубок перед дорогой. Но госпожа очень торопилась, не прикоснулась к нему, и кубок остался на том месте, куда мне велено было его поставить.

Все это германская рабыня отбарабанила единым духом. И Хальвард, и Биркхард, и даже малоопытный Ставко поняли, что она не лжет. Так оно и было на самом деле, а отсюда следовало, что яд предназначался Неждане и что Берсир пал жертвой случая и суетливых хлопот Закиры, если…

Но что следовало за этим «если», знал только Хальвард. Он предугадывал и такое стечение обстоятельств, но умел из каждого случая извлекать все, что могло оказаться полезным для русов в целом и их конунга в частности. Такова была не только его работа — таково было его призвание. Он был постоянно заряжен на поиск крупиц золота в пустыне.

— Почему Инегельда сама не наполнила кубок?

— Она очень торопилась. Два дня назад они с Закирой купили добрый жемчуг у купца-корела на торговой пристани, и Инегельда сказала мне, что госпожа послала ее купить еще жемчуг, пока купец не ушел на своей лодье в Новгород.

— И, наказав тебе наполнить кубок, Инегельда сразу же ушла?

— Да, высокий господин.

Хальвард молча посмотрел на Ставко. Молодой воевода все понял, поднялся с кресла и поспешно вышел.

— После того как Инегельда велела тебе наполнить кубок, ты видела ее?

— Нет, высокий господин.

— Ни вчера, ни сегодня?

— Ни разу. Я сказала об этом Закире, но приехали дружинники во главе с этим красивым славянским витязем.

— У тебя остались вопросы, Биркхард?

В голосе Хальварда звучало неуместное сегодня торжество, однако он знал, как, когда и что говорить.

— Нет.

— Ты свободна, — промолвил Хальвард челядинке. — Скажи страже, что я отпустил тебя, и отправляйся в усадьбу. Прямо в усадьбу, и не вздумай куда-либо свернуть по дороге.

— Я там живу, — улыбнулась девушка, встав и низко поклонившись. — Зачем же мне куда-либо уходить от моей госпожи?

Она вышла. Бояре молча смотрели друг на друга.

— Она говорила правду, — произнес наконец Биркхард, вздохнув.

— Из чего следует, что кубок предназначался Неждане.

— Кажется, так и есть. Я не знаю, кто такая Инегельда и каково ее участие: она тоже могла передать чей-то приказ. Это твои заботы, Хальвард, но… — Боярин поднял палец. — Ты отдашь мне Закиру. Несчастного Берсира, что вполне вероятно, убила ее рука, а не ее желание. Значит, она — отравительница, а рука отравителя отсекается в день погребального костра. Через сорок дней после гибели голова отравителя будет отсечена от туловища на площади в Рузе. Сыновья конунгов не могут гибнуть неотомщенными, ты знаешь наши обычаи.

— Я отдам тебе Закиру, — сказал Хальвард. — Отдам и тем исполню свою клятву.

— Я увезу ее вместе с телом Берсира.

— Ты увезешь ее позже, подарив мне, скажем, три дня.

— Но почему? — нахмурился посол.

— Потому что Закира — хазарянка, и я должен проверить хазарскую нить. Для нашей общей пользы, Биркхард.

— Но ведь ядовитый настой готовила какая-то Инегельда? Это скорее германская нить, а не хазарская.

— Ты мудр, Биркхард. Но Закира — домоправительница Нежданы и в ее отсутствие — полная хозяйка дома. Я должен поймать Инегельду и выяснить, сама она готовила отраву или ей кто-то приказал это сделать. А потом отдам тебе Закиру. Хазарянку Закиру, Биркхард. Хазарянку.

3

Когда Ставко с двумя десятками дружинников примчался на торговую пристань, никакого судна с корелом-купцом там уже не было. Оно отчалило сутки назад, и никто толком не мог сказать, вверх оно ушло или вниз. Разделив отряд, Ставко, нахлестывая коня, помчался вверх, тогда как вторая десятка скакала вниз по течению, тщательно проверяя все затоны, заливы и протоки.

Тяжелый выдался день, донельзя перегруженный событиями, случайностями, загадками, исчезновениями. Слишком уж много причин создали его именно таким, каков он выпал, и Хальвард, выторговав у посла рузов три дня, не торопился. Каждая причина требовала отдельного изучения и своей собственной ясности, и только в сложении этих ясностей могли выявиться точки их пересечений, объясняющих совпадения. Он велел приглядывать за германкой-челядинкой, тщательно исполнил все предписанные обычаями законы прощания с погибшим сыном конунга рузов и только после этого начал прощупывать ту единственную нить, которую ощущал в руках. Тем более что посол Биркхард по обычаю одно поприще обязан был сопровождать тело Берсира и помешать ему не мог. И, отдав последний поклон погибшему, Хальвард прошел в подклеть, где проводились тайные допросы, и повелел привести Закиру.

Закира долго жила среди русов, знала их обычаи и понимала, что спасти ее уже никто не в силах. Рука, протянувшая яд, была для них столь же виновна, сколь виновен был и тот, кто этот яд изготовил. Единственное, на что она могла еще рассчитывать, была быстрая и по возможности безболезненная смерть. Она уже смирилась с собственной судьбой, внутренне надеясь угадать, что именно хочет от нее услышать грозный боярин, а угадав, все сделать для того, чтобы убили ее без пыток и мучительно медленной казни. И глядела сейчас на Хальварда с почти детской надеждой на чудо и собачьей готовностью исполнить, что прикажут.

— Расскажи об Инегельде. Все, без утайки. Даже маленькая ложь приведет тебя на свидание с палачом.

— Я знаю, высокий боярин… — Закира с трудом подавила вздох. — Мне неизвестно, кто привел ее в наш дом, но моя госпожа Неждана встретила Инегельду настороженно и велела мне приглядывать за нею. Я сказала девушкам, чтобы они побольше расспрашивали ее, пели и плясали вместе с нею. Я заметила, что Инегельда не знает хазарского языка, но хорошо пляшет по-нашему, и сказала об этом госпоже.

— Неждана не доверяла ей?

— Поначалу открыто не доверяла, высокий боярин, но потом…

— Что значит — потом? День, неделя, месяц?

— Скорее неделя, может быть, дней десять. С того часа, как застала Инегельду за разбором трав и кореньев. Госпоже очень понравилось, что Инегельда хорошо разбирается в них, она сама сказала мне об этом и разрешила Инегельде сделать грядку для знахарских трав в дальнем углу сада.

— В чем еще разбиралась Инегельда?

— В жемчугах, высокий боярин. И в янтаре, но это понятно, она ведь из земли пруссов. Хотя…

— Почему ты замолчала?

— Я стараюсь припомнить, когда германка-челядинка из земли пруссов высказала мне свои сомнения.

— Какие это были сомнения?

— Ей показалось, что Инегельда недостаточно хорошо знает те края, путается в названиях. Но об этом я своей госпоже доложить не успела.

— Что же помешало тебе доложить столь важные сведения?

— Госпожу неожиданно вызвали во дворец. Она вернулась оттуда очень взволнованной и сказала, что вот-вот должен прибыть Сигурд со своими людьми.

— Значит, это было накануне того дня, когда появился яд, а Неждана срочно уехала? Встречать Сигурда?

— Так она сказала мне. Но ускакала не одна.

— С дюжиной дружинников личной охраны. Кстати, Неждана сама отбирала эту дюжину?

— Сама, высокий боярин.

— По каким признакам? По мастерству, силе, по опыту?

— Нет. Она отобрала только славян.

— Почему? Я понимаю, она могла не сказать тебе причину, но, может быть, ты догадалась сама?

— Возможно, потому, что с нею был славянский парнишка.

— Какой славянский парнишка? Откуда он взялся?

— Он пришел сам, высокий боярин. В лаптях и мокрой от росы одежде. Мне показалось, что ночь он пролежал в траве, а на рассвете постучал в наш дом. Меня сразу разбудили, я спросила, что ему надо, а он потребовал срочного свидания с госпожой, велев передать ей, что он — от Тридцать шестого.

— От Тридцать шестого? — с откровенным изумлением переспросил Хальвард, и сердце Закиры забилось от предчувствия, что в руках у нее оказалась тайна, которую можно сменять на мечту погибнуть без мучений.

— Да, мой высокий боярин, — торопливо заговорила она, невольно перейдя от холодного государственного обращения к теплому гостевому, почти домашнему. — Одежда у него была домотканой, из грубого небеленого холста, а лапти совсем раскисли и развалились, видно, пришел издалека — за поясом был охотничий нож, но при мне он сказал, что отец учил его владеть мечом.

— Здесь что-то не вяжется, — нахмурился Хальвард. — Судя по одежде, это — смерд. Значит, сын смерда. И отец-смерд приучал его к мечу?… Знаешь, сколько стоит меч, женщина? Его не в состоянии купить и десяток смердов, работая всю жизнь. Либо ты припомнишь все, либо…

— Возьми с меня самую страшную клятву, — решительно перебила Закира. — Я знаю свою судьбу, но не знаю вида своей смерти. Если она будет быстра…

— Ты осмеливаешься ставить мне условия, раба?

— Я осмеливаюсь просить тебя о великой милости, высокий боярин. Если смерть моя будет быстрой, я припомню то, что угодно услышать послу рузов.

— Я подумаю, что ему угодно будет услышать, — холодно улыбнулся Хальвард. — Но сначала — о славянском парне и Неждане.

— После бани я дала ему одежду младшего дружинника. С Нежданой они говорили наедине, о чем, не знаю. По повелению госпожи я принесла Первуше…

— Как ты сказала?

— Он так назвал себя.

— Первуша. Старший сын… Продолжай. Что ты принесла этому Первуше?

— Меч. Он ладно опоясался: рукоять удобна для десницы.

— Старший сын Тридцать шестого, хорошо владеющего мечом… — задумчиво проговорил Хальвард, точно делая зарубку для памяти. — Дальше?

— Моя госпожа решила выехать немедленно. Они с Первушей пошли в дружину отбирать охрану, затем госпожа надела мужской наряд, опоясалась мечом и… Да, наказала мне никому не говорить, что едет встречать Сигурда. И сразу выехала.

— Если так, то завтра к полудню, в крайнем случае к вечеру, она должна вернуться, — негромко подытожил Хальвард. — До ее приезда я отдам тебя послу Биркхарду. Он отвезет тебя в Рузу.

— Великий боярин!..

— Не кричи, ты не доедешь до Рузы. — Хальвард помолчал, в упор глядя на смертельно испуганную женщину. — Если признаешься мне и Биркхарду, что Инегельда готовила питье по твоему приказу. По твоему личному приказу, женщина. Засни с этой мыслью, и пусть тебе приснится, что так оно и было на самом деле. Только таким образом ты избежишь мучительных пыток и еще более мучительной казни. Ведь ты боишься боли, хазарянка?

Закира судорожно закивала, не в силах выдавить из себя ни слова. Частые слезы, что катились по ее вдруг ввалившимся щекам, брызгали на расшитый мелким жемчугом нагрудник.

4

Хальвард долго не ложился. Ходил по собственным тесным покоям, неторопливо, стараясь придерживаться порядка, перекладывал известное неизвестным, думы — предположениями, вопросы — ответами. Он любил размышлять в личных покоях, где потолок был низок, пространство заужено, шаги просчитаны. Это позволяло ему не разбрасываться, не отвлекаться, не разглядывать что-то вне себя, а копошиться в том, что было внутри. Размышления были его любимым занятием, его усладой, почти чувственным наслаждением, и он ценил их превыше всех иных утех, навсегда отдав строжайший наказ страже беспокоить его только по личному требованию самого конунга. Впрочем, в ту ночь он изменил этому правилу, повелев немедленно провести к нему Ставко, когда бы он ни появился. Не только потому, что ждал вестей об Инегельде, но и по еще одной весьма важной причине.

Вопрос с Закирой он считал решенным. Он хорошо знал и понимал людей, повидав на своем веку не одну сотню тех, кого ожидала мучительная казнь, и был убежден, что хазарянка, как и все иные, исполнит все в надежде умереть без мучений. Он никогда не обещал свободы, в которую никогда бы и не поверил знающий обычаи приговоренный. Он обещал всего лишь отмену предсмертных мук за ложные показания, от которых приговоренный всегда мог успеть отказаться, если бы Хальвард не исполнил своего обещания. Это была сделка. Обычная сделка с определенными выгодами для обеих сторон. Только мертвый лжец делает свою ложь правдой: в это Хальвард верил без всяких оговорок. И платил последним: сначала — ложь, потом — смерть, чтобы никто и никогда не мог перепроверить сказанного. Для него вопрос заключался лишь в исполнении обещанного, и здесь без Ставко он обойтись не мог. Не столько из-за воинского мастерства молодого славянина, сколько из-за того, что круг посвященных должен был быть предельно узким.

Собственно, для Хальварда сейчас одно оставалось без ответа: кто такой Тридцать шестой и почему весть, принесенная его сыном, заставила Неждану, забыв о долге перед послами, бросить все и помчаться навстречу Сигурду, лично отобрав стражу только из славян? Случайная гибель Берсира была, конечно же, делом рук дочери Орогоста, метившей совсем в иную цель. Но и здесь существовала своя загадка: знал ли смоленский князь Воислав, чью именно дочь подсунули ему под видом дара конунгу Олегу? И как могла Альвена оставить Инегельду у Нежданы, а не, допустим, У Ольриха?…

Доложили о приезде Ставко.

— Дозволь снять кольчугу, боярин, — произнес воевода, едва переступив порог. — И вели подать добрый кусок мяса. Я долго не слезал с седла.

Пока хозяин отдавал распоряжения, Ставко снял оружие, стащил кольчугу и рухнул в кресло. Хальвард наполнил кубок, подал. Молодой воевода жадно выпил вино, отер еще вьющуюся, как у юноши, бородку, сказал:

— Я нашел лодью затопленной у противоположного берега. Днище порублено топорами.

— Они ушли в Заловацкие болота?

— Они ушли по этому берегу. Лодью мог отогнать и потопить один человек. Пока дружинники рыскают в поисках следов, я прискакал за подмогой.

Гридни принесли еду, накрыли стол. Поклонившись, тут же удалились, и Хальвард жестом пригласил Ставко.

— Ешь, воевода. Когда утолишь голод, обсудим дела.

Ставко яростно накинулся на дичину. Грыз ее крепкими зубами, ловко помогая себе ножом. Залпом опрокинув еще один кубок густого фряжского вина, откинулся в кресле. Улыбнулся смущенно:

— С утренней зорьки маковой росинки во рту не было. Послал гонца навстречу Урменю.

— Гонец знает о смерти Берсира?

— Зачем простому дружиннику знать наши заботы?

— Ты поступил мудро, Ставко. Ватажники Урменя знают лес лучше нас. — Хальвард сел напротив, понизил голос. — Я нашел того, кто приказал Инегельде приготовить яд для сына конунга рузов.

— Яд готовили для Нежданы.

— Ты хороший воин, Ставко, но пока еще плохой воевода. Думать надо о войне, а не о битве. Берсира не вернешь даже самой мучительной казнью Инегельды, но рузов нужно во что бы то ни стало вернуть к задаче, которую поставил им конунг Олег: прикрывать рати его левой руки. Значит, отравитель Берсира тоже должен быть слева, а не справа.

— Пощади, боярин, — взмолился Ставко. — Еще вчера я был дружинником личной стражи конунга, сегодня с утра — в седле и только что наелся досыта. Лучше скажи, что я должен делать.

— Понимать, — резко сказал Хальвард. — Ты не только умен, но и хитер, и хитришь даже наедине со мной. Кровная месть существует во всех племенах, так же как и кровная обида, а рузы особенно цепляются за родовые обычаи, потому что лишены возможности действовать с таким размахом, с каким действует наш конунг. Значит, нам с тобой, воевода, надо свести на нет все возникшие осложнения. Это ты понимаешь?

— Это — понимаю. Пойму и дальше, если ты, боярин, не будешь ходить вокруг да около.

— Чем меньше ты будешь знать, тем дольше проживешь, — неожиданно зло усмехнулся Хальвард. — Конунг в тебе души не чает, вот что значит одна стрела, выпущенная точно и вовремя. Кто такой Тридцать шестой?

— Тридцать шестой? — удивленно спросил Ставко. — Это с какого боку считать?

— Забудь, воевода. — Хальвард не сомневался в искренности молодого славянина. — Когда-то конунгу понадобилась твоя стрела, теперь о том же прошу я. Не для себя — ради великого общего дела.

— В кого же эта стрела должна быть направлена?

— В того, кто подал Берсиру кубок с ядом.

— Я не убиваю женщин, Хальвард.

— Это милость, а не убийство, клянусь памятью своего отца. В Рузе Закиру ждут пытки и мучительная, растянутая на сорок дней казнь. Я обещал ей легкую смерть, помоги мне исполнить мое слово.

Ставко хмуро молчал. Его втягивали в запутанные игры высших ветвей власти, где смерть кого бы то ни было считалась не смертью, а всего лишь очередным ходом.

— Об этом должны знать только мы двое. Тебе придется дать клятву, воевода.

«Он рассчитывает, что мне не уйти живым, — усмехнулся про себя Ставко. — Добро, боярин, уж тут-то я постараюсь…» И, встав, вынул меч и положил его перед собой, как клялись славяне.

— Я принимаю твою клятву, — торжественно сказал Хальвард. — Ты знаешь путь на Рузу?

— Однажды я сопровождал конунга в поездке.

— За бродом начинается земля рузов. Половодье было обильным, и страже, вероятно, придется спешиться, но женщина останется в седле. Лучшего места не найти, но умереть она должна на земле рузов.

— Когда они выедут? — спросил Ставко, подняв меч и сунув его в ножны.

— Больше чем на сутки мне не удастся их задержать. Обязательно возьми пару свежих коней из моей конюшни.

Ставко шагнул к столу, завернул в полотенце оставшееся мясо, переложив его лепешками. Хальвард молча наблюдал за ним.

— Хочешь выехать сейчас?

— Сейчас я хочу спать.

— Кони ждут тебя в моей конюшне. И… и стрела должна быть хазарской.

— Ты мог бы мне этого не говорить, боярин.

5

Утром Хальварду доложили, что коней никто не брал, но Ставко тем не менее исчез из города. Хальвард предполагал это, но сбывшееся предположение на сей раз его не обрадовало. Выскочка-славянин, вознесенный к вершинам власти случаем и непонятной для Хальварда благосклонностью конунга Олега, оказался куда прозорливее. Однако в том, что Ставко выполнит взятые на себя обязательства, боярин не сомневался: он положил меч к его ногам, а славяне никогда не нарушали подобных клятв, «Значит, следов мне не найти, и Ставко пошлет свою стрелу в каком-то ином месте, — подумал он. — Что ж, на сей раз он переиграл меня, однако последний ход останется за мной, любимчик Олега…»

Посол Биркхард, сопровождавший тело Берсира до земли рузов, вернулся на рассвете, и Хальвард рассчитывал, что он проспит до полудня. К этому сроку ему предстояло не просто подготовить Закиру, но и наполнить ее признания ответами на все вопросы, которые мог задать посол. Он продумал каждое слово, оставалось внушить их домоправительнице, уже подготовленной к легкой смерти на неизвестном рубеже, и он повелел подать завтрак в допросной.

Закиру привели, когда Хальвард с удовольствием закусывал. Отпустил стражу, поманил домоправительницу к накрытому столу. Она отрицательно помотала поникшей головой и, опираясь спиной о бревенчатую стену, медленно сползла на пол.

— Ты вспоминала всю ночь? — Он подождал ответа, но женщина молчала. — И что же ты вспомнила?

— Пощади меня, высокий боярин, — глухо простонала она. — Я еще не стара, я могу послужить тебе.

— Не торгуйся, — поморщился Хальвард. — Легкая смерть часто бывает дороже жизни. Так что же ты вспомнила?

Она молчала.

— Я спросил, женщина.

— Я велела Инегельде приготовить отраву.

— Для кого?

— Для… Для Берсира?

— Правильно, для Берсира. А кто тебе повелел отравить его? Запомни: хазарянин, с которым ты встретилась на лодье, когда вместе с Инегельдой выбирала для Нежданы жемчуг.

— Но зачем? Зачем ему смерть Берсира?

— Не ему; а Хазарскому Каганату. Берсир — смелый и сильный воин, его брат — слаб и беспомощен. Что пообещал тебе хазарянин?

— Золото?

— Золото, волю и возвращение в Хазарию. Согласись, это — добрая цена.

— А почему же я не убежала вместе с Инегельдой?

— Ты начинаешь думать, это хорошо. Ты не убежала вместе с Инегельдой потому, что у вас — разные дороги. Корел обещал Инегельде дикую черную смородину, хазарянин тебе — солнечную кисть винограда. Он намеревался зайти за тобою, но не зашел, и ты потеряла время. Когда ты условилась обо всем с Инегельдой?

— На лодье?

— Верно. Продумай все, чтобы рассказ был искренним. И не проси о пощаде, проси о милостивой казни.

— Ты клялся, высокий боярин!

— Я исполню свою клятву, если ты все расскажешь послу Биркхарду. Заставь его поверить, и ты не доедешь до Рузы. Твоя судьба в твоих руках, женщина.

Биркхард ни о чем не спросил Закиру, и это насторожило Хальварда: он предполагал дотошный допрос. Велев увести домоправительницу, долго молчал, ожидая вопросов. Особенно первого. Но вопросов не последовало, и разговор пришлось начинать ему.

— Я выполнил свою клятву, боярин.

— И далее без пыток, — усмехнулся Биркхард. — Ты — большой мастер допрашивать, но у наших палачей — свои достоинства.

— Допросы под пытками немногого стоят. — Хальварду не понравилось начало беседы. — Особенно когда дело касается женщин. Они начинают вопить при виде палача.

— И ты, без сомнения, выяснил, почему эта женщина вдруг решила отравить совершенно неизвестного ей человека?

— Неизвестного — ей. Но разве ваше посольство было тайным? О нем знала вся Старая Руса.

— И в том числе так вовремя появившиеся хазарские лазутчики.

— Лазутчик мог следовать за вами. И ждать удобного случая.

— Зачем? Зачем хазарам смерть Берсира?

— Настало время беречь своего конунга пуще глаза, — торжественно сказал Хальвард. — Ему наследует не отважный Берсир, а жалкий трясущийся отрок. Хазарский Каганат принудил платить дань даже непокорных вятичей, боярин.

— Но вы, конечно, поможете своим братьям-рузам, Хальвард?

— Мы всегда готовы оказать помощь нашим братьям.

— Не в этом ли заключается тайна гибели Берсира? — Посол встал. — Я выеду рано, чтобы встретить зарю в своих землях. Ты исполнил свою клятву, Хальвард, а мне остается надеяться, что с отравительницей ничего не случится по дороге и она предстанет пред палачом. Ты дашь мне двух женщин, чтобы они приглядывали за убийцей в пути. Они — все трое — должны быть в одинаковых одеждах.

Биркхард поклонился и неторопливо направился в свои покои.

6

Ставко не взял предложенных коней, сразу сообразив, что Хальвард хочет следить за его путями. Он не знал, какой именно знак несли на подковах кони грозного боярина, но не сомневался, что какой-то знак должен быть, потому что еще дружинником точно определял след коней Олега и его стражи по отпечаткам их подков. Поэтому, ничего не сказав охране, он неторопливо миновал ее, вышел из усадьбы и тут же растаял в ночи. Ему нужен был верный друг — и как советчик, и как помощник, — и такой у него имелся: раненный в сече на Ильмене Кари. Старший дружинник личной охраны конунга Олега, левая рука которого уже не могла удержать щит.

Олег подбирал свою охрану, исходя только из преданности воинов лично ему. Многочисленные внезапные стычки и ожидаемые битвы в равной степени требовали обязательной взаимовыручки, без которой невозможно было выстоять ни в одном добром бою. Именно она сплачивала стражу, придавая ей стойкость в обороне и стремительность в нападении, потому что каждый дружинник знал, что может положиться на соседей как слева, так и справа. Эта взаимовыручка всегда поощрялась, равно как отвага и умение, и множество раз проверенный в боях Кари унес из Ильменьской схватки не только перебитую руку, но и возможность спокойно доживать свой век, получив в награду добрый надел за твердость в споре с самим конунгом. Олег никогда не забывал тех, кто личным бесстрашием обеспечивал его могущество и славу.

Кари очень обрадовался внезапному ночному гостю. Понимая, что занятый службой Ставко пришел неспроста, сам накрыл гостевой стол.

— Твои стрелы весело поют, как ты всегда говорил, — сказал Кари, поднимая заздравный кубок. — Одна из них спела песню победы, и я сделаю добрый глоток за то, чтобы ты никогда не промахивался.

— Ты всегда угадывал, о чем я думаю, Кари, — усмехнулся Ставко, отхлебнув темного пива. — Наверху любят игры, правил которых не знают вчерашние дружинники. Я ничего не могу рассказать, но, боюсь, без твоей помощи мне не выпутаться.

— Спрашивай, что тебе надо знать, и говори, что я должен делать.

— Конунг даровал тебе право на охоту в своих угодьях. Простираются ли эти угодья до земли рузов?

— До самого рубежа.

— Как выглядит берег земли рузов? Я был там всего один раз.

— Я помню, это была веселая поездка, — улыбнулся Кари, но тут же убрал улыбку. — Брод выходит на высокий мыс крутым подъемом. На мысу — луг с отдельными дубами и рощицей вязов, от которой идут кустарник и лес.

— Брод глубок?

— Надо вести коней в поводу.

— Откуда появляется солнце?

— Погоди, надо вспомнить. — Кари задумался. — Утренние лучи били мне в лицо. Я щурился от их света.

— Мне тоже так казалось. — Ставко подумал. — Мне нужны два неподкованных коня, моток крепкой веревки и десяток хазарских стрел. Мы выедем, пока не рассвело.

— Надолго мы едем, друг Ставко?

— Два раза поедим без костра. На это хватит припасов в моей сумке.

Выехали в предрассветном тумане, направляя коней по росистой траве, где солнце должно было высушить все следы. Держались глухих троп, прижимаясь к кустам. Спешили расчетливо и осторожно и к закату достигли границы. Кари спрятал коней в густом ольшанике, а потом оба залегли в прибрежных кустах, внимательно вглядываясь в противоположный берег.

— Вроде стражи нет, — тихо сказал Ставко.

— Стража может ждать на опушке леса. — Кари был поопытнее. — Я переправлюсь и осмотрюсь.

Кари шумел, идя через брод, громко звал коня. Выйдя на другой берег, открыто ходил по нему, продолжая окликать коня. Остановился под вязами, сказал негромко:

— Далековато до берега.

— Они тоже так думают, — тихо отозвался Ставко откуда-то сверху. — Я сброшу веревку. Привяжи конец к кривой березе, что позади тебя. Потом пройди к броду и немного постой: я прикину расстояние. И уходи к лошадям. Если не появлюсь вовремя, уходи немедленно.

— Бросить тебя, друг?

— Так надо, Кари, это — их игра.

— Удачи тебе, воевода.

Кари проделал все, о чем просил Ставко, и тем же бродом ушел на свой берег. Солнце уже село, с каждым часом густели сумерки, затихли и лес, и река, и прибрежные кусты. Оставалось ждать рассвета, но ждали они его по-разному. Сорокалетний израненный бывший дружинник так и не сомкнул глаз, тогда как двадцатилетний воевода немного вздремнул, пристроившись в развилке вязовых стволов.

Проснулся Ставко мгновенно, еще в дреме расслышав далекий перестук копыт. Осторожно отделившись от ствола, всмотрелся в берег.

Солнце еще не показалось, но легкие облака уже четко вырисовывались на голубеющем небе. Этот берег был теневым, первые лучи должны вот-вот скользнуть по той стороне, и с вяза были отчетливо видны уходящая к Старой Русе дорога и спуск к броду. Перестук копыт все возрастал: несколько десятков коней спешили к броду.

Всадники появились вместе с поднявшимся над лесом солнцем, и первые лучи заиграли на начищенных застежках брони и бляхах конской сбруи. Впереди ехал бородатый старик, в котором Ставко узнал посла рузов Биркхарда. За ним — трое дружинников личной охраны, а следом — три одинаково одетые женщины в окружении десятка стражников.

Три женщины: Ставко растерялся. Он видел домоправительницу Нежданы в сумятице случившегося, лицо ее не запало в память. Это был явно ход посла, навязавшего Хальварду такое прикрытие для Закиры, которого Ставко предположить не мог. Что делать: потратить три стрелы? Но, во-первых, две женщины из трех ни в чем не повинны, это — уже убийство; а во-вторых, стрелять надо быстро, цель далеко, возможность промаха велика, да и он вряд ли успеет уйти.

Лоб взмок от напряжения, пот застилал глаза. Ставко то и дело смахивал его, изо всех сил всматриваясь только в женщин. Видел, как спешились перед бродом всадники, как один из дружинников свел в реку коня в поводу, выбрался на берег, внимательно огляделся и махнул рукой. Как один за другим начали переправляться остальные, но он смотрел только на женщин. Они остались в седлах, и их коней вели через брод дружинники. Солнце освещало их лица, уже слышались и плеск воды, и голоса, сейчас женщины должны были скрыться от его взгляда за высоким обрывом и… И тут что-то странное донеслось до него сквозь плеск воды, храп лошадей, людской гомон. Донеслось странное, и блеснуло странное, и Ставко сообразил: улыбки. Две женщины беззаботно смеялись, третьей было не до смеха, и Ставко наконец-то приметил ее. Приметил, выделил из двух других, будто усилием воли приблизив к себе ее безулыбчивое лицо.

Женщины скрылись за обрывом, но теперь он уже не волновался. Он запомнил ее посадку, нагрудник из дешевого жемчуга и неторопливо приладил стрелу. Хазарскую. С красными полосами у оперенья.

Уже все вышли на обрыв берега рузов. Лошади отряхивались, дружинники, сняв сапоги, выливали из них воду, переобувались, все дышало оживлением, и девичий смех отчетливо доносился до Ставко. Он поднял лук, приладился, изготовился, но Закира сидела в седле, опустив голову, и натягивать тетиву он не торопился. Он ждал. А когда дружинник подал ей поводья и что-то сказал, указав рукой на лес, она наконец-то подняла голову. И тотчас же из листвы далекого вяза вылетела хазарская стрела. Она попала точно под нагрудником. В ямочку, которая соединяет шею с грудью.

Ставко не стал ждать, что будет дальше: он знал силу своих стрел. Увидев, что попал, скользнул по веревке, пронесясь над ветвями и кустами, оттолкнулся ногами от кривой березы, упал на землю и, пригибаясь, сквозь кусты метнулся к реке, когда дружинники еще поливали градом стрел все три дуба на мысу

Он добрался до реки, сломал сухую тростинку, бесшумно спустился в воду и поплыл, как умели плавать только славяне: под водой на спине, чтобы сквозь воду видеть оба берега. Плыл без малейшего всплеска, дыша сквозь полую тростинку и лишь изредка отталкиваясь ногами от дна, чтобы удержать скорость и направление. За первым поворотом реки развернулся к берегу русов, выполз и исчез в кустах. Он знал, где ждет его Кари, с неподкованными лошадьми.

## Глава одиннадцатая

1

Многое Неждана делала вдруг, доверяясь настроению больше, чем расчету, и как-то всегда получалось, что не оказывалось причин жалеть о собственном порыве. Она помчалась навстречу Сигурду, не зная толком, где он находится, не столько потому, что ее ждал Тридцать шестой, сколько в смятении от внезапного появления Берсира, его пристальных взглядов, подчеркнутого внимания и предчувствия неминуемого сватовства. Конечно, трудно было представить себе более подходящего супруга: кроме мужской стати и привлекательности Берсир обладал наследственной властью конунга над хотя и малочисленным, но свободным народом, и для нее, сироты да еще славянки, открывался путь к таким высотам, какие могут только присниться в очень счастливом девичьем сне. Но существовал Сигурд. Безродный варяг, да к тому же воспитанник ее кровного врага. Разумом она понимала, что для конунга Олега родственный союз с рузами был куда выгоднее исполнения всех ее желаний, но, прометавшись ночь без сна, сердце Нежданы затмило все разумные соображения, и она обрадовалась этому затмению. В лихорадочной спешке готовя выезд, она старательно глушила в себе все сомнения, твердя, что скорее сбежит с Сигурдом, чем с почетом уедет в Рузу. Избалованная любовью и вниманием Олега, Неждана выросла на редкость своенравной.

Быстрая скачка выветривает даже своенравные мысли, сменяя их сомнениями и неуверенностью, и Неждана невольно стала придерживать коня. Убежать?… Но Сигурд связан великой клятвой, навеки приковавшей его к княжичу Игорю. Да и куда убежишь, если Олегу удалось щедрыми посулами будущих благ поднять чуть ли не все окрестные племена? И вообще откуда ей взбрело в голову, что ради нее Сигурд готов на все? С последнего свидания прошло время, соловьиные трели уже сменились знойным покоем расцветающего в полную силу леса, а воины… Воины не любят одиночества вдали от собственных зимовий, уж это-то она знала по долгой жизни среди воинственных русов. Как Сигурд воспримет ее внезапный приезд? Вежливой улыбкой или искренней взволнованностью? И потом конунгу Олегу так важен прочный союз с рузами…

Она вдруг ощутила некий тупик в собственных мечтаниях. Выхода не было, а если он и существовал, то уж никак от нее не зависел. Оставалось свидание с Тридцать шестым, но с этим можно было и не торопиться. И в тупик спешить расхотелось настолько, что она повелела сделать привал, хотя время для этого еще не наступило. Просто ей казалось, что после столь длинного перерыва лучше встретиться при свете дня, чем в густых вечерних сумерках.

Дружинники расседлали коней, расстелили попону для Нежданы и тихо переговаривались у костра. Неждана прилегла, положив под голову седло, рассеянно слушала рассказ Первуши о семье, а мысли о предстоящей встрече никак не желали ее покидать. Она думала о своих первых словах и его первых ответах, потому что в них, как ей упорно казалось, что-то непременно должно было открыться.

Далекий топот копыт оборвал и бессвязный разговор, и тревожные думы. «За мной», — почему-то подумала Неждана и встала, ожидая появления всадника. Вскоре он показался, спешился у костра, о чем-то переговорил с дружинниками, отдал им разгоряченного скачкой коня и направился к ней.

— Гонец воеводы Ставко, госпожа. Послан предупредить княжича Урменя, чтобы разослал дозорных и поспешил в Старую Русу. Из вашего дома, госпожа, убежала какая-то Инегельда.

— Инегельда?

— Да, госпожа. — Мы искали ее всю ночь и…

— Свежего коня гонцу! — крикнула Неждана. — Пока будут седлать, накормить. И выслать дозорных, пусть пошарят по окрестностям.

И опять долго не могла уснуть. Металась по жесткой попоне, дважды ходила проверять посты, а мысли неотвязно терзали ее. Почему Инегельда решилась на побег? Рабыня, дарованная самому конунгу, далеко не глупая, не могла не понимать, что ей не скрыться ни в каких краях, землях и племенах, потому что поимка ее обеспечивала благосклонность Олега. Может быть, ее обидели? Но кто? Она под защитой охраны, за нею присматривает верная Закира, вся челядь, наконец. Ее уже ищут дружинники Ставко, а завтра начнет искать Урмень, знающий леса, как собственные палаты. Может быть, ее похитили? Но кто, кто осмелится оскорбить конунга русов?

Когда же наконец она пригрелась и уснула, то и сон ее продолжал рваться, как в яви рвались мысли, все путалось и смешивалось, а под утро вдруг ясно привиделось, как скачет Инегельда, как развеваются за ее плечами золотые волосы и как радостно бежит ей навстречу Сигурд…

Только перед рассветом пришел глубокий сон, будить ее не стали, а потому и выехали поздно. То ли этот целительный сон был причиной, то ли тихое солнечное утро, а только Неждана чувствовала себя не просто бодрой, но и полной взволнованного ожидания. Теперь она думала только о Сигурде, а пропавшая невесть куда Инегельда, сватовство Берсира да и вообще все мрачные мысли напрочь вылетели из ее головы.

— Быстрее! — весело кричала она. — Никаких привалов!..

Доскакали до Сигурда после полудня, когда Урмень уже приказал готовиться к отплытию и грести до полной темноты. Несмотря на приготовления, ее ждали, к ней бросились все ватажники, но первым каким-то образом оказался Сигурд. Радостно приветствовали ее и дружинников, что-то говорили, а Неждана вдруг вновь ощутила странную скованность, будто и не торопила свой отряд все утро.

— Расскажи об Инегельде.

Кто это сказал?… Некогда было угадывать: рассказ о златокудрой рабыне позволял сбросить досадную сдержанность, и она начала говорить, с каждым словом освобождаясь от нее.

— Ростом чуть выше меня…

— Слезь с коня, госпожа, нам снизу не определить твоего роста!

Это сказал обычно немногословный Одинец, и Сигурду не понравилась его улыбка. А Неждана, ловко спешившись, чуть порозовела перед таким количеством мужских глаз и повторила:

— Чуть повыше. Стройна, похожа на подростка, может оказаться в мужской одежде.

— Если она так же красива, как ты, я вырву в лесу все кусты!

Опять — Одинец. Сигурд почувствовал прилив неприятного раздражения, сказал, перебив Неждану:

— Мы понапрасну теряем время, Урмень. Прости, Неждана, но гонец доставил повеление воеводы Ставке

— Ищите, — сухо сказала Неждана. — Повеления надо исполнять, хотя тебя, Сигурд, оно не касается.

— Почему? Я знаю эти места.

— Потому что мне нужна твоя помощь. Коня боярину Сигурду!..

2

Ольриха как-то не замечали, хотя он был старше Олега и начал управлять огромным хозяйством наследственных конунгов русов еще при своем дяде Ольбарде Синеусе. Не замечали не вследствие его незаметности, а потому лишь, что сам Ольрих желал быть незамеченным. Родившись с короткой ногой и тем обреченный на вечную хромоту, он не принимал участия в обязательных летних набегах русов и настолько толково и умело распоряжался хозяйством, что вскоре стал естественным преемником конунга во время его отсутствия. Это требовало не просто расчетливости и памяти, но и точных представлений, что происходит как в самой Старой Русе, так и вообще в земле русов. Чтобы управлять, надо знать, для знаний необходимы сведения, причем желательно из первых уст. Так постепенно сплелась сеть, нити которой сходились в его руках и о которой не подозревал и сам Хальвард, горделиво не замечавший тихого правителя тыла. О ней знал только Донкард, в свое время посоветовавший конунгу Ольбарду довериться осторожной расчетливости и нешумному уму колченогого племянника. Поэтому, прибыв в Старую Русу, он направился прямо во дворец конунга.

С Донкардом Ольрих не прикидывался ни растерянным, ни испуганным, ни тем более глуповатым. Коротко рассказал не только об отравлении Берсира, внезапном отъезде Нежданы, побеге Инегельды, но и о признании домоправительницы Закиры в задуманном и совершенном ею злодеянии.

— Я знаю цену этого признания, Донкард, — вздохнул он. — Мне доложили, что Закира была убита хазарской стрелой, едва переправившись на берег рузов.

— Посол поверил признаниям Закиры?

— Послом был сам Биркхард. Уезжая, он забрал с собою все дары, что привез сюда. Суди сам, поверил он или нет.

— Я тотчас же выеду на похороны Берсира, — подумав, сказал Донкард. — Посмотрим, предоставит ли мне конунг рузов честь поджечь погребальный костер вместе с ним.

— Позволь дать совет, Донкард. Возьми с собою Альвену. Глаза и уши женщин лучше наших, а язычок — мягче.

— Биркхарда насторожит появление еще одной женщины.

— Только не Альвены, — улыбнулся Ольрих. — Альвена знает погребальные песни от деда, и это рузам известно.

— Ты очень помог мне, Ольрих, — промолвил Донкард, вставая. — Прими мою благодарность.

Из дворца он поехал к Хальварду, продумывая не только то, что узнал, но и предстоящую беседу. Требование возврата даров было равносильно разрыву отношений, и это более всего беспокоило старого боярина.

— Испуганное кряканье этой колченогой утки тебе важнее моего рассказа? — недовольно произнес Хальвард, когда они уединились.

— Меня занимают дары рузов, которые Биркхард потребовал вернуть.

— Дары?… — Хальвард растерялся, чего, собственно, и добивался Донкард, начиная разговор. — И это в благодарность за то, что я нашел убийцу Берсира?

— Насколько мне известно, убийцы нет. Вероятно, Биркхард предполагал такую возможность, почему и увез дары.

— К несчастью, ее нашла хазарская стрела на переправе.

— Всего одна стрела?

— Еще три подобрали под вязами. Помнишь рощу вязов?

— Далековато до переправы, — с сомнением сказал Донкард. — Стрелка убили?

— Он ушел.

— Без следов?

Хальвард угрюмо молчал. Донкард был единственным, с кем ему всегда было сложно беседовать.

— Без следов умеют исчезать только славяне. А степняки-хазары так истопчут лес, что любой парнишка поймет, куда и откуда они двигались.

— Хазары не жалеют золота для наемных убийц. — Хальвард уже с трудом сдерживал раздражение.

— Убийцу, который способен с вершины вяза одной стрелой поразить жертву, надо знать в лицо, Хальвард, — холодно проговорил Донкард. — Но оставим стрелка в покое. Я понимаю, ты старался отвести беду от конунга, но в данном случае одна беда родила другую. И чтобы не дать ей расцвести, я завтра выеду в Рузу с самыми богатыми дарами.

— У них нет никаких доказательств, что это — не хазарская рука, Донкард. — Хальвард нашел в себе силы успокоиться и заговорить привычным тоном. — Рузы нуждаются в нас, и им никуда не уйти от этой нужды.

— Вот это я и проверю при свете погребального костра. Ты потянул не ту нить, и все завязалось в узел, Хальвард. Я не виню тебя, но узлы лучше распутывать, чем рубить.

Хальвард долго молчал размышляя. Вероятно, Донкард был прав: у Хальварда были считанные часы, чтобы хоть что-то уладить, и он не мог сейчас утверждать, что продумал все до конца. Если бы недоверчивый Биркхард не увез даров…

— Если не найдут Инегельду, я вижу только одну возможность распутать узел, — сказал он наконец. — Я поручил Альвене стеречь этот славянский дар пуще всех сокровищ, а она подсунула его Неждане, с чего все и началось.

Даже сейчас, даже самому Донкарду он не сказал, что Инегельда — дочь Орогоста. Он никогда не открывал своих тайн до конца. Но, ничего не зная об Инегельде, Донкард скорее почувствовал, чем понял, что Хальвард что-то недоговаривает.

— Альвена поедет со мною в Рузу.

— Что? — Хальвард сурово сдвинул брови, хотя на старого советника двух конунгов это не действовало. — Альвена нарушила мое повеление, боярин Донкард, и отвечает только передо мной.

— И перед конунгом. А это означает, что, пока ты не получишь личного разрешения конунга Олега на допрос Альвены, много воды утечет в нашей Ловати. Так не проще ли тебе не противиться моему желанию включить Альвену в печальное посольство?

— Нет, Донкард. Альвену уже доставили ко мне.

— Она покинет тебя вместе со мной, Хальвард.

— Я сказал последнее слово.

— Последнее слово скажет конунг, когда я ему расскажу, с какого расстояния была выпущена хазарская стрела. И я, и ты знаем, кто способен на такой выстрел. Он положил меч к твоим ногам?

Хальвард промолчал.

— Славяне никогда не изменяют клятве, но конунг имеет право освободить от нее. И освобожденный от клятвы, втянутый в твою игру… умолчим о его имени, стены имеют уши. Но что ты ответишь на вопросы конунга, Хальвард? Ты превысил свои полномочия. После стольких лет безупречной службы обидно уходить на покой. Тем более накануне великого дела и великой славы.

— В чем я превысил свои полномочия? Я расследовал убийство…

— Убийство сына конунга, прибывшего в составе посольства. А посольскими делами занимаюсь я.

— Тебя не было, Донкард.

— Я есть. Прикажи немедленно освободить Альвену и уезжай в Смоленск Там все, без утайки, расскажешь конунгу. Не знаю, какое решение он примет, но обещаю тебе свою помощь. Если мне удастся смягчить твою оплошность. Судя по всему, твоим людям не удалось перехватить воеводу Ставко?

— Он ушел без следов, даже не заехав в Старую Русу.

— Ты грубо играл, Хальвард. Согласись с этим, а я постараюсь исправить твой промах.

Хальвард нехотя поднялся с кресла, шагнул к дверям.

— Ахард, передай Альвену боярину Донкарду. И готовься к выезду в Смоленск. Немедля.

3

Одетый в боевой наряд Берсир полулежал в богато изукрашенной лодье, опираясь спиной о столб, по которому змеями вились черные и охряно-красные полосы. В лучах восходящего солнца сверкали начищенная до блеска броня, рукояти меча и поясного кинжала, перстни на руках и крупный речной жемчуг, которым были расшиты его желтые сафьяновые сапоги. Лодья вдоль бортов была обложена сухими ольховыми дровами, у носа ее курился жертвенный треножник, а два других стояли у кормы, и синеватый дымок слабо колебался над ними в утреннем воздухе. По правому борту стоял отец Берсира — еще не старый, но странно согнутый то ли тяжестью собственных могучих плеч, то ли невыносимой утратой. Рядом безостановочно трясся младший брат Берсира, и унять эту дрожь, возникавшую в нем при малейшем волнении еще с детства, не могли ни свои знахари, ни славянские ведуны, ни таинственные маги далекой Хазарии. Его поддерживал первый боярин Биркхард, и все трое молча и неотрывно смотрели в нарумяненное лицо мертвеца.

Позади располагались придворные и бояре, воеводы и послы, впереди которых на шаг одиноко стоял Донкард. Молчаливые воины в полном облачении выстроились напротив, по левому борту, женщины в черном теснились возле носа, а у самой кормы меж двух жертвенных треножников возвышался белый как лунь старец с непокрытой головой, в белоснежном одеянии с позолоченным священным жезлом в правой руке. Позади него стояла колода, в которую был воткнут топор с широким лезвием, а рядом, скрестив на груди голые по локоть волосатые руки, — палач, перепоясанный широким красным кушаком.

И все молчали. Ничто не нарушало великого безмолвия последнего прощания. Итак продолжалось долго, никто не осмеливался шевельнуться, пока с чистого синего неба не донесся короткий крик ворона. Тогда разношерстная толпа вздохнула с единым облегчением, а старец вскинул священный жезл.

— Знак! Великий Перун обратил огненные очи свои к Берсиру!

В прежнем торжественном молчании верховный жрец подошел к мертвому Берсиру, коснулся жезлом его ярко накрашенных губ.

— Берсир требует руки убийцы. Он должен представить ее на верховном судилище!

Раздался тяжкий скрип огромных несмазанных колес, и к погребальной лодье медленно приблизилась повозка, которую, изогнувшись, волокли четверо в изодранной одежде: двое мужчин и две женщины. Судя по прическам и лоскутьям одеяний, это были хазары, предназначенные в очистительную жертву бессмертной душе Берсира. По обеим сторонам шли полуголые помощники палача, время от времени резко щелкая бичами. Повозка остановилась у колоды, помощники сняли с нее мертвенно-синее тело Закиры. Палач вырвал топор из колоды, занес его над головой; один из помощников сноровисто уложил на колоду правую руку бывшей домоправительницы Нежданы. Сверкнул топор, и мертвая кисть осталась на колоде. Палач высоко поднял ее, показал всем и швырнул в корму лодьи.

— Голова убийцы будет отделена от туловища через сорок дней! — громко возвестил старец. — Сколько жертв требует твоя оскорбленная тяжким предательством душа, Берсир?

Он вновь коснулся жезлом мертвых уст, высоко вскинул его и грозно указал на хазар, тащивших повозку:

— Мужчину и женщину!

Раздался дикий женский крик. Помощники палача схватили первую попавшуюся под руку пару. Сверкнули ножи, крик сменился стоном и хрипами. Помощники подхватили еще бьющиеся в агонии тела и, раскачав, бросили в погребальную лодью к ногам мертвого сына конунга.

— Уберите убийцу от погребального костра, — возвестил жрец. — Душа великого воина рузов оскорблена ее присутствием.

Помощники забросили тело Закиры в повозку, чудом оставшиеся в живых хазары вновь впряглись в нее и потащили от лодьи, понукаемые угрожающе щелкающими бичами.

И опять воцарилась тишина, пока не замер скрип тяжелых несмазанных колес. Потом жрец поднял жезл.

— Скоро твоя душа отойдет от нас с дымом погребального костра, и великий Перун дарует ей вечно блаженную охоту в своих бесконечных угодьях. Но негоже сыну конунга охотиться одному, подобно славянскому татю. Тебе нужны любимая собака и любимый конь, охотничий рог, услада и уход.

Два воина вывели вороного жеребца, третий вел на поводке снежно-белого пса. Следом шли юноша с охотничьим рогом через плечо и две девушки с распущенными волосами. Они не кричали и даже не плакали, только мелкая дрожь сотрясала самую молодую и красивую. Палач сменил, топор на длинный остро наточенный нож и спокойно перерезал горло сначала коню, потом — собаке. Их уложили у кормы прямо на сухие ольховые поленья, палач отложил нож, вынул короткий меч и прошел к середине лодьи, остановившись напротив сурового старца. Старец поднял жезл, и дрожащая, как в ознобе, девушка молча пошла к палачу. Она держалась из последних сил, ей с детства внушали, что слезы и вопли оскорбляют душу покойного, она знала и о судьбе, которая ожидала ее, если возлюбленный погибнет первым, и только это давало ей сейчас силы идти навстречу собственной смерти. Подойдя, остановилась в шаге от палача, медленно подняла богато расшитый нагрудник и закрыла им лицо. И палач, оценив ее мужество, покончил ее жизнь одним точным ударом в сердце. Она коротко всхлипнула, опустила нагрудник и рухнула на колени. Два немолодых дружинника подняли ее тело и бережно уложили в лодью справа от Берсира. Когда это было исполнено, к палачу направился юноша с охотничьим рогом. Он был без головного убора и уже посвящен в воины, о чем свидетельствовал русый чуб на гладко выбритой голове, вздрагивающий при каждом его шаге. Он шел тверже девушки, не стал закрывать лицо и умер такой же быстрой смертью. Воины уложили его слева от сына конунга, и тогда настала очередь служанки. У нее хватило сил дойти до палача, но их недостало, чтобы встретить смерть молча. Она вдруг закричала, и верный обычаям палач резко ударил ее лезвием меча по горлу. Крик захлебнулся в бульканьях, кровь толчками била из перерезанного горла, тело сотрясали судороги, и дружинники положили ее к ногам мертвеца еще полуживой.

Обряд был завершен в полной тишине, нарушаемой лишь предсмертными хрипами мучительно умиравшей служанки. Впрочем, это никак не могло ни остановить, ни даже замедлить древних ритуальных обрядов. По знаку жреца из-за черной молчаливой толпы женщин вышли девушки в светлых платьях, с распущенными волосами. Каждая несла охапку можжевельника, которым они и накрыли полную мертвых тел погребальную лодью так, что лишь одна голова Берсира виднелась поверх ароматных ветвей. Подождав, когда уйдут девственницы, суровый старец подал знак, и с четырех концов лодьи вспыхнули факелы. Их несли еще не посвященные в воины мальчики, и было их ровно четыре. «Сейчас все решится», — подумал Донкард.

Мальчики шли строго друг за другом: первый вручил горящий факел жрецу, второй — конунгу рузов, третий — боярину Биркхарду, четвертый… (Донкард считал каждый шаг!) Четвертый факел был вручен трясущемуся брату мертвого Берсира. Это было больше чем поражение: это была пощечина всему народу русов.

— Счастливой охоты, Берсир! — громко провозгласил жрец, первым поджигая погребальный костер.

За ним в строгой очередности то же сделали конунг, его трясущийся сын и старший боярин Биркхард. И как только вспыхнул четвертый язычок пламени, женщины сняли черные платки, распустили волосы и разодрали ногтями щеки. И тогда из их толпы вырвался низкий женский голос: Альвена запела древнюю погребальную песню росомонов — общих предков рузов, русов, рогов и многих иных племен, оттесненных готами в глухие восточные леса и степи Европы.

Жарко пылал погребальный костер под ритмичный грохот мечей, которыми били в щиты воины. Дружина прощалась со своим вождем, вместе с густым дымом улетавшим на вечную блаженную охоту.

4

Считалось, что душа покойного улетает вместе с дымом, а потому, когда костер разгорелся, когда исчез дым, а от костра повеяло нестерпимым жаром, провожавшие к местам вечной охоты старшего сына конунга стали уходить группами и в одиночку, предварительно отдав последнюю дань: мужчины бросали в огонь можжевеловые ветки, а женщины — клок собственных волос, либо срезанных ножом, либо вырванных с корнями в горестном прощальном исступлении. Ушли дружинники и бояре, почетные гости и послы, а последней ушла семья конунга. До конца оставались только старый жрец, его молодые помощники, следившие за огнем, да немногочисленная почетная стража. Первая часть торжественных похорон была завершена: через сорок дней предстояло лишить убийцу головы, бросив тело на съедение псам, и насыпать курган над прахом и пеплом.

По обычаю всем полагалось очистительное омовение — челядь с утра жарко топила бани. Все шли молча, в великой печали, на ходу разбиваясь на группы согласно рангу и положению. К этому времени Донкард уже успокоился — он вообще отличался редкостным хладнокровием — и думал сейчас о том, что еще не все потеряно, что в присутствии народа, знавшего, где Берсира настигла смерть, было неосмотрительно выделять посла русов среди иных послов и гостей. В жаркой бане конунга мог находиться лишь узкий круг особо приближенных, само омовение заглушало первую, самую острую боль утраты, располагало к воспоминаниям, и Донкард тщательно продумывал слова, с которыми следовало обратиться к осиротевшему отцу.

Однако на повороте к мыльне конунга его поджидал молодой гридин, почтительно, но твердо заступивший ему дорогу.

— В чем дело? — нахмурился Донкард. — Знаешь ли ты, кого останавливаешь?

— Не гневайся, великий посол боярин Донкард, я лишь исполняю повеление своего конунга. — Гридин прижал руку к сердцу и низко поклонился. — Я укажу тебе тропу в другую мыльню.

Конунг рузов избегал разговоров с послом Олега, и это весьма встревожило Донкарда. Моясь в незнакомой ему баньке среди второстепенных бояр, он был свободен от бесед, вспоминая весь ход похорон, расстановку людей и послов. Да, он стоял на шаг впереди, на почетном месте, указанном ему Биркхардом. Но за его спиной и, главное, правее него стояли два посла рогов. Тогда он мало уделил внимания им, поскольку лично никого не знал, но теперь, сложив все отдельные кусочки воедино, понял, что ему весьма красноречиво показали возможную смену отношений, откровенно намекнув, что смертельно обиженные рузы готовы на союз с заклятыми врагами Олегова Дома. Правда, его дары приняли с благодарностью, но принимал их не конунг, а Биркхард, давно известный своими прорусскими настроениями. Он же и поставил Донкарда впереди других послов, и старый советник понял, что Биркхард не разделяет склонности своего конунга к союзу с рогами. Это была еще не надежда, но ее тень, и, следуя за нею, можно было найти способ разрушить опасное для Старой Русы сближение пограничных с нею племен. И, обдумав все, Донкард почти успокоился: оставалось проверить основную догадку и, если она подтвердится, действовать с настойчивой осторожностью.

Догадка подтвердилась на траурном пиршестве: Биркхард вновь устроил так, что он получил слово первым из послов. В тщательно продуманных словах он воздал должное отваге и воинскому уменью Берсира, выразил глубокое соболезнование конунгу-отцу и всему народу рузов и осторожно намекнул о необходимости личного разговора…

— Этому не бывать! — резко перебил конунг. — Если русам нужна эта беседа, пусть о ней попросит их конунг.

— Он всегда отличался редким упрямством, а горе затмило ему разум, — сказал Донкарду Биркхард, когда они наконец-таки уединились. — Я не рассказывал конунгу о всех кривых ходах Хальварда, но достаточным оказалось и того, что я вынужден был рассказать. Хальвард обидел наш народ и нанес мне личное оскорбление. Опасайся его, Донкард: человек, который показывает всем, как он любит низкие потолки, втайне всегда витает над ними.

— Ты — мудр, друг Биркхард, и я благодарен тебе. Помоги мне разобраться, что будет, чего ожидать нашим народам. Твои думы мне важнее собственных.

— Мой конунг порвал с Хазарским Каганатом, выгнав хазарских купцов и ремесленников из наших земель. Конечно, хазары не оставят этого без внимания, и в данном случае Хальвард добился своей цели. Но что делать нам, маленькому народу, потерявшему боевого вождя? Ослепленный горем разум конунга подсказывает ему союз с рогами, но… — Биркхард поднял палец. — Но Олег направит против рогов варягов Вернхира, подкрепленных с тыла новгородской ратью, а тот же Хальвард натравит на нас вятичей.

— Этого не будет, Биркхард.

— Будет, потому что Хальвард мечтает прыгнуть выше собственного потолка, Донкард. И конунг Олег получит две войны на правом и левом плече своего войска. Это может если не сорвать, то задержать наступление на Киев, а под стягом Олега собралось такое количество хищников, что славяне вот-вот схватятся за копья.

— Я разделяю твои опасения, Биркхард. Скажи, что, по-твоему, следует сделать прежде всего, дабы предотвратить угрозу?

— Во что бы то ни стало уговори Олега приехать на поклон к нашему конунгу, — сказал Биркхард, помолчав. — И подумай о самом неожиданном ходе при их разговоре.

Биркхарда востребовал конунг, и он сразу же ушел, оставив Донкарда в тягостных размышлениях: Биркхард верно нарисовал возможную картину последствий. Рузы не могли смириться с внезапной и труднообъяснимой гибелью их военного вождя и единственного наследника стареющего конунга. Указанный враг в лице отравительницы-хазарянки был далеко, но земля, где погиб Берсир, располагалась рядом, и в сознании не только дружинников, но и большинства бояр постепенно крепло убеждение, что за эту потерю русы должны заплатить свою долю. Союз с рогами напрашивался как бы сам собою, Полоцк осторожно, но неуклонно поддерживал его, и никто не желал думать о последствиях. Никто, кроме старого многоопытного Биркхарда.

Уговорить Олега поехать на поклон к осиротевшему старику было несложно: здесь наверняка должны были сработать привычное уважение к возрасту и свойственное Олегу чувство сострадания к чужому горю, усиленное личным знакомством с погибшим Берсиром. Эта сторона не тревожила Донкарда; его тревожил тот неожиданный ход, который следовало подсказать Олегу, чтобы остановить ненужное и весьма опасное развитие событий. Каков должен был быть этот ход, чтобы конунг рузов резко изменил уже наметившийся путь?

С этой мыслью Донкард воротился в отведенные ему покои. Сел в кресло, уставился в остывший очаг и по давно укоренившейся привычке начал неторопливо и обстоятельно перебирать события и разговоры. И с особой тщательностью — беседу с Биркхардом, который, по сложившемуся у него убеждению, доживал последние сроки как в должности первого советника, так и в ранге первого боярина. Он открыто противился возникающему союзу, и если не сам конунг, то роги постараются убрать его, пока конунг рузов еще не пришел в себя, пока горе ослепляет его разум, а воля подавлена отцовский болью и общей растерянностью. Здесь мог помочь только Олег, и Донкард понимал это. Он обязан был уговорить его приехать в Рузу во что бы то ни стало и как можно скорее.

Донкард попытался было подумать о том неожиданном ходе, который должен был сделать Олег во время будущей встречи с конунгом рузов, но никак не мог сосредоточиться на нем, а потому очень скоро стал размышлять совсем об ином. О Хальварде, который, по определению Биркхарда, все время пытался прыгнуть выше собственного потолка. Он знал его с детства, когда-то посоветовал Олегу обратить на умного и на редкость исполнительного юношу особое внимание, а теперь, отдыхая в прохладных покоях, внимательно прослеживал известные ему дела беспощадного боярина, именем которого уже пугали детей, и перед ним постепенно стал вырисовываться весь гигантский объем власти, которую Хальвард сумел сосредоточить в своих руках. Он еще не успел додумать это до конца, еще не успел ужаснуться размаху, как тихо появившийся гридин доложил, что женщина из его же, Донкарда, печального посольства просит ее принять. Это могла быть только Альвена, и Донкард распорядился, немедленно привести ее. Вошла Альвена и с порога выпалила:

— У конунга рузов есть дочь. Очень ладная, красивая девочка лет тринадцати. Я мылась с нею в бане и готова поклясться, что завтра-послезавтра она раскроется, как утренняя лилия. И я подумала, Донкард, что лучшей пары для Сигурда не подобрать. Сигурд — воспитанник князя Рюрика, отважный воин и завтрашний вождь. Поверь, он — достойная замена Берсиру…

«Вот он, ход! — с огромным облегчением подумал Донкард. — Какой простой и какой точный!..»

5

Дюжина славянских дружинников, лично отобранных Нежданой, неспешно ехала лесом. Это была земля русов, неожиданностей не ожидалось, дозорных не посылали, и Сигурд с Нежданой ехали впереди. Правее Нежданы, отстав на полкрупа, ехал Первуша, но молодые люди молчали вовсе не из-за его присутствия. Смятение от встречи еще не улеглось, в ушах Сигурда продолжал звучать необычно повелительный тон Нежданы, но кони их тем не менее почему-то продолжали идти куда более размашистым шагом, и вскоре они отдалились на довольно большое расстояние. Тогда раздался окрик старшего дружинника, потребовавший, чтобы Первуша вернулся. Первуша послушно придержал коня, и вскоре юноша и девушка наконец-то остались одни.

— Было понятно, когда ты открыто ненавидела меня, — сказал он, старательно глядя только перед собой. — Но в том, что меч моего отца Трувора Белоголового пронзил сердце твоего отца славного витязя Вадима Храброго, нет ни вины меча, ни вины отца. Поединок есть поединок, теперь я знаю, что значит защищать свою жизнь.

— Слух о твоей битве с вятичами достиг Старой Русы, и я горжусь тобою, Сигурд, — тихо произнесла Неждана. — Прости меня и за резкость, и за молчание. Я, наверное, еще очень глупа…

Сигурд неуверенно протянул руку и осторожно коснулся ее руки, державшей поводья. Но тут же убрал ее, и оба смутились.

— На меня свалилось слишком много неожиданностей, — продолжала она, помолчав. — Сначала появился этот Берсир, сын конунга рузов. Он пригласил меня на пир, а я больше не хочу ходить на пиры… без тебя.

Признание вырвалось случайно, Неждана замолчала в полном смущении, а Сигурд вновь протянул руку, благодарно пожал ее пальцы и тут же отпустил.

— А… А потом куда-то подевалась эта Инегельда… Нет, потом появился Первуша. Знаешь, кто он? Сын Тридцать шестого.

— Кого?

— Тебе всю жизнь внушали, что твой отец пал в бою вместе со всеми своими тридцатью шестью воинами. Так вот, один из них спасся, и мы едем к нему.

— Он… Он видел, как погиб мой отец?

— Да, Сигурд. Он расскажет тебе об этом сам, потому и просил, чтобы я приехала на встречу вместе с тобой.

— А откуда ты знаешь его?

— Я была совсем маленькой, когда конунг Олег и мой уйко Перемысл охотились в этих лесах. И наткнулись на умирающего от злой горячки и голода неизвестного дружинника. Они тайно привезли его в Старую Русу, и моя мать выходила его. Это ведь от нее я научилась лечить. А когда он выздоровел и окреп, Перемысл отвез его под Псков, купил небольшую усадьбу и дал денег на вено за невесту. Они встречались друг с другом раз в году и всегда на одном месте. Ратимил… Я забыла сказать, что его зовут Ратимилом.

— Он — славянин? — Да.

— И был в дружине моего отца?

— Он сам расскажет тебе обо всем. Когда я подросла, Перемысл брал меня на свидания с ним.

— Как странно все, — тихо сказал Сигурд, помолчав.

— Теперь ты понимаешь, почему я не смогла сразу же улыбнуться тебе? Берсир, Первуша, Инегельда… Я не могла разобраться во всем сама и просто сбежала.

Их руки встретились вроде бы сами собой, переплелись пальцами и уже не отпускали друг друга.

К вечеру наползли тучи, зашумел потемневший лес, и старший дружинник сказал, что надо остановиться и переждать грозу. Воины, расседлав коней, еще до первых, самых тяжелых капель соорудили шалаш для Нежданы и навес для себя и развели костер. Поужинав под раскатистые удары грома, Неждана велела ждать рассвета и ушла к себе, на ходу незаметно сжав плечо Сигурда. Он подождал немного, встал, выглянул из-под навеса. Дождь шуршал по еловым лапам.

— Иди в шалаш, боярин, — негромко сказал старший дружинник. — Зачем зря мокнуть?

И Сигурд пошел. Влез в тесный шалаш, где было темно и тихо, скорее угадал, чем увидел Неждану, и сел рядом на покрытый попоной еловый лапник.

— Это ты, Первуша? — зачем-то спросила Неждана, хотя прекрасно знала, кто сидит рядом.

— Нет, это я, — вдруг пересохшим горлом отозвался Сигурд и положил между ними меч. — Между нами — меч, не бойся.

— Я не боюсь… — Она тихо засмеялась. — Только зачем нам меч? Ты заплатил за меня вено еще в начале зимы, когда подарил медвежонка. Знаешь, он все время спрашивает, где ты, Сигурд. Где?…

— Я здесь, — хрипло отозвался он, обнимая ее за плечи.

Шел дождь.:.

— Знаешь, у меня никогда не было женщин.

— А у меня — мужчин. И они засмеялись.

— Если Перемысл или конунг узнают, они убьют меня на поединке.

— А меня привяжут к старой кляче, обнажат до пояса и будут водить по всей Старой Русе, избивая бичами.

И еще раз дружно и счастливо рассмеялись…

На рассвете выехали, но еще до полудня Неждана приказала дружинникам остановиться в лощине, отпустить подпруги и ждать ее возвращения. Далее они продолжили путь втроем, причем Первуша держался немного позади. Перевалили две густо заросшие орешником гряды, где порою приходилось вести коней в поводу, спустились к тихой речушке и остановились у огромного валуна, выпиравшего в речку уже подточенным водой крутым каменным лбом. Здесь спешились, привязали коней.

— Никого… — растерянно произнесла Неждана. Бесшумно раздвинулись кусты орешника, и из них шагнул Ратимил. На сей раз он был чисто выбрит и одет в варяжскую кольчугу — короче славянской, с рукавами по локоть, в сапогах, с коротким мечом при бедре. В правой руке он нес боевой шлем — варяжский, без шишака, а шагнув, низко склонился перед Нежданой.

— Я здесь, госпожа.

— Отец! — радостно воскликнул Первуша.

Ратимил поднял руку, и сын тотчас же остановился и замолчал. А его отец, выпрямившись, уже смотрел в упор на Сигурда.

— Рада видеть тебя в полном здравии, Ратимил, — сказала Неждана. — Ты просил привезти Сигурда. Он перед тобой.

Ратимил продолжал внимательно вглядываться в молодого витязя, а потом вдруг молча преклонил колено, почтительно склонив седую голову.

— Здрав буди, сын моего вождя Трувора Белоголового. Он спас меня от рабства, дважды щитом и мечом уберег мою жизнь в битвах, погиб на моих глазах, и я поклялся самой великой клятвой люто отомстить его убийце.

— Ты — тот Тридцать шестой, который спасся в сражении, где пал мой отец?

— Никакого сражения не было, Сигурд. Я в числе тридцати шести воинов стоял в охране Вечевой площади Новгорода, когда туда прибыли князь Рюрик и дружина Ольбарда Синеуса. На моих глазах Рюрик оглушил кольчужной рукавицей твоего отца Трувора Белоголового и повелел отправить его, еще живого, под лед Волхова. Я — тот единственный, кто чудом бежал из выморочного Изборска, потому что меня вела моя великая клятва. И ты, сын подло убитого Рюриком моего вождя и трижды спасителя Трувора Белоголового, поможешь мне исполнить эту клятву, ибо я нашел ключ, который приведет меня к Рюрику.

Сигурд подавленно молчал. Он был в полном смятении, и сейчас в голове его обрывками проносились и туманные намеки конунга Олега, и смерть сестры и матери, так точно объясненная Нежданой, и собственная великая клятва, едва не стоившая ему правой руки. Он понимал, что бывший дружинник его отца говорит ему правду, и боялся этой правды. Гнал ее от себя, торопливо искал какие-то оправдания в пользу своего воспитателя князя Рюрика и ничего не находил. Ничего: Рюрик убил его отца, вот и вся правда.

— Честь — мое единственное богатство, — глухо сказал он. — Я дал Рюрику клятву, не вынуждай меня нарушать ее.

— В чем твоя клятва?

— Защищать княжича Игоря, пока жив.

— Мне не нужен княжич. У меня только один вопрос о твоем пути из зимовья Рюрика в Старую Русу. Ответ на него не может нарушить твоей клятвы.

— Спрашивай.

— Княжич жил у границы земли русов с няньками и мамками. Были в его охране варяги?

— Немного. Пути стерегли берсерки Рюрика.

— Моего возраста?

— Рюрик не доверял молодежи.

— Куда ты повелел им идти?

— На остров. Охранять княжича Игоря.

— Благодарю тебя, сын Трувора, — торжественно сказал Ратимил. — Я узнал то, что мне надо, и поклонился тебе, сыну моего вождя и спасителя. Теперь дело за мной.

6

Ставко распрощался с Кари около Старой Русы, объехал ее и лесными тропами добрался до Новгорода. Он не хотел более встречаться с Хальвардом: достаточно было того, что он исполнил данную ему клятву. Он служил своему конунгу, у него были свои обязанности и своя служба, и ставить ее в зависимость от хитросплетений могущественного боярина он не собирался. И поэтому, получив копейщиков, отправил их водным путем к волоку, а сам решил возвращаться лесами. Он хорошо знал их — как в Новгородской земле, так и в земле русов: когда-то он охотился и бортничал в этих местах еще с отцом, дерзко нарушая обычаи, законы и границы и выучившись бить куниц одной стрелой в горло, чтобы не портить мех. Но отца унесла лихорадка, а Ставко выпала удача показать свое уменье молодому Олегу: грехи были списаны, пораженный его редкостным даром бить в цель с одной стрелы, сын конунга русов взял его в личную охрану, и Ставко принес ему роту на личную верность со всей славянской искренностью. Раз — и на всю жизнь, и не помышлял об иной доле.

Он не боялся ни зверей, ни темноты, ни одиночества, ни тем более леса, к которому привык с детства. Знал, как развести костер без дыма, где устроиться на ночлег, и давно научился спать на голой земле, положив под голову седло. И спал чутким сном охотника, готовый мгновенно проснуться, как только сквозь тихий лесной шелест прорвется какой бы то ни было посторонний шум. И когда услышал хруст сухой ветки под неосторожной ногой, тут же открыл глаза. И уже в яви, а не в дреме, не столько слухом, сколько всем сразу напрягшимся телом уловил звук шагов. Неподалеку шли трое, разные были шаги, но шли они поверху, а его конь остался в низине, еще скрытой рассветным туманом. А когда стали замирать неосторожный хруст и осторожные шаги, Ставко поднялся с земли, привычно проверил оружие и двинулся следом, бесшумно ступая легкими постолами из мягкой оленьей ножи.

Он верно определил направление, которого держались неизвестные, обошел их и затаился в кустах. Перед ним лежала лощина с низкорослым и редким березняком, миновать ее неизвестные, потревожившие его, не могли, и со своего места он и увидел бы их, и пересчитал, и прикинул, куда они держат путь, и вернулся бы к оставленному коню. Поступал он так не из любопытства, а по выработанной с детства привычке к осторожности. Когда его отец окончательно разорился на торговых делах, то не стал ждать неминуемой нищеты, а подался в леса охотиться в чужих угодьях и грабить чужие борти. За это полагалось тяжкое наказание, но холопами они не стали, хотя жить приходилось в постоянном тревожном напряжении. Отец умер свободным, а Ставко улыбнулась судьба…

Он услышал их раньше, чем увидел: то ли ходьба по лесу была им непривычна, то ли не очень они осторожничали. Из-за деревьев появились трое — гуськом, друг за другом, в длинных балахонах: двое дюжих мужчин спереди и сзади, а посередине — парнишка в капюшоне, надвинутом на самые брови. Опасности для Ставко они не представляли, шли своей дорогой, и он хотел было тихо скользнуть в кустарник, глянул в последний раз, и в этот момент подросток, что шел посередине, откинул капюшон, и по плечам рассыпались густые золотистые волосы.

Именно эту златокудрую Ставко искал на берегах Ловати по просьбе Хальварда. И сразу припомнил имя: Инегельда.

Теперь он уже не мог уйти. Он должен был, обязан был во что бы то ни стало захватить девицу и представить Хальварду, даже если ее пришлось бы тащить на аркане. А без боя — он отлично понял это — Инегельду не отдадут, и к бою этому следовало подготовиться, пока еще было время.

Теперь он с особым вниманием вглядывался в рослых мужчин. Судя по осанке, по развернутым плечам, оба казались воинами, хотя оружие было надежно скрыто под балахонами. Конечно, с двумя ему вряд ли удалось бы справиться, даже если девица и не полезет в драку. Значит, одного надо было свалить, прежде чем лезть врукопашную. Все это мгновенно пронеслось в его голове, и, вместо того чтобы отойти, растворившись в кустах, он, пригнувшись, нырнул в березняк. Навстречу.

А они продолжали идти прежним шагом, след в след, ничего не заметив и не расслышав. Ставко достал лук, медленно наложил стрелу, уже внутренне готовясь, уже прикидывая расстояние, и внезапно понял, что он, воевода конунга Олега, не может, не имеет права стрелять из засады. Это ведь была не Закира, которая молила о смерти и надеялась на нее: там, у брода, все сложилось так, как сложил Хальвард, но здесь Ставко отвечал только перед собственной честью. И рывком вырос из-за куста, когда они были уже в считанных шагах.

— Я ищу эту девушку. Если отдадите, уйдете свободными!

Растерялись они всего лишь на мгновение, но тут же сбросили балахоны. Как Ставко и предполагал, на поясах были мечи, и они выхватили их. Ставко увидел, что Инегельда со всех ног бежит назад, к лесу, но раздумывать было некогда. Ему предлагали бой, и он вскинул лук, одновременно натянув тетиву. Однако шедший первым уловил его движение и, как только стрела сорвалась с лука, тут же упал в куст. Упал умело, на бок, с переворотом. Стрела вонзилась в землю, но вскочить упавший так и не успел: Ставко стрелял с редкостной быстротой, и вторая стрела достигла цели.

Отбросив лук и колчан, Ставко выхватил меч и через кусты, напрямик ринулся на последнего. А тот чуть замешкался, чуть растерялся, не успел вовремя собраться, и схватка вышла короткой. Но какой бы короткой она ни была — Ставко поймал противника на первом же ложном выпаде, — а минуты были утеряны. Пока он вернулся за луком, пока отдышался настолько, чтобы слушать лес, а не собственное дыхание, было уже поздно.

Ставко ни разу не встречался с Инегельдой, не знал ее, а потому и вообразить не мог, какой силой характера, какой изворотливостью, хладнокровием, волей и умом она обладает. Ставко полагал, что девица, как всякая обыкновенная женщина, в ужасе мчится от лязга мечей, криков и хрипов куда глаза глядят, и только бы подальше. Он и искал ее там, подальше, где она, по его представлениям, должна была рыдать от страха. Но Инегельда, едва укрывшись от его глаз, остановилась, огляделась, решительно повернула назад, обойдя кустами еще бившихся на мечах мужчин. И Ставко не мог в схватке ни заметить закачавшихся веток, ни услышать хруста валежника. Он весь был поглощен боем, а когда отдышался и стал прислушиваться, Инегельда оказалась уже за его спиной. Теперь их разделял березняк, и, пока Ставко метался по другую его сторону, Инегельда осторожно пробралась к убитым, сняла с них сумки с едой, прихватила меч, который был полегче, и столь же осторожно отступила, легко затерявшись в густом лесу.

В ней не было жалости к погибшим провожатым. Беда была лишь в том, что она не знала, куда идти. Ее проводник лежал мертвым со славянской стрелой в левом боку.

А Ставко еще долго метался по лесу, ища следы. Замирал, вслушиваясь в шумы и шорохи. Даже припадал ухом к земле, но все было напрасно: Инегельда словно растворилась среди кустов и деревьев. Будто привиделась она ему, будто и не было ее вовсе.

## Глава двенадцатая

1

Статный кривичский купец, выгодно обменявший бобровую струю и мех на полоцкий лен, не торопился двинуться с ним в Киев, хотя судно его давно было готово к отплытию. Не торопился потому, что под славянской стрижкой «в кружок» и степенной бородой скрывался знатный боярин Олега и побратим Хальварда Годхард, терпеливо ожидавший в Полоцке известий из Старой Русы. Без них ему и впрямь пришлось бы в Киеве торговать льном либо действовать в одиночку, на собственный страх и риск. Но наконец-таки вестник явился, с большими трудностями пробравшись в Полоцк окольными путями.

— Хальвард повелел сказать следующее. Ты станешь на Почайне. Человек, которого ты ищешь, торгует византийским товаром. Человек, которого ты знаешь, сведет тебя с ним. Это все, что мне велено тебе передать.

Годхард немедленно отплыл в Киев и весь долгий путь не мог избавиться от мыслей о человеке, которого, по словам вестника, он знал. Он действительно знал его давно, изредка — и только при исключительных обстоятельствах — встречался с ним в Киеве, старательно делая вид, что они друг с другом не знакомы, а столкнулись лишь по чистой случайности. Дело тут заключалось в том, что человек этот когда-то с огромным трудом был пристроен Хальвардом в личную охрану Аскольда и оберегался от всяческих непредвиденных шагов настолько тщательно, что даже в личных беседах Хальвард называл его Безымянным. И то, что в Киеве этот Безымянный станет помогать Годхарду, означало, что Хальвард решил воспользоваться его помощью в деле, о котором знал только он, Годхард. А уж из этого следовало, что убийству Рогдира придавалось в Старой Русе совершенно особое, ни с чем доселе не сравнимое значение.

Впрочем, длительное время проживая в Полоцке и стараясь ни с кем не сближаться, Годхард видел, слышал, ощущал наконец, как возрастает в столице рогов ненависть к русам, умело подогреваемая слухами. Конечно, это объяснялось тем, что когда-то, добрых триста лет назад, перемещение готов на юг разметало обитавшие здесь древнегерманские племена, отбросив большинство из них в непригодные для земледелия леса и болота, но почти не затронуло рогов. Они оказались единственными потомками росомонов, которые остались на своих землях, своих полях и пастбищах и своих торговых путях. Им не было нужды заниматься набегами, грабежами и работорговлей, их мужчины не гибли каждое лето в бесконечных стычках за добычу: они пахали, разводили скот, торговали и — богатели, в то время когда все прочие племена скудели год от года. Это обеспечивало им господствующее положение, терять которое они, естественно, не желали. А победа конунга Олега, волею случая ставшего во главе похода на Киев, увеличивала мощь и влияние русов, чего Полоцк допустить не мог. Все тут завязывалось в один узел, который проще было разрубить, чем развязать.

Годхард шел рубить.

Он благополучно добрался до Киева, стал там, где было указано, и начал неспешно, как то и полагалось солидному торговому человеку, договариваться о выгодной сделке для доставленного товара. Он посещал только торговых людей, ни с кем более не встречался, ни о чем, кроме торговли, разговоров не вел, а закончив дела, тут же возвращался в Гостевой двор, где снял себе скромные покои с отдельным входом. Он терпеливо ждал, подолгу не ложась спать и по нескольку раз на дню проверяя, не затерялся ли куда простенький христианский крестик.

Безымянный пришел на третий день в сумерки. Годхард провел его в тесную спаленку, расположенную в самом глухом и далеком углу. Сидели на жестком ложе рядом, говорили шепотом и огня не вздували, несмотря на тяжело густеющие сумерки.

— У него небольшая лавка византийского товара на втором торжище. Завтра зайдешь, посмотришь товар и, если никого не будет, попросишь показать пояс, который он держит для Рогдира. Он проведет тебя в кладовую и покажет пояс. Тогда ты в ответ покажешь ему то, что привез на груди, и передашь повеление Хальварда.

— И он сразу согласится?

— Напомни о семье. Она у него большая, и в рабство он ее не отдаст даже ценою собственной жизни.

— Как он должен исполнить повеление?

— Через день после вашего разговора он понесет пояс Рогдиру. Этот день наметил сам Рогдир, и лучшего случая не будет.

— У Рогдира может оказаться охрана.

— Может.

— Но… — Годхард замялся. — Он должен умереть. Так сказал Хальвард.

— Он умрет.

— Тебя могут схватить, Безымянный.

— Всегда можно отговориться, что мстил убийце.

— Даже под пытками?

— Вряд ли дело дойдет до палача. Но… — Безымянный вдруг задумался. Сказал помолчав: — Заставь христианина надеть нательный крестик, который дал тебе Хальвард.

— Разве он ходит без креста?

— Вот это ты и проверишь. — Безымянный встал. — И продолжай торговые дела. Что бы ни случилось. Как только продашь товар, сразу же уйдешь. Но не в Полоцк. В Смоленск. Проводи меня и запри дверь. Мы больше не увидимся.

— А как же я узнаю…

— Ты услышишь.

Таинственный посетитель молча вышел.

С утра, неспешно и обстоятельно занимаясь делами, прицениваясь и торгуясь, Годхард думал не столько о предстоящей встрече с христианином, сколько о Хальварде, и думал с теплой благодарностью. Побратим сделал все, чтобы обезопасить его, Годхарда, чтобы вывести из-под удара, преследования, даже простых подозрений. Его нынешняя задача, по сути, сводилась теперь к передаче повеления, подкрепленного нательным крестиком. Кстати, почему Безымянный просил заставить христианина обязательно надеть именно этот, предъявленный ему крестик? Не для того же, чтобы проверить, носит ли он вообще крест или опасается, пряча его дома и надевая лишь на молитву, дабы не раздражать без нужды язычников?

Годхард легко отыскал лавку с византийским товаром, но вошел в нее только тогда, когда убедился, что ни покупателей в лавке, ни праздношатающихся подле нее нет. В ней и впрямь никого не было, кроме хозяина, с почтением отвесившего ему поклон. Годхард ответил легким кивком, как и подобало купцу более высокого полета, и начал молча рассматривать разного рода цареградские диковинки. При этом он искоса, мельком поглядывал на хозяина, потому что такого коренастого, плотно сбитого и явно обладающего недюжинной силой христианина встретить не ожидал. Он привык считать этих странных людей тихими, смиренными и безропотными, поскольку именно такое представление вытекало из поверхностно понятой им их единобожной жертвенной веры. Хозяин никак не подходил под его понятия о христианах, и Годхард размышлял, уж не ошибся ли он, войдя не в ту лавку.

— Что будет угодно почтенному гостю? — вежливо спросил хозяин, подойдя.

— Ты хозяин?

— Да.

Надо было решаться.

— Пояс.

Улыбка исчезла с лица хозяина. Взгляд, доселе такой располагающий, стал настороженным.

— Какой пояс?

— Тот, который ты приготовил для Рогдира, брата конунга рогов.

— Я не…

— Показывай.

Плечи хозяина странно опустились, в настороженном взгляде мелькнул отблеск затаенного страха. Он молча побрел к маленькой двери в глубине лавки, а Годхард шел следом, на всякий случай положив руку на кинжал. Они прошли в тесную каморку с единственным оконцем, сквозь которое проникал свет с глухого двора. Хозяин открыл небольшой ларец и отступил к стене.

На дне ларца лежал богато изукрашенный пояс византийской работы. В полумраке поблескивали драгоценные камни.

— Через день ты должен отнести его Рогдиру?

— Он так повелел.

Годхард нащупал за пазухой крестик, достал его и раскрыл ладонь.

— Узнаешь?

— Да. — Хозяин судорожно сглотнул. — Нельзя отрекаться от своего креста. Так учит Христос.

— Что ты должен сделать?

— Что ты повелишь. Я поклялся этим крестом.

— Ты заколешь Рогдира, когда он будет любоваться этим поясом, — сказал, помолчав, Годхард. — Одним ударом.

— Одним ударом, — шепотом повторил хозяин.

— Тебе приходилось убивать? — Годхарду вдруг стало нестерпимо жаль этого обреченного на смерть человека.

— Я не родился христианином. Я стал им во спасение от очень многих грехов.

— Тебе придется согрешить еще раз. — Годхард говорил намеренно резко, убоявшись шевельнувшейся в нем жалости. — Тогда ты навсегда освободишься от своей клятвы.

— Моя вера запрещает убийство.

— Кроме веры у тебя есть семья… — Годхард заставил себя натянуто улыбнуться. — А на византийских рынках ценятся не только девочки, но и мальчики.

— Господи, — прошептал христианин, широко осенив себя крестом. — Я — великий грешник, Господи, Ты справедливо караешь меня. Но не обращай гнева своего против безвинных детей…

— Гнев своего бога ты искупишь сам, когда исполнишь волю того, кто взял с тебя клятву. Я не поручусь за твою жизнь — уходи, если сумеешь уйти, — но я готов поручиться, что дети твои не будут проданы на невольничьих рынках.

— Но как? Как?… — В шепоте хозяина слышался крик — Лучше нам всем умереть без греха, чем…

— Ты спрячешь их на моем учане, — сказал Годхард, с досадой почувствовав новый прилив жалости. — Сегодня в полночь я буду ждать твоих детей.

Христианин молчал. Слезы текли по его посеревшему лицу, скатываясь в округлую бороду, которую носили поляне. Он не находил в себе сил, может быть, потому, что не верил ни единому слову этого неизвестного посланника Хальварда. Годхард понял, что он колеблется, что нужен еще один толчок, еще одно заверение, что дети будут спасены.

— Учан отвалит, как только дети войдут на него. Отвалит на твоих глазах.

— И жена? — тихо спросил христианин. — Дети пропадут без нее.

— И жена тоже, но больше никого. Смерть Рогдира — цена их спасения.

— Она — из земли радимичей.

— Высажу их там. Обещаю. Надень этот крест.

— Мне освятили другой.

— Надень свой крестильный. Только тогда я поверю, что ты исполнишь клятву, и спасу твоих детей.

— Видно, такова воля Твоя, Господи!.. Христианин расстегнулся, снял с груди нательный крестик, поцеловал его и надел тот, который протянул ему Годхард.

В полночь он привел женщину и четверых детей: двоих мальчиков и двух девочек. Годхард ждал его и, когда они встретились, приложил палец к губам. Христианин понял его, молча простился с семьей, перекрестил их и еле слышно шепнул:

— Я верую, верю и исполню.

Годхард кивнул, поднялся на борт учана, и судно тихо отвалило от пристани. Христианин стоял на берегу, пока не растаял во тьме тяжелый торговый учан, нагруженный так и не проданным полоцким льном.

2

Рогдир был молод, жаден до молодецких утех, бесшабашен и безогляден в поступках, с детства привыкнув к полной безнаказанности. Его осторожный и расчетливый брат конунг рогов Рогхард души в нем не чаял именно потому, что был полной его противоположностью. Они как бы уравновешивали друг друга, и стоило одному по какой-либо причине слететь с чаши весов, как второй неминуемо оказался бы в неуютном состоянии утраты половины самого себя. Может быть, всезнающий Хальвард принимал во внимание и эту особенность братских отношений, рискнув ради устранения Рогдира самым важным из всех своих лазутчиков, которого доселе берег пуще глаза. Этот человек, даже в разговорах с конунгом упорно называвшийся Безымянным, давно считался погибшим в битве, давно оплаканным и забытым, жил в Киеве под чужим именем и столь преданно и старательно служил Аскольду, что тот приметил его, осыпал милостями и считал самым верным из всей своей личной охраны. Зная легкомысленную удаль Рогдира и не особо полагаясь на его стражу, Аскольд поручил приглядывать за ним Безымянному, который очень скоро стал своим в окружении брата конунга рогов, продуманно и осторожно потакая его порою необузданным страстям. Охоте, застольям, наложницам и любви к необычным украшениям. Так появился византийский пояс. И христианин, который должен был его раздобыть и принести.

Впрочем, пояс раздобыл сам Безымянный: он хорошо изучил вкусы Рогдира. Он же и условился о времени, когда торговец цареградскими диковинками принесет его покупателю. Христианин, естественно, знал о нем только то, что Безымянный сказал о себе, но сделка была на редкость выгодной, хотя и тайной, почему и неожиданное требование какого-то кривичского купца поначалу лишь насторожило его: за поясом мог тянуться опасный хвост. Пояс мог быть краденым, а мог потащить убийство прежнего владельца. Как бы там ни было, а в капкан угодил он, а не тот, кто предложил ему выгодную сделку. Сделку, которая, как выяснилось, и подвела его к необходимости исполнить когда-то данную клятву. И единственное, что хоть как-то примиряло его с неизбежностью, было растаявшее во мраке судно, увозящее его детей и жену неведомо куда, но не в рабство. Не на невольничьи рынки — он верил в это неистово, потому что верить больше было не во что.

Господь? Его христианский Бог? Но Бог отдал собственного Сына на лютые муки во искупление грехов человеческих и бессмертия их душ. Его первой заповедью было «Не убий!», а он должен был, обязан был убить во спасение собственных детей. Здесь что-то не сходилось, что-то требовало отречения, отказа. Но отречения от клятвы быть не могло, даже мысленного, а отречение от Веры — недопустимо, и он напрасно молился всю ночь, пытаясь примирить непримиримое, тиская в потной ладони нательный крестик, когда-то отданный во спасение собственной жизни. Жизни, а не вечности, тела, а не бессмертной души. «Я предал Господа своего, — смятенно думал он, и думы эти мешали его молитвам. — Я предал Господа Бога своего…» Но ничего иного не думалось, и к рассвету, измучившись, он окончательно понял, что нет у него сил совершить подвиг во славу Господа, а во спасение детей своих — есть. Утром он хорошо наточил тяжелый охотничий нож и подвесил его так, чтобы не было заметно со стороны, но чтобы при этом рукоятка располагалась удобно для правой руки. Он знал толк в таких делах и в разговоре с Годхардом сказал правду, что не родился христианином, а стал им, изрядно нагрешив. И к назначенному времени вышел из лавки — он ночевал в ней, а не в опустевшем доме — и направился к усадьбе Рогдира, хорошо припрятав драгоценный пояс. Неторопливо поднимаясь в гору, он больше не колебался, сосредоточившись на том, что будет делать. На Рогдире могла оказаться легкая кольчуга, и он предусмотрел эту вероятность, выбрав нож потяжелее. Да и посланец Хальварда, рядившийся под кривичского купца, дал ему дельный совет: нанести удар тогда, когда Рогдир залюбуется поясом. Драгоценности завораживают, крадут человеческое внимание, силу и быстроту, рождают страсть, а страсть усыпляет в человеке осторожность. И если удар будет точным, брат конунга рогов даже не успеет крикнуть, и появится время, чтобы бежать. Через покои, в глубину, но только не к входным дверям, где наверняка стоят стражники.

Еще на подходе к отдельно стоящей усадьбе, которую Аскольд отдал в распоряжение Рогдира, христианин увидел двух стражников у ворот и дружинника в доброй, отделанной серебряной окантовкой кольчуге, с мечом у бедра. Шлема на нем не было, но нарядную шапку украшало белое перо, а белым был цвет Аскольда. Поначалу торговец не узнал его, но, приблизившись, понял вдруг, что это и есть тот самый Безымянный, который и предложил ему пояс для Рогдира. «Аскольд! — пронеслось в голове. — Это же человек Аскольда!..» Он остановился от столь страшного открытия, но было уже поздно. Его заметили, Безымянный поманил пальцем, и он приблизился к воротам.

— Ничего не забыл?

Христианин обреченно покивал, с ужасом представив себе быстрое свидание с палачом, не исполненное повеление Хальварда и собственных детей на невольничьем рынке.

— Тогда идем. Пропустите его, нас ждет Рогдир. Стража не препятствовала, они вошли во двор, и

Безымянный тихо спросил:

— Ты получил повеление и надел нательный крестик?

— Да.

— Нож под рукой? — Да.

— Настало время исполнения клятвы. Ты готов?

— Да.

В голове христианина бешено путались мысли. Чей человек вел его в покои, где он должен был совершить убийство? Аскольда или Хальварда? Хальварда или Аскольда?

— Кто ты? — тихо спросил он. — Зачем ведешь меня?

— Чтобы помочь тебе бежать, если ты все исполнишь так, как тебе велено. Когда Рогдир начнет рассматривать пояс, он опустит глаза. Кстати, почему учан кривичского купца ушел с Почайны?

— Не знаю. — Мысли заняты были иным, и христианин сказал эти слова со всей искренностью.

— Странно, — вздохнул Безымянный. — Мы пришли. Отвечай только то, о чем тебя спросят, и жди удобного мгновения. Одним ударом, чтобы не крикнул. Потом толкнешь меня, я упаду, а ты побежишь в левые покои. Там есть выход в сад и нет стражи.

Охрана у крыльца их даже не окликнула. Они вошли во дворец, и далее христианина, сумевшего хоть как-то собраться с мыслями после стольких неожиданностей, вел Безымянный, не прибегая к помощи многочисленной челяди. Так они прошли в личные покои Рогдира, но хозяина там не оказалось, и христианин успел оглядеться.

Помещение, устланное коврами, было небольшим и уютным и имело две двери. Одну из них Безымянный плотно закрыл за собой, вторая — напротив — еще не открывалась, и во всем доме стояла тишина. По пути в эти покои вооруженных людей нигде видно не было, челядь в основном состояла из пригожих девиц и столь же пригожих юношей, и христианин почти успокоился. Оставалось точно вонзить нож, посильнее оттолкнуть Безымянного и стремглав промчаться по дому, распугивая челядь и держась левой руки. Там ждала обещанная дверь в сад, круто спускавшийся к Днепру… Он не успел продумать, куда кинется дальше, потому что распахнулась вторая дверь и вошел Рогдир.

Он был статен, но чуть рыхловат для своего возраста не от болезни, а от застолий и бессонных ночей.

Трижды в неделю ненадолго встречаясь на переговорах с Аскольдом, все остальное время он использовал по собственному усмотрению, и Аскольд этому не препятствовал. На него надвигалась мощь объединенных Олегом сил, и думы его были заняты не столько военной помощью со стороны рогов, сколько возможностями помешать наступлению противника, и времени он не терял. Его послы сумели склонить на сторону Киева почти все правобережные славянские племена. Оставалось уговорить их на вооруженное сопротивление разрозненным отрядам союзников Олега и заставить рогов силой захватить первый, наиболее близкий к ним волок, чтобы окончательно сорвать летнее наступление. Роги колебались, предпочитая иной путь: они упорно желали прорываться к Старой Русе, ставшей почти беззащитной с уходом дружин Олега. От такого решения Аскольд мало что выигрывал, изменить его мог только осторожным давлением на Рогдира, почему и смотрел на все его молодецкие утехи сквозь пальцы.

Рогдир весело приветствовал Безымянного, вскользь глянул на христианина.

— Принес?

Торговец молча развязал подпояску, достал из-под одежды сверток, положил на стол и неторопливо развернул. Свет из окошек отразился в камнях, тускло сверкнуло золото застежек, и Рогдир не удержался от восторженного возгласа. Конечно, подпояску можно было и не развязывать, но тогда рука не добралась бы до рукоятки ножа, однако христианин не торопился за нее хвататься. Он неторопливо распластал пояс во всю длину и, как только Рогдир впился в него восхищенными глазами, медленно протянул руку к ножу, нащупал его и крепко сомкнул пальцы на рукоятке. И осторожно передвинулся на шаг, чтобы удар снизу пришелся точно в сердце, бурно забившееся сейчас от почти детской радости.

— Смотри, как играют кам…

Он смолк на полуслове. Опиравшиеся на стол руки его подогнулись, и брат конунга рогов упал грудью вперед, на рукоять ножа, еще глубже вонзив его в собственное сердце.

— Люди!.. — в тот же миг громко закричал Безымянный. — Убийство! Стража, ко мне!..

Христианин опешил, потому что этим призывом ломались все ранее оговоренные условия. Однако пришел он в себя быстро, бросился вперед, чтобы оттолкнуть продолжавшего кричать Безымянного, но челядь и кое-кто из стражников уже вбежали в покои. А Безымянный, отскочив, выхватил меч и с силой опустил его на голову христианина.

Его все же задержали и обезоружили, хотя он возмущался и кричал, что ударил убийцу, защищаясь. То же самое он повторил прибывшему вскоре Аскольду, челядины и стражники, первыми ворвавшиеся в покои, подтвердили его слова; его освободили и вернули оружие.

— Я не виноват, конунг Аскольд. Я защищал свою жизнь.

— Ты не виноват, что убил христианина. Ты виноват, что на твоих глазах убили Рогдира, — сурово сказал Аскольд. — И в наказание ты будешь сопровождать его тело в Полоцк

Это означало мучительную смерть под пытками, Безымянный это отлично понимал, но лишь склонился в почтительном поклоне. До Полоцка путь был неблизкий, а чем дальше дорога, тем больше возможностей свернуть с нее в подходящем месте.

Как только весть об убийстве Рогдира разнеслась по городу, начались погромы христиан. Аскольд повелел своим воинам не препятствовать погромщикам, а скорее помогать им, надеясь, что конунг рогов зачтет ему жестокость как месть за погибшего брата. Но дружинники Аскольда в большинстве своем не были киевлянами, и ничто не связывало их ни с городом, ни с его жителями. Не пытаясь разбираться, кто — христианин, а кто — нет, они обрушили огни и мечи свои не только на ромеев, но и на хазарских торговцев, фряжских ремесленников, а заодно и на язычников-киевлян, если им не нравились хозяева, но нравились их дочери и усадьбы. Три дня пылали дома, кричали женщины, лилась кровь, и еще три дня после погрома киевляне стаскивали в Днепр окровавленные и полусгоревшие тела.

Такой жестокой и бессмысленной расправы с ни в чем не повинными людьми многое повидавший Киев еще не знал. И когда улеглась ярость, когда уморились погромщики, а киевляне опомнились от кровавого кошмара, Киев содрогнулся, увидев размах гнева своего владыки.

Хальвард мог быть доволен.

3

Олег быстро почувствовал, что Аскольд с юга, а роги с севера медленно и продуманно вытесняют его с правобережья Днепра, и понял, что там ему не удержаться. Однако суда его не могли сплавляться без остановок, а потому конунг решил перенести все усилия на безопасность левобережья, чтобы не ввязываться в бесконечные стычки на правом берегу, выгодные только противнику. Это требовало продуманных переговоров с левобережными славянскими племенами, взаимных обещаний и клятв, и он для начала послал к радимичам Перемысла, поручив ему подготовить Высокий Совет всех заинтересованных сторон. Позднее он предполагал упросить князя

Воислава лично возглавить этот Совет, а сам отбыл из Смоленска на подсказанные Урменем волоки, дабы своим присутствием предостеречь воинственных вятичей от любого вмешательства в его изменившиеся планы. Поэтому прибывший в Смоленск Хальвард не застал в нем не только самого конунга, но и его немногословного, но весьма упорного воеводу Перемысла.

Следует упомянуть, что сам Олег в Смоленске не стоял и запретил всем своим людям — а дружинникам в особенности — в нем появляться. Совсем не потому, что относился с каким-то особым уважением к самостоятельности смолян, а по куда более простой причине: расположение кривичской знати было ему куда дороже собственных удобств. С началом наступления на Киев Смоленск оказывался ближайшим тылом Олега, в нем располагались его перевалочные склады и запасные рати, здесь приводили в порядок его суда после тяжелых волоков: конопатили, смолили, надстраивали. Все это требовало спокойствия и времени, и дальновидный конунг избрал местом сбора дружины устье впадавшей в Днепр неподалеку от города речки Смядыни. Тут он и жил, собирая подходившие дружины и отряды и присматривая за работами. А коли возникала надобность в свидании со Смоленским князем Воиславом, то Олег непременно сначала посылал гонца с уведомлением о своем желании. И город жил своей привычной жизнью, поскольку ни русы, ни кто-либо из их союзников на глаза не попадался, удали своей не выказывал и ни споров, ни тем паче ссор никогда не возникало. Хальвард прекрасно был об этом осведомлен, но открыто и решительно пренебрег сложившимися отношениями, расположившись в центре самого города, неподалеку от дворцовой усадьбы Смоленского князя. И не только потому, что князю некому оказалось жаловаться, а совсем по иной причине, ставшей уже почти навязчивой.

После резкой беседы с Донкардом Хальвард осознал не только то, что его самонадеянная попытка разрешить все осложнения с рузами была не до конца продуманной, но и то, что Донкард все расскажет Олегу своими словами. Да, в итоге удалось отвести кровное оскорбление «левее левой руки конунга», как он выражался, подставив Хазарский Каганат, но в это могли поверить только низы. Владетельная знать рузов была и умнее, и опытнее и, внешне приняв подсказку, внутренне отвергла ее. Это грозило немалыми осложнениями, вина за которые могла обрушиться на Хальварда, о чем Донкард и предупредил почти впрямую. Хальвард ясно представлял себе, чьи руки приготовили отраву и для кого она была предназначена, и даже с повинной головой готов был признать собственные ошибки, но в виде уже исправленном. Однако Инегельда исчезла, Альвену Донкард взял под свою защиту, и у Хальварда осталась одна-единственная ниточка: кто, каким образом и с какой целью подсунул дочь Орогоста князю Воиславу. Это была даже не ниточка расследования: это был едва ли не единственный путь для сохранения прежнего безоглядного доверия конунга Олега. И сейчас в Смоленске никто не мог помешать ему потянуть за эту ниточку, на конце которой непременно должен был оказаться некто, кто принял бы на себя весь гнев конунга. Как всякий сильный и уверенный в себе человек, Олег был вспыльчив, но отходчив и не злопамятен.

По приезде Хальвард не посетил князя Воислава, а просто уведомил его через гонца, что прибыл в город. Поступил он так не потому, что был невежлив — когда требовалось, он был и вежлив, и учтив, и внимателен, — а только исходя из цели, которую преследовал, по личному опыту зная, как выбивает подобное небрежение из привычной колеи и какие ошибки может натворить человек, ощутив незаслуженную обиду. И сразу же начал плести замысловатые сети, куда рано или поздно должен был угодить не отличавшийся особой прозорливостью князь Воислав.

У Хальварда имелись свои люди в окружении князя, а у самого князя имелось достаточно приближенных, по тем или иным причинам им недовольных. Хальвард без особого труда выявил их, присмотрелся, выяснил причины обид и начал приглашать то на застолье, то просто ради дружеских бесед, которые строил с присущим ему уменьем, не направляя разговор, а лишь подсказывая продолжение несущественными и вроде бы не относящимися к делу рассуждениями.

— Я понимаю сложности, возникшие в Смоленском княжестве, — сочувственно говорил он, лично наполняя кубок собеседнику. — Караванов на Днепре не видно, волоки бездействуют, а что может быть выгоднее торговли для огромных кривичских земель? Народ должен быть сыт и уверен в завтрашнем дне, а бояре и люди нарочитые богаты, иначе оскудеет весь край. Я сторонник широкой торговли и добрых отношений со всеми соседями. Хороший сосед — это мирный сосед, а любая война, обогащая одну сторону, разоряет другую. К сожалению, путь на Западную Двину тоже начинает хиреть, и в этом нет вины конунга Олега. Поверь мне, боярин, я говорю его устами.

— Ключи от Западной Двины в руках рогов, боярин Хальвард.

— Мы не воюем с рогами. Правда, у нас нет с ними прямых торговых путей, но через Смоленск они всегда могут связаться с нами.

— То истина, боярин Хальвард, но Полоцк очень осторожен. Последний раз… Кажется, в начале лета…

Он не спешил, беседовал с разными людьми, ставил разные ловушки. Но в конце концов выяснил, как и когда именно Инегельда объявилась в дворцовой усадьбе князя Воислава.

Князь Воислав знал не только о беседах, но и о их содержании: даже открытые недруги не решались что-либо утаивать, на что, собственно, и рассчитывал Хальвард, ни разу не прибегнув к допросам или клятвам о молчании. И князя тревожили не сами беседы, а то, что все они, начинаясь с чего угодно, в конце концов неизменно приходили к общему концу. Хальвард словно ходил по кругу, в середине которого лежали тайные отношения Смоленска и Полоцка. К тому времени до князя Воислава докатились слухи о гибели Берсира, но имя Инегельды ни разу не возникало, и князю вроде бы не о чем было тревожиться. Но существовал некий ларец с символическим ключом, и Смоленскому князю очень не хотелось, чтобы этот ларец когда-либо открыла рука Хальварда. И если лукавство для Воислава было стихией, в которой он свободно себя чувствовал, то хитрость и до сей поры оставалась неизвестной его простодушной натуре. Тревога накапливалась, росла день ото дня, и в конце концов владетельный славянский князь решил поступиться собственной гордостью.

Он прибыл в занятую Хальвардом усадьбу днем, надеясь застать хозяина врасплох. Однако застать Хальварда не подготовленным к встрече было невозможно хотя бы потому, что боярин ради этого и плел свою паутину. Кто проявляет нетерпение, тот рано или поздно вынужден будет коснуться его причин, и Хальвард встретил внезапного гостя со всеми подобающими почестями. Вежливо справился о здоровье, лично проводил князя в уютные покои и приказал подать напитки и легкую закуску, поскольку до обеда было еще далеко.

Обстановка располагала к неспешной дружеской беседе. Поговорили о погоде, посетовали на скупые и скатные дожди, грозящие засухой и неурожаем, особенно пугающим при наплыве войск на и без того небогатую хлебом землю кривичей. Разговор вел хозяин, высокий собеседник лишь поддакивал, мучительно опасаясь ловушки и не почувствовав вовремя, что уже угодил в нее. Надо было немедленно перевести разговор на нахлынувшие войска, обсудить обещание конунга Олега о поставке припасов, попросить у Хальварда содействия… Но об этом он вспомнил позднее, когда вспоминать было уже бессмысленно.

— Прежде хлеб шел с юга, с Северских и Киевских земель, — почему-то решил он сообщить. — А теперь… С весны не было ни одного каравана, и боюсь, что…

— Как? Разве не через Полоцк пошел кривичам хлеб из земли пруссов? — Хальвард изобразил искреннее изумление. — От кого-то из твоих бояр, князь Воислав, я слышал о первом караване рогов. Разве ты не встречал его? Да, ты же был занят переговорами с нашим послом воеводой Перемыслом.

Вот тут-то и подвела Смоленского князя плохо освоенная им хитрость. Слишком близко, совсем рядом с собой он увидел распахнутый настежь зев ловушки, но вместо того, чтобы попытаться закрыть его, решил слукавить, обойти, не подумав, что ступает на ловчую яму.

— Да, да, но не по этой причине, не по этой. — Он загадочно улыбнулся, даже подмигнул. — Первый караван всегда привозит мне подарки, а в тот раз…

— Если ты намекаешь на любовные утехи, то получается, что, насладившись ими, ты передал уже замутненный источник воеводе Перемыслу в качестве дара. Как же ты осмелился отдать моему конунгу не девственницу, князь Воислав?

— Нет, что ты, что ты! — всполошился окончательно запутавшийся Воислав. — Я знаю обычаи, чту их, поверь. Просто… Голова у меня закружилась, боярин. Но она чиста. Чиста, готов поклясться!

Хальвард молчал, холодно глядя на него.

— Признаюсь, я колебался, выбирая достойный дар для конунга Олега, — продолжал лепетать князь. — Надеюсь, ты меня понимаешь, боярин, но оставим этот разговор. Другое меня беспокоит. Ходят слухи, что в Старой Русе что-то произошло. Я ведь знавал Берсира, добрый был молодец. Что же с ним случилось?

— Берсир отравлен, — помолчав, сказал Хальвард. — И знаешь, кто приготовил для него яд? Инегельда. Тебе ведь знакомо это имя, князь Воислав?

— Разве?…

— Ты несколько дней любовался ею, не смея даже прикоснуться. Кто же повелел тебе передать ее конунгу Олегу?

— Я делаю только то, что желаю делать. — Воислав гордо выпрямился в кресле. — И не тебе, боярин Хальвард, задавать мне подобные вопросы, не забывайся.

— Вопросы задает палач, — жестко сказал Хальвард и встал. — А ты, князь, пока поразмышляешь над ответами.

— Как смеешь ты, боярин, из-за какой-то рабыни…

— Инегельда — дочь Орогоста, — весомо произнес Хальвард. — Я никому не доверял этой тайны, но ты не успеешь передать ее другому. Ахард!

— Стража! — закричал князь. — Стража, ко мне! Вместо стражи вошел Ахард.

— Твои люди, князь, уже обезоружены. Отдай мне меч. — Поскольку Воислав продолжал сидеть, подавленный быстротой и решительностью грозного боярина, Хальвард сам выдернул его меч и отбросил. Обронил, не спуская сурового взгляда с Воислава: — В темницу. Приковывать не надо, но ты отвечаешь за него, Ахард.

Ахард молча вел растерянного князя через многочисленные узкие и темные переходы в далекий прируб, в подвалах которого была устроена хорошо охраняемая темница. Верный подручный Хальварда сам побеспокоился о ней, пока его хозяин развлекал смоленских бояр беседами. «Пропал, — обрывками, но почти равнодушно думал Воислав. — Охрана задержана. Дружина не знает. И никто не знает, где я…»

Как ни странно, он не испытывал страха, поскольку и в мыслях не мог допустить, что Хальвард осмелится передать его в руки палача без ведома Олега. Он полагал, что эти угрозы и даже само его задержание есть всего лишь способ добиться каких-то уступок, каких-то обещаний, каких-то действий, в конце концов. И был совершенно убежден, что уже в следующей беседе Хальвард откровенно скажет ему, что от него хочет услышать конунг, а конунг, в свою очередь, повелит немедленно отпустить его, а уж затем прибудет для делового разговора. И поэтому шел за Ахардом почти спокойно, поглядывая по сторонам в надежде увидеть кого-либо из местной челяди, чтобы жители города хотя бы знали, где находится их князь. Но попадались ему только одни русы, и лишь в глухом переходе он скорее угадал, чем увидел кого-то, поспешно отступившего в темноту. И прошептал наугад:

— Найди Урменя…

4

Отстранив от власти Смоленского князя, Хальвард действовал быстро, по хорошо продуманному плану. Еще не заскрипели засовы темницы, в которую был водворен Воислав, как в город вступила вторая по силе и значимости дружина русов, руководство которой взял на себя лично Хальвард, поскольку ее законный вождь воевода Перемысл уже отбыл к радимичам. Охрана княжеского дворца была разоружена, челядь разогнана, и в него тут же перебрался Хальвард, оставив прежнюю усадьбу с превращенными в застенки прирубами и подвалами в распоряжение верного Ахарда. Одновременно русы начали захват всех смоленских бояр, доставляя их Ахарду, который лично сопровождал каждого задержанного в предназначенное для него место заточения, задвигал засовы и ставил к закрытым дверям охранника. Кое-где не удалось обойтись без схваток, но славянские воины были разобщены, остались без вождей и воевод, а потому и сопротивление их было краткосрочным. Само население Смоленска не сопротивлялось, поскольку не успело осознать, что происходит, и к вечеру все затихло. Переворот был завершен, и Хальвард, весь день метавшийся по городу, мог торжествовать победу, смысл которой был понятен только ему одному. Он велел накрыть ужин в парадных покоях князя Воислава, когда доложили, что прибыл боярин Годхард.

— Гость к столу — к удаче дома! — радостно сказал Хальвард, обнимая друга и побратима. — Уж если ты избавился от славянской бороды и вернул себе чуб руса, вопросы ни к чему.

— Я исполнил твое повеление, брат Хальвард.

— Просьбу, брат Годхард, всего лишь просьбу. Мы оба только исполняем повеления конунга. Даже тогда, когда он их еще не успел высказать. Поднимем заздравные кубки. С возвращением, брат Годхард!

Они согласно осушили кубки и принялись неторопливо закусывать. Хальвард очень хотел, чтобы его друг и побратим начал рассказ, не ожидая расспросов, но Годхард был хмур и задумчив и говорить не торопился. Хальвард догадывался, что послужило причиной этого молчания, и раздражение медленно вползло в его душу.

— Христианин погиб? — отрывисто спросил он, поскольку Годхард упорно не стремился начинать разговор.

— И не один он. Я слышал рыдания Киева, отплыв на доброе поприще.

— Слышал? — Хальвард в упор посмотрел на побратима. Взгляд должен был выразить недоумение, но в нем читалось недовольство. — Ты обязан был видеть.

— Я обязан был подготовить убийство Рогдира, — сухо напомнил Годхард. — Рогдир убит, судя по зверствам дружинников Аскольда.

— А где был ты, брат Годхард, в это время?

— Поднялся вверх по Днепру и отстоялся там. Я не люблю лишней крови, а ее пролилось столько, что мне всегда будет казаться, будто она обрызгала меня.

Он почему-то вспомнил о семье христианина, которую вовремя вывез из Киева и высадил в земле радимичей. Сейчас он ощутил свое доброе дело как тепло, согревшее захолодавшее сердце, и понял, что никогда не скажет об этом другу и побратиму, от которого до сей поры ему ничего не приходилось скрывать. Хальвард чувствовал его напряженное состояние, но считал, что виной тому непонятный для Годхарда переворот в Смоленске, и решил переждать, переведя беседу в иное русло.

— Как семья? Ты почти полгода не видел ее.

— Вести были добрыми. Старший сын отъехал к Зигбьерну и уже — младший дружинник. Дети растут… Что слышно из твоего дома? Все ли здоровы?

Они перебрасывались пустыми словами, не очень-то прислушиваясь к ответам друг друга. То, что их вдруг разъединило, ощущалось сейчас куда сильнее, чем то, что пока еще соединяло. Даже побратимство. Но Хальвард умел ждать, ведя неторопливую вежливую беседу, и Годхард не выдержал первым:

— Мы пируем во дворце без его хозяина. Почему, Хальвард?

Хальвард ожидал начала подобного разговора, но ощутил вдруг, что ожидать — одно, а отвечать — иное.

И дело было не в щекотливости затронутого, а в новых ощущениях его самого. Ощущениях торжествующих и пугающих одновременно, поскольку он к ним не привык, не осмыслил их, не разложил по полочкам, а потому и не мог определить пока своих собственных шагов. Обладая огромной властью, он только здесь, в Смоленске, понял, что власть эта опирается всего лишь на волю конунга и страх, который внушал сам Хальвард своими лазутчиками, ловчими сетями, разбросанными шире самой земли русов, могильной тишиной застенков и жестокостью палачей. А тут, в чужом городе, его повелениям безоговорочно подчинялись все дружинники, все воины и все представители больших вождей, умчавшихся из Смоленска по каким-то высоким делам. Это была настоящая, ничем не ограниченная власть, по сравнению с которой его положение грозного исполнителя казалось лишь блеклой тенью беспредельного могущества конунга. В этом неожиданно вспыхнувшем взрыве тщеславия следовало еще как следует разобраться самому, но вопрос был прямым и требовал столь же прямого ответа, к которому Хальвард был пока еще не подготовлен внутренне.

— Завтра я велю привезти сюда законного сына князя Воислава. — Он натянуто улыбнулся.

— Я не получил ответа.

— Как легко умирают конунги… — Улыбка Хальварда стала задумчивой, а затем и печальной. — Как самые простые воины. Нож или отрава — какая, в сущности, разница, брат Годхард.

— Я задал вопрос, почему за нашим столом нет Смоленского князя Воислава.

— Нож был в руках убийцы, но ты подвел убийцу к жертве. Подвел, показал и ушел сам, и нет никаких доказательств, — продолжал Хальвард, будто не слыша своего друга и побратима. — Отрава, погубившая Берсира, тоже была в руках отравителя, но кто его — точнее, ее — подвел к жертве и указал на нее? Князь Воислав. Вот причина, почему его нет за этим столом.

— Князь Воислав? — с искренним недоумением спросил Годхард. — И ты получил повеление конунга Олега ввести в Смоленск дружину Перемысла?

— Я угадал его повеление. Потом представлю доказательства, и он подтвердит мои полномочия.

— И у тебя хватит доказательств для того, чтобы обвинить князя этой земли?

— Воислав все расскажет сам.

— Побывав в руках твоих палачей? Кто, кто, скажи мне, поверит этому? Новгород? Князь Рюрик? Может быть, сами кривичи, в руках которых волоки и наши перевалочные склады?

— Верят силе, брат Годхард. Уж ты-то это знаешь.

— Я знаю, что все славянские племена восстанут против нас, прежде чем упадет первый снег. Знаю, что Новгород отзовет своих людей, примкнувших к нам по доброй воле, своих лодейщиков и кормчих. Знаю, что князь Рюрик повелит Вернхиру идти на Старую Русу чтобы любой ценой вернуть княжича Игоря. У тебя помрачился рассудок, Хальвард.

— Все будет зависеть от того, что именно скажет Воислав. А он скажет то, что я вложу в его уста в обмен на легкую смерть. — Хальвард холодно улыбнулся. — Ты — мой лучший помощник, друг и побратим, но даже ты не знаешь, какая сила в моих руках.

— Твоя сила — палачи, лазутчики да ночные убийцы.

— Моя сила — шепот, — тихо сказал Хальвард. — Шепот, который слышат уши, принимающие самые важные решения. Шепот сотворит разноголосицу, и вожди перестанут понимать друг друга, потому что появятся недоверие и подозрение. У каждого против всех и у всех — против каждого. А Олегу некому передать власть…

Он вдруг оборвал самого себя, сообразив, что в горячке спора выдает собственные мечты. Наполнил кубки, заставил себя улыбнуться самой широкой из всех своих улыбок:

— Забудем, брат Годхард. Вино оказалось слишком крепким даже для моей головы.

— Ты сейчас же повелишь освободить князя Воислава, и мы поднимем три кубка, если князь простит тебя.

Хальвард тяжело вздохнул, поставил кубок. Помолчав, поднял чужой, мрачный взгляд на побратима:

— Кажется, вино ударило и в твою голову, брат Годхард. И как хорошо, что в трапезной никого не было, кроме нас двоих. Сейчас тебя проводят в опочивальню, а утром мы продолжим нашу беседу.

— Конунг повелел ночевать на Смядыни. — Годхард встал. — Я не могу нарушать его повелений.

— До Смядыни не близко, брат Годхард.

— Ты угрожаешь мне?

— Что ты, что ты… — Хальвард поднял обе руки. — Мы — побратимы и дали клятву помогать друг другу. Я хочу дать тебе охрану, только и всего.

— Я еще не разучился защищать свою жизнь, — Годхард поймал тусклый взгляд Хальварда. — Ты напомнил, что мы — побратимы, и я ничего не хочу делать за твоей спиной. Завтра я с зарею выезжаю к конунгу Олегу.

— Очень надеюсь, что к рассвету хмель выветрится из твоей головы, брат Годхард.

Кривыми темными улочками, тесно зажатыми сплошными частоколами, Годхард спускался к Днепру, чтобы взять там лодку. Он не боялся, хотя понимал, насколько опасно для Хальварда застольное откровение. Да, они были и оставались побратимами, никто, кроме конунга, не мог избавить их от взаимных клятв, но Годхард хорошо знал, какое количество отлично натасканных ночных убийц есть под рукою его побратима. Один точный удар ножом из-за угла, и завтра во всем обвинят смолян, тут же учинив над ними расправу пострашнее киевской. Поэтому старался держаться середины глухой улочки, вслушивался во тьму и часто оглядывался. Дважды показалось, что следом идут люди, он собрался, как для боя, оглянулся еще раз, но никого не увидел. Сразу остановился, напряженно вглядываясь, заметил тень, мелькнувшую у частокола, и положил ладонь на рукоять меча.

— Боярин Годхард? — шепнули из тьмы. — Не хватайся за меч, это я, воевода Ставко

От частокола отделилась тень, шагнула навстречу.

— За тобою крались трое, — сказал Ставко. — Ты прошел мимо меня, не заметив, но оглядывался, и я понял, за кем крадутся. Одному все же удалось уйти, тут слишком темно даже для моих стрел.

— Здрав буди, воевода, — с огромным облегчением произнес Годхард. — Я сказал Хальварду, что выеду с зарею, но выехать придется немедля. Тебе ведь тоже есть что рассказать конунгу?

5

Едва за Годхардом закрылась дверь, как Хальвард беззвучно рассмеялся. Ему удалось (правда, весьма опасными намеками) переключить похожую на сомнения горечь побратима, вызванную последствиями гибели Рогдира, на вспышку раздражения, даже гнева. Гнев опасен, когда человек размышляет, он — самый плохой советчик, но и самое сильное лекарство против всяческих сомнений. А Годхард засомневался, как показалось Хальварду, загоревал, и влить в него каплю яда было необходимо. Он не просто ценил своего побратима как лучшего исполнителя его, Хальварда, тайных поручений, но и по-своему любил, если вообще способен был на подобное чувство после всех пыточных допросов. И, руководствуясь этим двойственным отношением, он послал вослед Годхарду троих надежных людей с наказом прикрывать его спину на всем пути до Смядынской стоянки, а по возвращении исправно доложить об исполнении.

Затем он уселся за стол, поел с большим удовольствием, но в голове его все время крутился разговор, и он старательно припоминал каждое слово, задним числом проверяя, не хватил ли он в споре через край, а если и случилось таковое, то как это следует исправить. Он и в мыслях не допускал, что Годхард перескажет их беседу конунгу, и потому, что подобного не допускали узы побратимства, и потому, что согласно древним обычаям соучастие в убийстве кого-либо из членов семьи любого конунга требовало незамедлительной выдачи виновника пострадавшей стороне. Он полагал, что его помощник, друг и побратим, проспавшись, прекрасно поймет, ради чего Хальвард затеял столь двусмысленную и опасную беседу, и…

И тут доложили, что явился один из трех телохранителей, посланных прикрывать Годхарда тайно, не возникая без нужды. Он приказал допустить посланца, и вошел рослый малый с видом весьма растерянным и двумя стрелами в руке. — Я с черной вестью, великий боярин, не изволь гневаться. Двое из моих друзей, которых ты послал охранять боярина Годхарда, убиты на спуске к Днепру. — Годхард? — Ушел. — А ты трусливо удрал и посмел явиться ко мне? — Стреляет смоленская тьма, высокий боярин. Мой меч бессилен против тьмы. Он молча протянул стрелы. Хальвард взял их, боясь поверить мелькнувшей вдруг догадке, что стрелы непременно окажутся длиннее и тоньше обычных, с хорошо оттянутым и особо отточенным острием. Да, догадка не подвела его и в этот раз. «Ставко, — понял он. — Как он здесь оказался?… Но не так уж важно, какими путями он тут появился, важно, что смоленская голытьба завтра получит вождя, о котором можно только мечтать, а восстания конунг никогда не простит. Остается одно: на заре отпустить всех задержанных бояр, а мне самому — князя Воислава с тысячами извинений…»

Хальвард тяжело вздохнул. Можно допустить любые действия, вплоть до жестокости, если в конечном счете они приносят плоды. Но если вместо плодов они принесут восстание горожан… Как, как тогда объяснить конунгу свое самоуправство? Рвением не по разуму? Страхом за его жизнь? Ошибкой? Как?! Не в характере конунга прощать кому бы то ни было ошибки. Он жестом отпустил людей, с раздражением сломал о колено стрелы и рухнул на ложе, ощутив вдруг такую опустошительную усталость, что не снял ни тонкой нательной кольчуги, ни желтых сафьяновых сапог.

Желтых. Желтыми были его кафтан, его корзно, его шапка, рукавицы, рубаха. Когда-то, давным-давно, его род имел право на этот цвет, поскольку считался нисколько не ниже рода конунга Олега. Но судьба распорядилась так, что Олеговы предки вырвались вперед в вечной гонке за власть и своих людей он теперь вынужден был одевать в цвета Олегова Дома…

Он провалился в глубокий сон, так и не успев понять, с чего это вдруг вспомнилось ему о праве на цвета своего рода. Когда-то его предки вонзили свои мечи пред пращурами Олега и, положив тяжелые ладони на перекрестья, поклялись верно служить им. И верно служили, всегда занимая самые верхние ступени властной лестницы русов. Но Ольбард Синеус выдвинул Донкарда, повелел Олегу внимать его советам, и Донкард потеснил Хальварда в своем влиянии на конунга. Правда, Донкард стар, оба его сына погибли в летних набегах, но он не утратил ни ясного ума, ни прозорливости, и до сей поры оставаясь самым опасным… Опасным для кого? Или для чего? Для тщеславных мечтаний и ущербного честолюбия?…

Хальвард спал крепким сном, но взбудораженный мозг продолжал бодрствовать помимо его собственной воли. Подобное случалось и прежде, Хальвард привык работать с большими перегрузками, мысли порою не успевали отключаться, продолжая что-то просчитывать, прикидывать, сопоставлять. Такое бывало с ним, и он давно выработал привычку переходить в состояние полусна-полуяви, при котором сама собой пробуждалась воля, подправлявшая безмерно разыгравшееся воображение, направляя его в приятные русла доброй охоты, доброго застолья или доброй беседы. Сны послушно менялись на более приятные видения, полубодрствование исчезало и забывалось, и он вставал с ощущением бодрости и ясным представлением, что следует делать, а что — исправлять. Однако он почти не спал прошедшую ночь, день выдался хлопотным, да и последняя беседа не принесла радости. И сейчас не смог, не нашел в себе сил переключить опасную самостоятельность собственных подспудных мечтаний. И все осталось в нем, не очистившись своевременным волевым усилием, осталось как решенное, продуманное, взывающее к действию.

Итак, сделать все, дабы избежать немилости конунга. Отпустить князя Воислава и его бояр и принести им свои глубочайшие сожаления, сославшись под клятвой о молчании на тайное повеление конунга. Угостить на славу, умолять забыть об обидах, если надо, то и поунижаться. Затем вернуть на Смядынь всех дружинников, разрушить темницы, устроенные верным Ахардом, и самому смиренно убраться из города. И тут же выехать к Олегу с повинной головой.

И рассказать ему все, может быть, даже больше, чем все, — это необходимо хорошо продумать по дороге.

Врагов надо считать раньше друзей, ибо друзья не наносят внезапных ударов, даже когда им известны твои слабые места. Правда, служба его не допускала особого дружелюбия и, кроме Годхарда, близких у него нет. Возможны союзники, но все — потом, потом, когда будут поименно просчитаны враги, и главный среди них — Донкард. Однако он — стар и всегда может подхватить опасную болезнь. Далее — Перемысл. С ним сложнее, так как славяне никогда не нарушают клятв и, кроме того, Олег спас его вместе с сестрой от самого Рюрика. А тут еще — Неждана, которую конунг считает своей приемной дочерью. Сделать зарубку и на Перемысла, и на Неждану: здесь нельзя допустить даже малейшего просчета. Зигбьерн? Друг детства Олега, в его руках — самая мощная дружина русов. Зигбьерн — отважный воин и умелый предводитель, но он — простоват. Впрочем, как и Перемысл. Стравить двух простаков, пусть рвут друг другу глотки. Вторая зарубка. Сигурд? Нет, Сигурда трогать нельзя, за ним — сам Рюрик, которого во что бы то ни стало надо сделать союзником. Значит, придется вернуть ему княжича Игоря, но место, где спрятан княжич, известно только Олегу, Перемыслу и, наверное, Сигурду. Тем более Сигурда надо беречь. Неждана? Неждана — не друг и не союзник, а отличная приманка для Олега. Если ее вдруг похитят, Олег бросится на ее поиски, а поиски по подсказке всегда полны неожиданностей… Ставко! Как можно было забыть о нем. Хитер, умен и, как пес, предан конунгу. Вот с ним колебаться не следует, его надо просто убрать с дороги. Первым.

Хальвард уже окончательно проснулся, но не шевелился и не открывал глаз, опасаясь спугнуть мысли, которые казались ему уже внушенными свыше. Он хитрил даже с собственными богами.

Сподвижники? Хродгар недолюбливает Олега, и кое-какие доказательства этого уже имеются. Ландберг рассудителен и осторожен, но Олег непозволительно долго держал его в тени, не подозревая, насколько он себялюбив и как умеет лелеять обиды. Гуннар сбежал из родной земли ливов, опасаясь мести, Олег его прикрыл, одарил за медвежью силу и ярость в бою, но тоже до сей поры удерживает в тени. И если этим теням обещать по лучу власти, они надолго задумаются. А задуматься — значит заколебаться, пусть на краткое время, на мгновение, но ведь и само время складывается из мгновений. И тут нельзя спешить, потому что сомнения надо сначала посеять, затем щедро и своевременно поливать, а уж потом собирать урожай.

Хальвард открыл глаза, хотел, как всегда, легко вскочить с ложа, но в это утро тело с неохотой подчинилось ему. И вдруг он замер, с удивительной ясностью услышав голос собственной души:

«Но не раньше, чем умрет бездетный конунг…»

## Глава тринадцатая

1

По пути в Смоленск Донкард встретил разъезд личной стражи конунга и вскоре сидел в тесной, жарко истопленной избе с единственным окошком, затянутым бычьим пузырем. Неторопливо и обстоятельно он рассказал конунгу то, что знал сам, что доложил ему Ольрих, что поведала Альвена. Олег слушал молча, сдвинув брови, и только русый чуб его на гладко выбритой голове вздрагивал в теплых волнах, что поднимались от двух жировых светильников.

— Возможно, что Хальвард действовал столь грубо и непродуманно от чистого сердца, — негромко говорил Донкард. — Однако последствия от этих действий не заставили долго ждать. И они весьма тревожны. Конунг рузов Берт требует твоих объяснений, бояре за его скорбной спиной хлопочут о союзе с рогами. Только Биркхард разобрался во всем досконально, но при таком настроении знати он недолго удержится на месте первого советника. И сколь ни мала их лишенная вождя дружина, наш глубокий тыл, наши семьи, старики, женщины и дети, не говоря уже о самой Старой Русе, могут оказаться в тисках. Держать одновременно запад и восток…

— Нет, — резко перебил Олег. — Я не сниму с юга ни Перемысла, ни Зигбьерна, это означает провал всего летнего наступления. Ты это понимаешь, и в твоей седой голове есть что посоветовать твоему конунгу.

— Есть, — согласился Донкард. — Старый конунг Берт потерял сына и наследника, дружина — отважного воина. Возмести им эту потерю.

— Как?

— У конунга кроме никчемного младшего сына есть дочь. Альвена видела ее и утверждает, что она весьма хороша собой и созреет к лету. Попроси выдать ее за Сигурда. Он знатного происхождения, молод, храбр, красив…

— Замолчи! — выкрикнул Олег.

Донкард тотчас же замолчал. Поскольку Олег молчал тоже, тихо сказал:

— Я не понял причины твоего гнева, мой конунг.

— Твой совет перечеркивает все мои надежды… — Олег нашел в себе силы невесело улыбнуться. — Сигурд поклялся Рюрику хранить и оберегать княжича Игоря. Допустим, я сумею убедить его, что женитьба никак не помешает ему в исполнении клятвы, но… — Он помолчал. — Знаешь ли ты, как звучит его клятва? «Я и дети мои клянемся защищать твоего сына княжича Игоря…» Рюрик забыл о внуках, и именно они, внуки Сигурда, должны рассчитаться и за бессмысленную расправу над Трувором Белоголовым, и за… за гибель моего отца Ольбарда Синеуса, мой советник.

— Твоего отца? — почти шепотом переспросил Донкард. — Что ты знаешь о его гибели, конунг?

— Ничего. Зато я очень хорошо знаю Рюрика. Он объявляет своими братьями и совладетелями конунга русов Ольбарда Синеуса и безродного варяга Трувора Белоголового, чтобы заткнуть глотку орущему новгородскому вечевому сборищу. Но он не из тех, кто способен делить власть. И под первым же предлогом казнит Белоголового. А спустя небольшой срок мой отец гибнет от финской стрелы, пропитанной ядом, и Рюрик единовластно правит самым лакомым славянским куском — землей Господина Великого Новгорода.

— Кто поведал тебе о смерти твоего отца?

— Князь Рюрик. С подробностями, в которых трудно усомниться. Как отец вел бой, хладнокровно отражая удары мечей, и как вдруг выронил собственное оружие и упал лицом в землю. Так? Ты ведь был в последней битве моего отца?

— Не было никакой стрелы, — горько вздохнул Донкард. — А вот яд… Яд был, конунг. И когда Ольрих подробно рассказал мне о гибели Берсира, я увидел в ней отражение гибели собственного конунга. Да, в том бою я сражался в шаге от него, прикрывая его с левой стороны. Как всегда, он упорно шел вперед, и меч его сверкал в лучах восходящего солнца, подобно молниям. Но вдруг он зашатался, выронил меч, прижал обе руки к животу, словно пытаясь задушить страшную боль, согнулся и рухнул лицом в траву. Мы вынесли его из сечи мертвым. Я не говорил тебе этого, потому что подозрения — не доказательства и конунг не имеет права управлять народом, отравленный подозрениями. Но после рассказа Ольриха… Конечно, совпадений недостаточно для доказательств.

— Для меня — достаточно, — жестко сказал Олег. — И внуки Сигурда рассчитаются со всем рюриковским отродьем и за себя, и за меня, и за Неждану.

— И детей, и внуков, и всех вообще рожают женщины, конунг. Какая разница, кто именно родит Сигурду сына, а тем паче — внука? Государственное дело нельзя ставить ниже собственных желаний, а Биркхард шепнул мне, что его конунга Берта надо удивить чем-либо и поставить перед выбором. И лучшей неожиданности мы не найдем, и первое, что сделает Сигурд, когда унаследует власть, — это постоянный и прочный, может быть, даже вечный союз с нами.

Олег долго не мог согласиться: ему нравился Сигурд, и о лучшем муже для своей любимицы Нежданы он и не мечтал. Но Донкард терпеливо давил и давил, приводя все новые резоны и в меру пугая союзом рогов с рузами, что делало удар по Аскольду и впрямь невозможным. И скрепя сердце конунг в конце концов вынужден был согласиться.

— Только сначала я должен убедиться, не меняю ли ястреба на кукушку.

— Тебе не миновать поездки в Рузу на сороковины, — сказал Донкард, с трудом сдержав вздох облегчения. — Жена конунга Берта умерла, и заздравный кубок почетному гостю по обычаю подаст его дочь. Заведи разговор о сватовстве после прощального пира.

— Если она мне понравится, — непримиримо проворчал Олег.

— Альвена убеждена в этом.

На том и порешили, к большому неудовольствию Олега. Он всегда весьма болезненно переживал крушение собственных надежд, плохо спал ночью, а разбудили рано: из Смоленска на взмыленных конях примчались Годхард и Ставке Наскоро ополоснувшись в тазу, конунг оделся и прошел в переднюю горницу, приказав пригласить прибывших сразу же.

Они вошли один за другим, запыленные и смертельно усталые. («Скакали всю ночь, — определил Олег. — Так не спешат даже с радостными вестями…») Ставко, поклонившись, остался у порога, а Годхард прошел вперед, выхватил меч, вонзил его в пол перед собою, опустился на одно колено и, низко склонив голову, положил обе руки на перекрестье меча.

— Прошу тебя, мой конунг, снять с меня клятву побратимства, которую я дал Хальварду.

— Клятва побратимства — святая клятва, — сказал Олег. — У тебя должны быть веские причины для отказа, боярин Годхард. Я слушаю.

— Само изложение причин есть нарушение клятвы, конунг. Ибо причины эти чернее узора на гадючьей спине.

— Значит, ты отрекаешься от побратимства?

— Да, мой конунг. Слишком велики причины этого решения. Сними мою клятву властью своей, и я расскажу все, что слышали мои уши и видели мои глаза.

— Снимаю с тебя, боярин Годхард, клятву побратимства во имя истины, — торжественно произнес конунг, коснувшись правой рукой его склоненной головы. — Отныне ты свободен от всех обещаний. Встань и говори.

Годхард встал, вложил меч в ножны и, не сказав ни слова, отступил в сторону. А к Олегу подошел Ставко, положил свой меч к его ногам, опустился на колено и сказал:

— Прошу о милости, мой конунг. Освободи меня от клятвы, которую я был вынужден дать боярину Хальварду.

Это было похоже на сговор или дурную шутку, что Олегу не понравилось. Он нахмурился, но Годхард был серьезен, даже суров, а Ставко по-прежнему не поднимал головы.

— Причина? — резче, чем хотелось, спросил конунг.

— Только дав клятву, я мог получить повеление убить домоправительницу Нежданы хазарянку Закиру

Из рассказов Донкарда Олег уже знал об этом убийстве. Стрела была хазарской, но расстояние, откуда она была пущена, предполагало редкостное уменье лучшего лучника из всех дружинников Олега.

— Я сожалею о своем поступке, но то была единственная милость, которую я мог оказать ни в чем не повинной женщине, — продолжал Ставко.

— Исполнение повеления Хальварда не есть причина для разрешения от клятвы, воевода.

— Славяне исполняют клятвы без размышлений и колебаний. И я не знаю, какую цель укажет мне завтра Хальвард. Вполне возможно, что ею окажется твое сердце, конунг.

— И ты исполнишь даже такое повеление?

— Я — славянин, мой конунг.

— Освобождаю тебя от клятвы, воевода Ставко. — Олег коснулся десницей его склоненной головы. — И благодарю за прямоту. Встань и возьми меч. И объясните мне, почему вы оба решили отказаться от клятв одному и тому же человеку.

— Я знаю древние обычаи, мой конунг. — Годхард тяжело вздохнул. — Знаю, что ты вынужден будешь сделать, узнав всю правду, но что значит судьба одного человека по сравнению с судьбой всего нашего народа и твоего, конунг, великого дела. Во имя этого дела я по повелению Хальварда организовал в Киеве убийство Рогдира.

Лицо Олега стало непроницаемо суровым, густые русые брови привычно сдвинулись к переносью. Он долго молчал, и Годхард молчал тоже, с вдруг забившимся сердцем ожидая первых слов своего повелителя.

— Как именно был убит брат конунга рогов? — наконец глухо спросил Олег, особо подчеркнув последние слова: «брат конунга рогов».

— Ударом ножа в сердце.

— Нож был в твоей руке?

— Нет. Его убил христианин во спасение собственных детей.

— Ты присутствовал при этом?

— Нет, конунг. — Годхард не понимал, к чему эти вопросы, если древний обычай действует и до сей поры. — Я лишь довел его до усадьбы, где жил Рогдир. Далее его повел Безымянный, в присутствии которого и произошло убийство.

— Что значит — Безымянный?

— Лазутчик Хальварда при Аскольде, и я не знаю его имени. Во всех разговорах Хальвард называл его только так.

— Безымянный… — задумчиво повторил Олег. — Ты вручил убийце нож или это сделал Безымянный?

— Ни то, ни другое, конунг. Он убил брата конунга рогов собственным ножом.

Конунг надолго замолчал. Постепенно лицо его разгладилось, а брови разошлись, утратив напряженно-жесткое выражение. И он вздохнул с явным облегчением:

— Во мне нет сомнения, что ты говорил правду, Годхард. Ты исполнял чужое повеление, будучи связан не только службой, но и клятвой побратимства. Не ты подвел убийцу к жертве, не ты вручил ему нож, и ты даже не присутствовал при самом убийстве. Я не вижу причин выдавать тебя рогам, как бы они ни настаивали на этом. Ступай за Донкардом. Он остановился в соседней избе.

— Благодарю тебя, мой конунг, — с огромным облегчением произнес Годхард и, низко поклонившись, вышел.

— Мне известно о твоей милосердной стреле, Ставко, — сказал Олег, когда за Годхардом закрылась дверь. — Я знал Закиру мне жаль ее, но надо признать, что ты избавил ее от чудовищных мучений, а нас — от неприятностей. Но как же ты ушел целехоньким, Ставко? Хальвард очень не любит свидетелей, а у него — длинные руки.

— Я отказался от коней, которых он предложил мне. Они, конечно же, были с мечеными подковами, и я мимо конюшен прошел прямо к Кари. Ты помнишь Кари, конунг?

— Добрый был воин. — Олег улыбнулся. — Он доволен жизнью на покое?

— Он велел благодарить тебя, конунг.

— Значит, ты перехитрил самого Хальварда и ушел живым. Но ведь не ради этого рассказа ты просил освободить тебя от клятвы?

— Нет, конунг. Я просил об этом по делу куда более серьезному.

Вошли Донкард и Годхард, и Ставко замолчал. После обычных, освященных древностью приветствий все сели, ожидая, что скажет конунг.

— Продолжай, воевода. И считай, что у нас — малый, но полномочный Совет, властью своей подтверждаю это. Его решения обязательны для всех подвластных мне земель и народов.

Ставко сдержанно, учитывая всю ответственность момента, рассказал суть произошедшего в Смоленске.

— Вот причина, почему я просил освободить меня от клятвы, — сказал он в конце. — Будучи связан ею, я не мог доложить тебе, конунг, что великое дело твоей жизни поставлено на грань провала. Не завтра, так послезавтра восстанут смоляне, а за ними поднимутся все кривичи. За кривичами последуют все славянские племена, и под их напором ты, конунг, вынужден будешь отступить к Старой Русе, чтобы сдержать славянский натиск.

— У славян нет могучих дружин! — запальчиво возразил Годхард.

— Когда восстает народ, поздно определять, кто в лесу: обученные дружинники или просто вооруженные простолюдины. Они перекроют все волоки, все броды, дороги и даже лесные тропы. Они будут виснуть на каждом воине десятками и погибать десятками, но не выпустят наши дружины из своих лесов.

— Ставко прав, — тихо проговорил Донкард. Олег молчал, сдирая с пальца перстень с печаткой.

Пальцы огрубели, перстень давно врезался в кожу, и конунгу никак не удавалось сдвинуть кольцо с места.

— Да, это сделано по обдуманному плану, — сказал Годхард, поскольку Олег все еще молчал, трудясь над неподатливым перстнем. — Может быть, рассчитывая на клятву побратимства, а может, на то, что ты, конунг, все равно вынужден будешь выдать меня рогам согласно древним обычаям, Хальвард был со мною откровенен, как никогда доселе. Да, не все поддерживают тебя, конунг, в броске на юг. Ты вынужден был призвать под свой стяг всех мужчин, Ольрих увеличил подати, чтобы прокормить все твои непомерные рати. Не все, далеко не все стремятся вылезти из привычного болота, конунг, и не гневайся на меня за эти слова. Хальвард все продумал, все просчитал, у него уйма осведомителей и шептунов, и он выдал мне лишь часть задуманного. Скорее всего, для простой проверки.

Олег с молчаливым остервенением продолжал свинчивать с пальца перстень. Он уже провернулся вместе с полоской приросшей кожи, кровь текла по руке, но конунг упрямо не обращал внимания ни на что.

— После твоего отказа и неудачи с покушением на тебя, Годхард, Хальвард вряд ли решится на открытые действия, — сказал, помолчав, Донкард. — Скорее всего, он отложит исполнение своих намерений, пока не заручится чьей-то поддержкой. Не удивлюсь, узнав, что он уже отпустил князя Воислава и его бояр, принеся извинения и сославшись на твое тайное повеление, конунг.

— Возможно, — проворчал Олег. Он сорвал с пальца вросший в тело перстень, протянул его Ставко. — Возьмешь под свое начало дружину Перемысла. Перстень — знак твоей власти, врученной мною. Задержишь Хальварда, освободишь князя и всех бояр, выведешь дружину из города на прежнюю стоянку у Смядыни. Хальварда лично доставишь ко мне под охраной. Кто из его окружения наиболее опасен?

— Ахард, — ответил Годхард.

— Ахарда тоже ко мне, но с отдельной охраной. Мою стражу ты знаешь, отберешь из них пять человек по своему усмотрению. Выезжай немедля. И помни, я впервые делюсь своей властью. Береги перстень. Ставко вдруг залился алым цветом. Он был еще молод, не разучился краснеть, и Донкард тепло улыбнулся ему, подбадривая.

— Прости, мой конунг, но здесь есть бояре старше и опытнее меня.

— Они оба нужны мне здесь, — отрезал Олег. Помолчав и чуть смягчившись, добавил: — Если князь Воислав успокоится после освобождения, постарайся направить его мысли на Совет Князей. Ты знаешь мои планы: я не завоевываю славян. Я объединяю их под стягом Рюрика, которому они дали роту на верность. Разговор должен быть доверительным, ты славянин, и тебе это проще. Ступай, воевода.

Молча поклонившись, Ставко тотчас же вышел.

— Что будем делать, бояре? — помолчав, спросил Олег.

— Время покажет, — ответил Донкард. — Но через пять дней ты, конунг, выедешь в Рузу. Что бы ни случилось, мы должны искать союзников, а не врагов.

2

Понимая, что многое зависит от быстроты исполнения, Ставко с пятью отобранными им опытнейшими дружинниками личной стражи конунга погнал коней не по наезженной дороге, петляющей среди болот и речек в поисках удобных бродов, а напрямик, лесными тропами. Он выиграл время, но разминулся с Хальвардом, который в то же утро спешил с повинной головой на встречу с Олегом. Хальвард прибыл к вечеру и, едва отряхнув пыль, вошел в тесную горницу И опешил настолько, что все продуманные речи спутались в голове: справа от Олега сидел Донкард. Единственный человек, с которым Хальвард опасался хитрить, по опыту зная, что старый советник умеет слышать не то, что говорят, а то, о чем помалкивают.

Конунг едва кивнул в ответ на его необычно велеречивое и даже подобострастное приветствие и молча указал на лавку в стороне от стола. Хальвард, еще раз поклонившись, сел на указанное место, и в это время вошел Годхард. Что-то очень тихо сказав конунгу, сел левее повелителя, и все трое молча уставились на Хальварда. И тот понял, что вопросы воспоследствуют позже, когда он закончит свой рассказ.

— Мой конунг, я натворил много ошибок, но прошу не снисхождения, а твоего мудрого понимания, — начал Хальвард, с тревогой слушая свой неуверенный голос. — Я старался отвести справедливый гнев рузов как можно дальше от твоих великих замыслов, но с горечью должен признать, что мне это не удалось…

Он рассказывал о гибели Берсира и своих собственных стараниях долго, с ненужными подробностями и рассуждениями, ожидая, когда слушатели устанут, увязнут в его словах и предположениях, для того чтобы именно тогда выложить им главный козырь: дар Смоленского князя — дочь Орогоста. Удивление, которое непременно должно было воспоследовать, не только объяснило бы его грубые действия в Смоленске, но в значительной степени и оправдало бы их. Ведь он просто немного перестарался, распутывая ниточку, ведущую от Орогоста к князю Воиславу, и сейчас готов был принести повинную голову, которую, как известно, и меч не сечет. Но никакой рассеянности у всех троих, сидящих за столом, не чувствовалось, они не перешептывались, не скрывали зевков, даже не шевелились, а глаза их — они сидели на свету, он видел — ни на миг не затуманивались иными мыслями. Они не уставали, не захлебывались в потоке его слов, продолжая слушать его внимательно и строго. И он вынужден был бросить самую главную тайну без всяких вопросов с их стороны:

— Мне удалось выяснить, мой конунг, что подаренная тебе князем Воиславом рабыня Инегельда является дочерью Орогоста!

Он замолчал, ожидая увидеть на их лицах удивление, растерянность, недоверие, но лица всех троих были непроницаемы, глаза продолжали смотреть на него с прежней суровостью, и Хальвард почти с ужасом понял, что им это известно, что главный козырь его зря брошен на стол. «Но я же сказал об Инегельде только князю Воиславу… — с отчаянием подумал он. — И больше никому. Никому!.. Откуда же им это известно?…» В тот решающий момент он забыл об Альвене, выкинул ее из головы. Не вспомнил, что Донкард заставил его отпустить Альвену на похороны Берсира и что, по всей вероятности, она где-то здесь, во временном стане конунга. Правда, потом, успокоившись и еще раз обдумав свою речь, он вспомнил об Альвене. Ясно вспомнил, где именно и при каких обстоятельствах сообщил ей, кто такая на самом-то деле Инегельда, но вспомнил слишком поздно.

— Она была подослана, чтобы поразить тебя в самое сердце, мой конунг. Яд, который дочь Орогоста приготовила перед побегом, предназначался не Берсиру, а Неждане. Твоей Неждане, мой конунг! И поэтому я… я не мог, не имел права не проследить… Я спешил, торопился, и этим объясняются мои непродуманные и грубые действия в Смоленске. Ведь Инегельда впервые появилась именно там, и я обязан был проверить, через чьи руки она попала к князю Воиславу…

Они по-прежнему молчали, по-прежнему со строгой пристальностью смотрели на него, и Хальвард а прошиб пот. Он вдруг ясно понял, что они уже обсудили его судьбу, уже вынесли приговор и все, что он бормочет сейчас, есть лишь его последнее слово.

— Мой конунг, известно ли тебе, что в Киеве убит Рогдир, брат конунга рогов? — Хальвард из последних сил искал дорогу к закрытой для него душе Олега. — Теперь Рогхард не может быть союзником Аскольда, твоя правая рука свободна, и это я, я, твой верный сторожевой пес, сделал все это!..

Хальвард прокричал конец фразы почти с торжеством, и, кажется, это подействовало. Глаза конунга на миг блеснули, и он впервые заговорил. Впервые за тот час, что молча слушал Хальварда.

— Кто такой Безымянный?

— Что?… — Хальвард вздрогнул. — Мой лучший лазутчик. Он…

— Его имя и имя его рода?

— Имя?

Хальвард медленно опустил голову под колючим взглядом Олега. Даже в наступивших сумерках было заметно, как вдруг посерело его лицо. И наступило молчание.

— Конунг спрашивает один раз, — сурово напомнил Донкард. — И тебе отлично известно, кто повторит его вопрос.

— Мой сын, — очень тихо сказал Хальвард, не поднимая головы.

— Громче! — резко потребовал Донкард.

— Мой сын. — Хальвард поднял голову, и все увидели его вдруг постаревшее, смятое лицо.

Они долго смотрели в глаза друг другу. Конунг и один из самых близких его помощников, доселе казавшийся таким надежным.

— Не лги мне, — с тихой угрозой произнес Олег. — Твой сын был ранен в битве на Шел они три года назад, и тяжелая броня утащила его на дно реки. Этим ты сам объяснил мне, почему не привез тело сына в Старую Русу для погребального костра.

— Я изменил ему имя, сочинил другую жизнь и устроил его рядом с Аскольдом. Это — твой лучший лазутчик, конунг.

— Мой? Твой, а не мой. Я впервые сегодня услышал о нем.

— Нет, мой конунг! Он верно служил тебе, а не мне. Я лишь передавал ему твои повеления.

— Так повели ему до черной осени явиться ко мне. Я послушаю его рассказы, а затем под стражей отправлю в Полоцк к конунгу Рогхарду согласно древнему обычаю.

. — Но за что? За что? Ты должен выдать рогам Годхарда…

Олег поднял руку, и Хальвард замолчал.

— Твой сын подвел убийцу к жертве, зная, что произойдет убийство. Этого достаточно. Степень его вины конунг Рогхард определит без наших подсказок.

— Конунг…

— Кому ты поручишь передать мое повеление о возвращении твоего сына в Старую Русу?

— Что?…

— Ты не расслышал? Кто еще знает, что Безымянный — твой сын?

— Ахард.

Хальвард был смят, уничтожен, уже не мог мгновенно просчитывать последствия собственных ответов, а тем более отвечать с уклончивой неопределенностью. Он был занят мыслями о роковой судьбе сына, предотвратить которую уже не мог, а потому и не заметил выразительного взгляда, брошенного Олегом на Годхарда, после которого Годхард тотчас же вышел.

— Тебе не удастся повторить милосердную смерть Закиры, — сказал конунг. — За каждую ошибку рано или поздно приходится платить, а ты нагромоздил их столько, что у тебя уже не осталось сил удерживать их. Однако я уважаю твои прежние заслуги, а потому передам тебя твоему собственному палачу: твоей совести. Пусть она терзает тебя до погребального костра за то, что ты обрек собственного сына на лютые муки.

— Конунг, пощади. Я делал все только во имя твоего великого дела.

— И ради этого великого дела ты поссорил меня сначала с рузами, потом — со славянами? Добрая помощь. Ради этого великого дела ты, уже зная, кто такая Инегельда, хотел заставить навеки замолчать Альвену? Посеять во мне недоверие к Годхарду и Ставко? Ты очень устал, боярин, помогая мне. Пришла пора отдохнуть.

Вошел Годхард. Коротко кивнул Олегу и сел на свое место.

— Пора отдохнуть, — повторил конунг, поняв, что Годхард сделал то, что требовалось. — Все дела, все связи и всех лазутчиков передашь Годхарду. Он отвезет тебя в Старую Русу, где ты будешь отныне жить постоянно без права покидать собственную усадьбу. И все это только в том случае, если Ахард не поведает нам того, о чем ты предпочел умолчать. Годхард проводит тебя. Ступайте.

3

Когда Ставко с пятеркой отборных дружинников прискакал в Смоленск, жители встретили его настороженно, но, в общем, почти спокойно. Они собирались группами на площадях и пересечениях улиц, о чем-то толковали, замолкая при его приближении. Ни одного воина из поднятой Хальвардом дружины Перемысла он нигде не заметил и еще до встречи со Смоленским князем понял, что все военные силы русов выведены из города к Смядыни.

— Я рад, что вижу именно тебя, воевода, — сказал князь Воислав, приняв Ставко немедленно, по первой же просьбе. — Когда над Смоленском сгущаются тучи, о сумраке в душе проще говорить со славянином.

— Значит, утром Хальвард опомнился, князь Воислав?

— Хитрецы, думается мне, не очень-то склонны к этому. Первая хитрость не прошла, и он просто заменил ее второй хитростью. Любопытно узнать, сколько же у него в запасе этих самых хитростей.

— Я не знаю его припаса, но колчан с ядовитыми стрелами будет отобран у него навсегда, князь Воислав. Он принес тебе свои извинения?

— Он гнулся в три погибели, умоляя не держать обиды, и ссылался при этом на повеление конунга Олега.

— И ты веришь ему?

Князь Воислав грустно улыбнулся.

— Я всегда избегал трудных решений, воевода. Я люблю женские ласки, охоту и веселое застолье. Но в эту ночь я не сомкнул глаз. Я сидел на сырой земле в застенке, кругом меня сновали крысы, но я не обращал на них внимания, хотя боюсь крыс больше раненого вепря. Я думал, воевода.

— Поделись со мной своими думами, князь Воислав.

— Ты предан конунгу русов, воевода. Он возвысил тебя, осыпал милостями, и ты за это…

— Не за это, князь Воислав, прости, что перебил твои речи. Хорошим дружинником быть куда проще, чем малоопытным воеводой. Но я положил к его ногам свой меч однажды и навсегда. И я не знаю ни одного славянина, который посмел бы изменить подобной клятве. Его отвергнут все племена, проклянут отец и весь его род, и в конце концов он закончит свой путь предателя на плахе палача. Я просто объяснил тебе причину и теперь готов со всем вниманием выслушать твои думы.

Князь Воислав долго молчал, старательно хмуря выгоревшие добела и совсем нестрашные брови. Потом сказал:

— Русы ничего не принесли нам, кроме бед и неприятностей. Кривичская земля скудна, мы покупаем хлеб у северян, а к зиме сюда нагрянут полчища наемников, которых конунг Олег соблазнил легкой добычей.

— Конунг еще до зимы кое-что заплатит им и отправит обратно, а Вернхир проводит рати, чтобы не разбежались для грабежа и разбоя. В Киеве убит Рогдир, роги никогда более не помогут Аскольду, и у конунга отпала нужда в помощи всякого сброда. Это я тебе обещаю, князь Воислав, и прошу донести мои обещания до всех союзных славянских князей.

— И кто же поверит обещаниям простого воеводы с кудрявой, как у юноши, бородкой? — усмехнулся Воислав.

Ставко молча протянул левую руку через стол ладонью вниз. На безымянном пальце сверкнул перстень с печаткой Олега.

— Пока этот перстень у меня, князь Воислав, я — наместник конунга русов, и слово мое — его слово.

— Я знаю этот перстень и верю тебе, воевода, — сказал князь, помолчав. — Но объясни мне, не самому умному из славянских владык Смоленскому князю, ради чего и во имя чего славяне должны поддерживать грабителей русов? Они не пашут землю, не разводят скот, не промышляют охотой и бортничеством. Они берут долю с торговых караванов, захватывают рабов и продают их хазарам и ромеям. Так пусть же грызутся меж собою за добычу, а мы останемся защищать своих жен и детей. Это — не наша война. Знаешь, кто такой Аскольд? Он пришел с мощной дружиной с Донца. Там живут рутены, кровные братья тех же русов, рогов и рузов. Молчишь, воевода?

— Я больше думаю о славянах, чем о русах, князь. Мы широко расселились по свету, но каждый живет в своей берлоге. Мы говорим на одном языке и молимся одним богам и все время воюем друг с другом. За выход к торговым путям, за лучшие земли, за удачливые ловы и бортные угодья. А поляне оттесняют дулебов, кривичи не могут договориться, кому принадлежит Изборск, вятичи ловят всех, кто попадает под руку, сбывая рабов тем же русам, и все, кроме новгородцев, платят дань хазарам. Поляне смеются над древлянами, считая их дикарями, кривичи — над радимичами за их обычай выбирать невесту на игрищах в Купалину ночь, и что же связывает нас, кроме общих богов и общей речи?

— У нас — общий корень, воевода.

— Да, корень общий, только плоды у каждого — свои. Сколько воинов в твоей дружине — двести, триста? Вряд ли больше, потому что воинов учат воевать с детства: из пахаря воина не сделаешь, он годен только для рати. Воинам нужны доброе оружие и сильные, хорошо выезженные кони. Но мы не можем готовить воинов, потому что каждое племя живет своим обычаем, запивая хлеб квасом. Детей учат пахать, ловить пушного зверя да искать борти и выкуривать пчел. А если мы объединимся в общий народ, сложим свои припасы, разделим свои труды, станем приучать сильных отроков к мечу и боевому коню, мы выпестуем могучую дружину и избавимся наконец от позорной хазарской дани.

— И станем платить дань русам?

— Подать, а не дань, князь Воислав. Подать за порядок, охрану границ и обучение воинскому делу.

— Это повелел тебе сообщить мне и другим славянским князьям конунг Олег?

— Нет, князь Воислав, — смущенно улыбнулся Ставко. — Конунг не ведает о моих думах, и не заходило у нас такого разговора. Но я жил и среди славян, и среди русов, у меня было что сравнивать и было время думать. Отец научил меня спать только в дубравах, а под дубами хорошо думается, потому что на сон достаточно и четырех часов. И я понял, чего нам не хватает, для того чтобы стать могучим государством: единения. И не важно, кто и под каким стягом нас объединит, важно, что мы станем единым народом. Русы — прирожденные воины, их учат воевать с детства, потому что война для них — и ремесло, и промысел. Русы — мощная река, а мы — огромное море: ты слышал когда-нибудь, чтобы река поглотила море? В конце концов река растворится в нем, оставив нам в наследство могучую и сплоченную державу. Ты — мудр, князь Воислав, подумай над моими словами. До Совета Князей еще есть время.

Откланявшись, Ставко тотчас же направился на стоянку дружины, где волею конунга отстранил помощника Перемысла и назначил вместо него опытного и лично преданного Олегу старшего дружинника.

— Отведешь дружину к первому волоку, разошлешь разъезды и остановишь на этой черте все рати и отряды.

Проспав четыре часа на попоне под дубом, он помчался к Олегу. Но опоздал: Хальвард и Ахард под стражей и разными дорогами были уже отправлены в Старую Русу. Он подробно передал конунгу и Донкарду свой разговор с князем Воиславом, Спустив, правда, красочное сравнение реки и моря, и, закончив, протянул перстень Олегу.

— Оставь пока у себя, — сказал конунг. — Сороковины — день точный, и я должен вовремя поспеть в Рузу. На Совет Князей поедешь ты, воевода. Перстень подтвердит твои полномочия.

4

Олег отправился в Рузу ко дню сороковин по Берсиру с богатыми дарами, пышной свитой и многочисленной челядью. Пышная свита была скорее прикрытием, поскольку наиболее влиятельные бояре русов были связаны войсками и для представительства конунг смог выделить лишь Зигбьерна. Но это было для рузов и ради рузов, а для себя Олег имел в посольстве Донкарда, тесно связанного с Биркхардом, и Альвену, которая могла не только понаблюдать за будущей невестой Сигурда, но и послушать, о чем же толкуют на женской половине дома. За почетными гостями, свитой, челядью и стражей тянулся длинный обоз с дарами, припасами и нарядами гостей. Дорога была скверной, уже зачастили дожди, и конунг решил не задерживаться в пути, так как до последнего прощания с Берсиром оставались считанные дни. С точки зрения вежливости раннее появление было не весьма удобно, но опоздание к сороковому дню могло быть расценено как небрежение, и у Олега просто не было выбора. Однако спешил он со смущенной душой, а потому и обрадовался, когда его сразу же после прибытия навестил Биркхард.

— Мой конунг Берт еще хворает, не находя сил преодолеть общее горе своего народа, — печально известил он. — Подлое убийство лишило рузов и меча, и щита одновременно.

— Известно ли тебе, Биркхард, кто повинен в этом злодеянии?

— Послезавтра, в сороковой день гибели Берсира, палач лишит головы ту, которая протянула ему отравленное питье.

— Домоправительница моей воспитанницы Нежданы повинна лишь в том, в чем ты ее обвинил. Она не знала, что в кубке — яд, предназначенный совсем для иной жертвы.

— Я обвиняю ее только в том, что сказал, конунг Олег, — с достоинством ответил Биркхард. — Я знаю многое, догадываюсь о многом, и боярину Хальварду не удалось обмануть меня, но народ рузов требует очистительной жертвы. Сын конунга не может уйти в леса вечной охоты без отмщения.

— Именно за это Хальвард лишен моих милостей, отстранен от всех дел и навечно сослан в собственную усадьбу, — сказал Олег. — Вымаливая прощение, он признался, что знает имя убийцы.

— Какая-то рабыня Инегельда? — невесело усмехнулся Биркхард. — Но она растворилась, как снег пред лицом огня, конунг Олег.

— Эта рабыня подарена мне, боярин. Она целилась в меня, но я был в Смоленске, и ей пришлось довольствоваться Нежданой. Однако и тут ее ожидал промах: Неждана внезапно покинула дом, и ее отравленный кубок выпил Берсир.

— Мне известно это, конунг.

— Я не закончил, боярин. Хальвард признался без всяких пыток и при свидетелях, что Инегельда — дочь Орогоста. Тебе известно, конечно, и это имя.

— Дочь Орогоста?… — с недоверчивым удивлением переспросил Биркхард. — Великий конунг, прости великодушно, но я не могу в это поверить.

— Ты сомневаешься в моих словах, боярин? — недобро нахмурился Олег.

— Это… Это все очень сложно для моего старого ума, не гневайся, конунг.

Олег оскорблено молчал. Боярин позволил себе усомниться в его словах, словах самого сильного и высокочтимого конунга. Это было недопустимо, немыслимо, невозможно ни при каких обстоятельствах, поскольку являлось непозволительной дерзостью.

— Дозвольте мне, — спокойно сказал Донкард. — Конунг никогда не унизит себя клятвой, Биркхард, он уже сказал свое слово. Подумай, боярин, а завтра на приеме спроси об этом рогов.

— А сейчас — ступай! — резко сказал Олег и встал, с грохотом отбросив кресло.

Побледневший Биркхард с поклонами попятился к дверям.

Весь день он пребывал в тревожном смятении. Он, старый, опытнейший боярин и советник конунга рузов, много лет открыто и напористо убеждавший рузскую знать в необходимости самых тесных и самых дружественных отношений с русами, позволил себе тяжко оскорбить самого Олега, усомнившись в его словах. Если бы не хитросплетения Хальварда, не убеждение самого народа рузов, в слепой жажде мести ухватившегося за подброшенную тем же Хальвардом ни в чем не повинную жертву, не опасный разрыв с могущественным Хазарским Каганатом, не погребальный костер Берсира, он бы без малейших колебаний принял слова конунга русов. Если бы… Сегодня он оказался не готовым к этой новости просто потому, что воспринял ее как последнюю хитрость опального Хальварда, каким-то образом внушенную им Олегу. Он все время со страхом ожидал известия, что оскорбленный Олег покидает землю рузов, что означало бы окончательный разрыв с могучими русами. И тогда станет вполне вероятным смертельно опасный союз с рогами, с которыми нет общей границы, которые далеко, у которых, как дошло до него, в Киеве погиб свой Берсир от руки христианина. Такой союз мог вынудить русов к военным действиям, поскольку Старая Руса лежала совсем рядом, и… И достаточно одной дружины прибывшего с посольством Зигбьерна, чтобы рузы навсегда утратили свою и без того весьма ущербную независимость. Этого нельзя было допустить, невозможно, и, значит, оставалась только одна, последняя надежда, вовремя подсказанная Донкардом. Даже если роги лишь удивленно пожмут плечами, ему, возможно, удастся сорвать крайне опасное сближение с ними. А коли так, значит, действовать завтра надо грубо. Оскорбительно грубо: пусть они не подтвердят слов Олега, зато он, Биркхард, навсегда разрушит наметившийся союз.

Днем в летней приемной палате конунг рузов Берт принимал послов и дары. Правда, сил у него хватило только на приветственную речь, после чего он удалился, сославшись на недомогание. В качестве знака своего присутствия он оставил трясущегося сына, которому говорили речи и пред которым слагали дары, но на самом-то деле прием вел Биркхард. Несмотря на возросшее число врагов, чина своего он лишен не был не столько потому, что конунг Берт все еще никак не мог прийти в себя, сколько по той причине, что курган над останками Берсира еще не был насыпан и он считался как бы не захороненным окончательно. Такое положение вполне устраивало Биркхарда именно сегодня после тщательно обдуманного решения. Поэтому он не ограничивался предписанными обычаем речами, а непременно беседовал с посольствами по вольным поводам, чтобы вопросы, которые он намеревался задать рогам, не прозвучали слишком уж подготовленными.

Первым и по рангу, и по доброму соседству он огласил имя конунга русов. Воздав должное доблестям погибшего, Олег выразил глубокое соболезнование семье конунга Берта и всему народу рузов, и Донкард вместе с Зигбьерном возложили дары к ногам трясущегося юноши. Олег низко поклонился ему и отступил, освобождая путь следующим послам, но Биркхард в нарушение всех правил вдруг заговорил с ним. Справился о здоровье, о делах, о том, как чувствует себя Ольрих, и конунг сразу сообразил, что старый боярин подготавливает почву для вопросов рогам. «Хитер», — с уважением подумал он и начал отвечать подробно на каждый вопрос.

Следующим Биркхард представил посольство Господина Великого Новгорода и после их речей и подношения даров столь же любезно заговорил со старшим боярином. Затем последовало то же самое с послами кривичей и вятичей, и только после этого он представил посланцев Рогхарда, конунга рогов. Выразив соболезнование по поводу гибели Рогдира, он задал вопросы о здравии, погоде, видах на урожай, а в конце сказал:

— Я не один раз бывал в вашей земле, хорошо знаком с Орогостом, могу надеяться, что мы стали друзьями. В прошлый приезд он пригласил меня на охоту, где познакомил со своей дочерью. Очень красивая и разумная девица. Вот запамятовал только имя ее…

— Ее зовут Инегельдой, — с готовностью подсказал ему младший из послов.

— Да, да, Инегельда. Не справил ли Орогост за это время ее свадьбы?

— Она уехала еще в начале лета, — пояснил разговорчивый посол (старший настороженно молчал, не понимая, к чему затеяна эта беседа).

— И куда же?

— По слухам, в Прусские земли.

Лицо Биркхарда неожиданно стало суровым.

— От имени конунга рузов Берта объявляю дочь Орогоста Инегельду отравительницей Берсира и требую ее немедленной выдачи, как гласят о том древние обычаи! — Голос его гремел в притихшем зале. — До той поры, пока это не свершится, никто из рогов да не вступит на нашу землю! Вернуть послам все их дары и немедля выпроводить за пределы земли нашей под усиленной охраной. Устами моими говорит конунг рузов Берт. Да будет так, как он повелел!

5

Биркхард, очень рисковал, осмелившись на столь дерзкий разрыв с рогами без повеления конунга. Но конунг до сей поры не обрел в себе сил и не желал более вникать в какие бы то ни было государственные дела, ссылаясь на недомогание. Гибель единственного, по сути, сына и преемника нанесла ему такой удар, что мысль последовать за Берсиром тем же образом и с теми же мучениями постепенно все более овладевала его вдруг одряхлевшей душой, достигнув такой убедительной силы, что он продолжал жить для того лишь, чтобы отметить сороковой день, отдать последний поклон, а затем поднять кубок с ядом. Его отстраненность от дел и оживила те силы, которые были по тем или иным причинам недовольны дружескими и почти братскими отношениями с русами. Их было немало, Биркхард считался в известной мере повинным в гибели Берсира, и союз с рогами казался почти предрешенным. Но появление в день сороковин самого конунга Олега, да еще неспроста прихватившего с собой вождя наиболее грозной дружины русов Зигбьерна, заставило их покуда помалкивать, выжидая, когда же столь многозначительное посольство удалится восвояси, исполнив последний долг.

В тот день, когда произошло дерзкое изгнание рогов, коснувшееся, как и полагалось в те времена, не только посольства, но и множества ни в чем не повинных торговцев, переселенцев, ремесленников, Биркхард предпочел не появляться и не давал о себе знать вплоть до вечера. А вечером его домоправитель лично доставил Донкарду особо запеченных рябчиков, начиненных черемшой и брусникой, шепнув:

— Завтра конунг Берт примет конунга Олега. Мой господин боярин Биркхард просил напомнить о неожиданности.

Неожиданность была подготовлена, Биркхард умудрился уговорить своего конунга лично встретиться с Олегом, и Донкард вздохнул с облегчением. Альвена пребывала на женской половине, приглядываясь к юной дочери конунга Берта, все шло, как он задумал, почему он и пришел к конунгу Олегу с преподнесенными рябчиками в добром расположении духа.

— Зачем нам что-то обещать, если Биркхард выгнал рогов с этой земли? — с неудовольствием заметил конунг. — Они и так вынуждены теперь исполнять нашу волю.

— Да, мой конунг, нашу волю исполняют многие, — спокойно сказал Донкард. — Но из всех многих только рузы имеют выход на великий торговый путь в Хазарию по реке Волге.

— И ты думаешь, что они вручат нам ключи от этого пути?

— Они вручат нам свою землю, как приданое за этой девочкой. Кстати, ее зовут Бертой.

— Родовое имя. Ну и что из того?

— Берта — значит лучшая.

— Вместо того, Донкард, чтобы объяснять мне значение древнегерманских имен, ты бы подумал, что будет с Нежданой. Я не могу выдать ее за славянского князя, кем бы он ни был, потому что в приданое я отдам самого себя. Ты думал об этом? Мне так не кажется.

— Думал, мой конунг. Рядом с тобой сидит великий воин. Неужели даже ему, своему ровеснику и другу детства, ты не отдашь своей любви вместе с Нежданой?

Зигбьерн невольно встал. Предложение было неожиданным, воспитанница конунга, став его женой, возносила его на уровень самого Олега, но он испытывал сейчас скорее растерянность. Во-первых, он знал Неждану с детства, она превращалась в девушку на его глазах, но он до сей поры не ощущал в ней этой девушки, потому что Олег затратил уйму усилий, чтобы вселить в нее юношу. И дело было не только в том, что она отлично владела мечом и ловко управлялась с лошадьми, но и в том, что ее душе скорее стала свойственна мальчишеская удаль, нежели женское смирение. Кроме того — и в этом заключалось «во-вторых», — Неждана была славянкой, а Зигбьерну с детства внушали, что славянские жены на редкость самостоятельны и непокорны. Было еще и третье, в чем он, правда, не сознавался самому себе, но подспудно чувствовал: гибкий и изощренный ум Нежданы куда сильнее его могучей прямолинейной простоватости. И поэтому он скорее испугался, чем возрадовался, что не ускользнуло от прозорливого Донкарда.

— Однако мне думается, конунг, — помолчав, продолжал он, — что вопрос о судьбе Нежданы нам не решить без совета с Перемыслом, поскольку воевода Перемысл — старший рода ее. А Зигбьерна я привел только как пример. Женихов много, мой конунг, а выход на Волгу — один.

Олег промолчал, и Донкард тотчас же перевел разговор в иное русло. Главное удалось: конунг дал согласие на завтрашнюю встречу, а женская судьба Нежданы казалась старому советнику такой второстепенной по сравнению с возможностью беспрепятственного выхода на великий волжский торговый путь…

Однако на этой встрече накануне дня сороковин ничего особенного вроде бы и не произошло. Конунги вежливо и неторопливо вели спокойную беседу, Биркхард измаялся в ожидании неожиданности, которой так и не дождался, к глубокому своему огорчению, а Донкард терпеливо ждал, понимая, что до той поры, пока Олег не увидит дочь конунга Берту, он просто не может о ней говорить. Такой случай мог представиться только завтра, если на прощальном пиру сам Берт поднимет кубок во здравие Олега, о чем Донкард и не преминул шепнуть Биркхарду по окончании этой встречи.

Следующий день был сороковым со дня гибели Берсира. День последнего прощания, насыпки кургана, состязания воинов и торжественной тризны. Считалось, что душа усопшего уже достигла мест доброй охоты, но еще слышит и видит земное, ожидая последнего привета, а потому день этот не был столь мрачно-торжественным, как день погребального костра, и даже голову отравительницы отделили от туловища в самой Рузе, а не на священном месте останков, еще не скрытых курганом.

После того как седобородый старец величественно и неторопливо совершил краткое священное служение и окропление полусгоревших останков, конунг Берт, послы, бояре и люди именитые выстроились в длинную очередь, которую замыкала дружина. Все держали в руках шлемы и, подойдя к погребальному кострищу, наполняли их землей из заранее заготовленной кучи и высыпали ее на кострище. Все происходило в благоговейной тишине, люди торжественно шли друг за другом, и курган постепенно рос. Когда последний воин высыпал свою долю земли, первая часть обряда завершилась. Пока дружинники выстраивались, челядь раскинула ковры у подножия насыпанного холма, на которые согласно чину и порядку расселись все присутствующие. Седобородый жрец поднял кубок и торжественно пожелал Берсиру доброй охоты. И тотчас же все хором подхватили:

— Доброй охоты, Берсир!

Дружинники, потрясая мечами, с воинственными кличами закружились в неистовом хороводе вокруг холма, и тризна началась. От каждого ковра слышались песни, воспевающие подвиги Берсира, воины, закончив пляску, отбивали ритм, стуча мечами о щиты, и дружинники начали состязаться в своем воинском умении, стараясь изо всех сил, ибо победитель в награду получал меч Берсира. Затем вышел Зигбьерн, вызвавший на поединок сразу троих, и ловко управился с ними, вызвав бурю восторга. Дружинники выпили ритуальные кубки, хором пропели боевую песню, и тризна была завершена. Знатные люди рузов и послы, как и положено, удалились в бани, челядь убирала ковры и посуду, дружина ушла, и остались только рабочие, чтобы досыпать курган до должной высоты.

После бани и отдыха послы и знать потянулись на прощальный пир. На первой, торжественной части пира обязаны были присутствовать и женщины — жены знатных особ, жрицы, а также те, кто по каким-либо причинам был включен в состав посольств, и Альвена тотчас же нашла Олега.

— Сигурду выпало редкое счастье, конунг, — шепнула она. — Девочка чудо как хороша, умна и достойна. Эти три дня я провела в ее окружении.

— Она — подросток.

— Через год подросток превратится в женщину, конунг. Девочки расцветают быстро. Она знает, что должна поднести тебе почетный кубок и ты имеешь право на поцелуй. Не поленись, откинь покрывало и увидишь сам, какие красивые дети будут у Сигурда.

— Мне нужны его внуки, — буркнул Олег, отходя. Он был в скверном настроении, потому что стоял перед выбором. С одной стороны, выбор этот как бы уже был сделан Биркхардом, решительно изгнавшим рогов, но с другой… тут следовало подумать, посоветоваться, взвесить все «за» и «против», потому что отъезд его посольства, в котором красноречиво присутствовал Зигбьерн, давал возможность для возрождения пророговских чаяний, и здесь Олег чувствовал себя бессильным. Зажатые с трех сторон рузы жаждали освобождения любой ценой, а все силы конунга русов были нацелены на юг и сейчас не могли служить противовесом. Да, женитьба разрубала этот узел, но если конунг и способен был кого-то любить, так только Неждану. Он и сам был достаточно наблюдателен, и челядь доносила кое-что, и конунг давно уже сообразил, кому отдано сердце его воспитанницы, и тихо радовался этому выбору. А тут приходилось рубить, и замах его меча невольно бил по Неждане.

Наконец пропели трубы, и в залу вошел конунг рузов Берт, заботливо поддерживаемый Биркхардом. Все молча склонили головы, и конунг, тяжело шаркая, медленно прошел к своему месту.

— Дух моего отважного сына отлетел в места вечной и доброй охоты, — печально начал он. — Оттуда он всегда будет радоваться нашим радостям и горевать от нашего горя. Вы с великой честью почтили его память, и я с благодарностью склоняю пред вами свою седую голову. И с особым отцовским чувством я благодарю великого конунга русов Олега, сына моего друга конунга Ольбарда Синеуса. Честь и слава могучему воину Олегу!

— Честь и слава! — хором откликнулись гости. — Честь и слава конунгу Олегу!

Распахнулись двери внутренних покоев, и оттуда вышла юная девушка, полуженщина-полуребенок Двумя руками она осторожно несла перед собою наполненный до краев золотой кубок чести. Голова и лицо ее были покрыты тончайшим шелковым покрывалом, из-под которого на плечи ниспадали густые русые волосы. Она шла столь легко, что, казалось, плыла по воздуху, не касаясь навощенного пола, и по залу прошелестел вздох восхищения. Приблизившись к Олегу, она гибко присела, одновременно протянув ему кубок.

— Как зовут тебя, красавица? — тихо спросил Олег, принимая кубок из ее рук.

— Берта. Дочь конунга.

— Благодарю тебя, Берта, дочь конунга.

Олег неторопливо до дна осушил кубок, протянул его стоявшему за спиной Донкарду и двумя руками бережно поднял невесомое покрывало. И замер, не решаясь прикоснуться к доверчивым пухлым губам: он никогда доселе не видел такой нежности, таких огромных серых глаз, такого соединения детства и женственности одновременно. Неждана тоже была красива, но красота ее носила оттенок мужественности, силы и вседозволенности, а в этих глазах он прочитал иное, нечто совершенно противоположное: за нежным девичьим обликом таилась несокрушимая твердость духа.

— Будь счастлива, дочь конунга, — прошептал он и приник к ее устам чуть дольше, чем того требовали приличия.

Берта удалилась, ее отец продолжал поименно благодарить послов, но Олег почти ничего не слышал. Он пребывал в смятении, которого не мог объяснить, но смятение это не пугало, а почему-то радовало его. И он как-то даже не особенно отметил, что конунг Берт подарил Зигбьерну меч Берсира как победителю в состязаниях на тризне.

Он пришел в себя только тогда, когда гости стали прощаться, покидая зал приемов. Олега и Донкарда это не касалось, потому что советники конунгов договорились о последней беседе с глазу на глаз.

— Тебя ждут неотложные и многотрудные дела, конунг Олег, — сказал Берт, когда они остались вчетвером. — Мне тяжко с тобою прощаться, осиротели семья моя и земля моя, и я жду твоего мудрого совета, как жить нам дальше.

Эти слова были осторожно подсказаны Биркхардом, который видел в них удобный переход к тесному союзу двух родственных племен через сватовство единственной дочери конунга. И поэтому все молчали, с удивлением глядя на вдруг посуровевшее лицо Олега.

— Конунг Берт, семья, в которой есть такая дочь, не может осиротеть, — сказал он, чувствуя, как заколотилось сердце. — Она принесет тебе внуков, и старость твоя станет вечным праздником.

— Берта еще дитя, — грустно улыбнулся конунг.

— Через год дитя расцветет в прекрасную женщину. — Олег вдруг сорвался с места и крупно зашагал по залу, что выглядело несколько неприлично. — А ровно через год настанет срок, когда я буду должен избрать себе жену. Я отпраздную великую свадьбу, когда сокрушу Аскольда и возьму Киев, но жену изберу сегодня. — Он резко остановился напротив конунга. — Я прошу тебя, конунг Берт, отдать мне, конунгу русов, твою дочь Берту в жены. И у тебя будет сын, который всегда защитит тебя и твою землю, останется дочь, чтобы утешать тебя, и появятся внуки, чтобы скрасить твою старость.

И, став на одно колено, смиренно склонил голову, ожидая ответа растерявшегося конунга рузов.

## Глава четырнадцатая

1

Два слова, еле слышно брошенные князем Воиславом во мрак перехода, которым Ахард вел его в темницу, обрели жизнь в тот же вечер и, передаваясь из уст в уста, обрастая слухами и домыслами, вырвались не только за пределы княжеской усадьбы, но и за границы земли кривичей. Это два слова («Найди Урменя») шептали родным, соседям, добрым знакомым. Они расползались во все стороны неведомыми путями и в конце концов достигли ушей двух юных бортников, дороги которых зависели скорее от пчел, нежели от конных разъездов русов, тем более что всадники держались троп, а бортники — глухомани. Они передавали эту весть далее, и, хотя никто не знал, где искать Урменя, все знали, что его необходимо найти. И — нашли.

— Твоего отца, княжич, Хальвард упрятал в темницу. Говорят, так захотел Олег. Князь Воислав повелел найти тебя.

Урмень молча выслушал сообщение, отстегнул от пояса меч. Подумав, пристегнул его на место и сказал Одинцу:

— Ступай в Старую Русу и скажи Сигурду, что отныне я никому не служу. Я защищаю своего отца и до конца дней буду мстить русам за оскорбление его княжеского достоинства. Сигурда и Нежданы это не касается.

К тому времени положение его отряда стало неопределенным. Старого повеления — найти Инегельду — никто не отменял, новых распоряжений не поступало. Инегельда как сквозь землю провалилась, поисковики возвращались ни с чем, и в конце концов все как бы замерло. Но тут пришло известие о заточении отца, Урмень, разгневавшись, собрал последних разведчиков, отправил Одинца к Сигурду — единственному, кого посчитал нужным поставить в известность, — и ушел в родные смоленские леса, чувствуя себя свободным от всех обязательств.

Сигурд и Неждана, простояв на памятном месте четыре дня, вернулись в Старую Русу с дружинниками, но — без Первуши. Его Ратимил с разрешения Нежданы отправил к матери:

— На тебе все заботы, сын. Береги мать, научи братьев тому, чему я тебя учил, выдай сестер замуж. Ты — старший в роде своем, так и передашь матери вместе с последним поклоном.

Горечь прощания отца с сыном прошла как-то мимо и чувств, и сознания Нежданы и Сигурда. Они были во власти своей любви, которую открыли только для себя, ради которой нашли в себе силы преступить вековые законы и обычаи. Они выделились из всего окружающего, оставаясь в нем лишь какой-то внешней своей сущностью, строго не допуская в мир внутренний ничего постороннего. Они ощущали себя как некое отдельное целое в общем целом, как яйцо в курице, свято оберегая свою любовь от всех окружающих. Их любовь была повязана прочными узами тайны, разглашение которой в самом лучшем случае завершилось бы позором и изгнанием, и это увеличивало цену их личного выбора.

— Мы уходим, варяг, — сказал Одинец, решив вернуться к прежнему обращению. — Покушение на свободу князя Воислава сделало нас свободными от всех обещаний, хотя тебя это не касается. Нам не по силам защитить землю кривичей, но мы будем защищать ее народ. Прощай, варяг, и постарайся никогда не встречаться с нами. Урмень не обнажит меч против тебя и Нежданы, но все же не пересекайте нашей дороги.

С этим он и ушел. Он был убежден, что Сигурд никому не скажет о его посещении, но все-таки избегал не только троп, но и открытых мест, держась глухомани, болот и чащоб. Для него не существовало ни своих, ни чужих лесов, любой лес всегда был только лесом, который он знал, понимал и считал самым надежным из всех убежищ.

А вот для Инегельды тот же лес оказался чужим, пугающим и обладающим загадочным свойством не выпускать ее из своих объятий, кружа и кружа все по тем же кругам. Она ничего не боялась на открытых пространствах, где умела чувствовать опасность, привычно подавляя страх, но здесь, не зная точного направления, не видя ничего, кроме бесконечных трясин, речек, бурелома да густого, непроницаемого для глаз подлеска, она внезапно испугалась. А вскоре небо занавесилось тучами, мелкий дождь зашуршал по листьям да и сами листья утратили веселый летний перезвон вместе с гомоном птиц: лес стал молчаливым и зловещим. Припасы таяли, она подкармливалась переспелой малиной да недозрелой рябиной, ощущая, что слабеет, что вот-вот ударится в панику, и понимая, что сдержать эту панику, этот однообразный, не оставляющий ее ни днем ни ночью ужас одиночества ей уже не удастся.

Пробираясь чащобами, Одинец наткнулся на меч. Он торчал среди корней упавшей березы на краю мшистого болота, и Одинец, замерев, долго присматривался и прислушивался, прежде чем приблизиться к нему. Но вокруг однообразно шумел лес, ничего нигде не виделось, и он, подойдя, взялся за рукоять и потянул. Однако меч не поддался, и Одинцу пришлось приложить силу, чтобы вырвать его из спутанных березовых корней. И тогда же вдруг подумалось, что на меч опирались всей тяжестью, вогнав его настолько глубоко, что уже не осталось сил выдернуть. Присмотрелся, заметил следы на мшистых кочках и бесшумно двинулся в глубь болота, все время внимательно всматриваясь и вслушиваясь. И вскоре увидел маленькую фигурку, завернувшуюся в длинный балахон и припавшую к чахлой болотной сосне.

— Живой? — Он откинул капюшон, и мокрые спутанные волосы волной рассыпались по балахону. — Эге, а не тебя ли мы искали, красавица?

Инегельда разрыдалась. Вероятно, впервые в жизни она рыдала так искренне, с таким облегчением, с такой детской радостью. Рыдала и цеплялась за чужого, бородатого, вооруженного мужчину, не в силах вымолвить ни слова.

— Эх, горемыка, — вздохнул Одинец.

Он легко поднял ее на руки, вынес на сухое место, уложил, развел бездымный костер, распарил в котелке мелко наструганные кусочки вяленого мяса, добавил меду и начал с ложечки кормить девушку. А она, давясь и всхлипывая, все еще цеплялась за него, боясь отпустить хотя бы на мгновение.

— Помалу ешь, — строго говорил Одинец. — И не заглатывай, не щука. Жуй сначала. Долго жуй, а то худо будет.

Он нес ее на плечах, часто поил отваром, заставляя тщательно жевать крохотные кусочки мяса. Ни о чем не расспрашивал, но считал своим долгом все время что-то бубнить, хотя был на редкость немногословным. И через несколько дней вышел к Урменю.

— Подарок тебе, княжич, — сказал он. — Считай, что от Хальварда. Это и есть Инегельда.

А девушка во все глаза, распахнутые на полную синеву, смотрела на Урменя. Она уже пришла в себя, отдохнув на плечах Одинца, в огромных ее глазищах уже не было тусклой усталости, но не появилось ни хитрости, ни лукавства, а было такое восхищенное удивление, что Урмень первым отвел взгляд.

— Завтра же отвезешь матушке.

2

Перемысл был человеком на редкость исполнительным и, получив от Олега повеление подготовить к Совету Князей его участников, старался изо всех сил, не считаясь ни со временем, ни с расходами. Он правильно понял своего конунга, заботясь не о порядке проведения Совета, а о настроении его участников, но особыми успехами похвастаться не мог. Славянские вожди видели в нем прежде всего пособника русов-грабителей, а потому сторонились, отделывались вежливыми словами и под любыми предлогами избегали бесед с глазу на глаз. Но Перемысла это нимало не смущало: он был упрям, упорен, в меру настойчив, и Олег верно поступил, послав на эти первые, разведывательные встречи именно его.

— Поначалу придется туго, — сказал он, давая последние наставления. — Держи обиды при себе и начинай заново. В конце концов, все решит кровь.

— Какая кровь? — насторожился Перемысл.

— Общая. Ты — славянин, они — славяне. Привыкнут, и столкуетесь. Потому и посылаю тебя заранее.

Перемысл никогда не обижался и никогда не горячился, порою пропуская мимо ушей такие насмешки, намеки, а то и прямые выпады, за которые полагалось хвататься за меч. Его внушительная невозмутимость ни разу не поколебалась, что в конце концов свело на нет все попытки вывести его из равновесия. Не потому, что терпел, а потому, что не замечал. Он сразу поставил себя выше любых насмешек, чего невозможно было не оценить, а оценив, не почувствовать уважения. И уважение стало его первой победой, хотя — он понимал это — и само по себе уважение имеет множество оттенков, и в нем пока еще уважали не союзника, которому можно верить хотя бы наполовину. Но воевода не унывал — он вообще никогда не унывал, хотя веселостью отнюдь не отличался, — и подумывал, как бы растопить тонкий ледок недоверия, который явно чувствовался в этом отчужденном уважении.

На охоте он принял на рогатину рассвирепевшего раненого вепря. Это было неразумно, хотя Перемыслу нашлось на что опереться, по счастью, сзади росла могучая береза. Но вепрь оставался вепрем, и ничего зазорного в том, чтобы уступить ему дорогу, и быть не могло. Все и расступились, укрывшись где кто мог, а Перемысл встретил зверя рогатиной. Не потому, что бежать было некуда, — да юркни он за ствол той же березы, и вепрь промчался бы мимо. И мысль такая шевельнулась, но только шевельнулась, потому что не мог он, воевода конунга Олега, прятаться на глазах прохладно уважавших его хозяев. И выставил рогатину, боясь только, что хрустнет эта рогатина под напором разъяренного зверя. Однако рогатина выдержала, зверь вдавил Перемысла в корявую кору матерой березы так, что воевода едва не испустил дух, но остановил вепря, и подоспевшие охотники копьями добили его. А потом сами, не прибегая к помощи челяди, отнесли обессилевшего Перемысла к костру, и слава о нем загремела по всей округе. Он стал своим, и любой почитал за честь и попировать, и побеседовать с ним, и Ставко приехал на хорошо подготовленную почву.

Участников предстоящих переговоров, громко названных Советом Князей, было не так-то много. Правобережные славяне своих представителей не прислали, вятичи отделались каким-то третьестепенным старшиной, но из Северской земли прибыл сам князь, из Смоленска пожаловал Воислав, а радимичи были хозяевами. Все уже давно переговорили друг с другом, не посвящая в эти разговоры славянских представителей Олега, и, в общем, сошлись в едином мнении, что, как бы ни был тяжек поход Олеговых сил к Киеву, отказ в помощи им наверняка обернется большей бедой, поскольку русы просто-напросто захватят все Левобережье силой. Таким образом, речь на Совете могла идти только о мере предполагаемой помощи. Об этом решении неоднократно и довольно прозрачно намекали Перемыслу после истории с вепрем, однако воевода привычно делал вид, что ничего не понимает и вообще понимать не способен. Но как только появился Ставке, тут же все ему и пересказал.

— И то ладно, — сказал Ставко. — А перстенек с пальца я все же сниму.

— Зачем?

— Привычным не удивишь. Удивишь неожиданностью.

А за день до Совета из Господина Великого Новгорода неожиданно пожаловал посадник Воята.

Естественно, и Новгород, и князь Рюрик знали о готовящемся соглашении со славянскими князьями, но Господина Великого Новгорода это не касалось. Городская дружина в походе не участвовала, Вернхира с его варягами Рюрик отдал Олегу, и все полагали, что Новгород отмолчится, приняв сообщение к сведению. И вдруг накануне столь необходимого Олегу Совета приехал не кто-нибудь, а лично посадник, при этом так точно рассчитав время, что затевать с ним тайные беседы было уже невозможно. Как славянские князья, так и воеводы Олега могли только гадать, с чем именно, зачем и почему на Совет решил прибыть сам Воята. Первое лицо Господина Великого Новгорода.

— Мы собрались не для охот, хотя в них отличился могучий воевода Перемысл, — начал князь Воислав, открывая Совет. — Все мы обеспокоены звоном оружия и топотом многочисленных ратей конунга Олега. Они не могут миновать наши земли, князья и бояре, и уже не миновали моей земли. Это — тяжкое бремя, и чем скорее мы избавимся от него, тем нам и людям нашим будет легче. Весной по спаду воды Олег двинет свои силы на Аскольда. Сил этих множество, Правобережье закрыто, и множество это обрушится на все земли Левобережья. Конунг Олег просит нашего дозволения пройти не только по Днепру, но и по Десне, и мне сдается, что нам лучше уважить его просьбу, потому что чем больше будет у него дорог, тем скорее его войска уберутся от нас. Подумаем над этим, князья и бояре.

— Русы — грабители, — хмуро сказал Северский князь. — От них уже стонет все Черное море, на которое, как рассказывали деды, они пришли с Донца во главе с конунгом Бравлином.

— Значит, нас просят открыть в курятнике не только дверь, но и ворота, чтобы лиса быстрее его пробежала? — насмешливо спросил вятич. — А если она там и останется?

Эти замечания нисколько не настораживали воевод Олега. И Перемысл, и Ставко знали, что вопрос решен, а все выпады призваны лишь затемнить уже оговоренное в частных беседах, чтобы создать хотя бы видимость принятия самостоятельного решения. Всем давно было известно, что предложение о помощи Олегу должно быть высказано князем Воиславом, а прочие, в меру поспорив, с тяжким вздохом с ним согласятся. К тому все и шло, но вдруг застопорилось, потому что посадник Воята взял слово в самом неподходящем для конунга Олега месте.

— Князья и бояре, вы не выразили удивления, когда я приехал на ваш высокий Совету но я читаю это удивление в ваших делах. Причина, которая заставила меня бросить все дела в Новгороде, в том, что князь Рюрик потерял княжеское лицо. Он устранился от всех судебных и военных дел, не появляется более на Совете Господ и даже не покидает Городища. Это нарушает договоренности между князем и Господином Великим Новгородом, и я в конце концов посетил его сам. И понял, что у Рюрика осталась одна забота, которая заполняет все его дни и ночи. Он забыл о своих княжеских обязанностях, забыл о конунге Олеге и думает только о том, чтобы любыми путями и средствами вернуть своего сына княжича Игоря.

— Он не найдет княжича, — решительно перебил Перемысл. — Дорогу туда знает только конунг Олег.

— Я говорил ему об этом, воевода, но Рюрик ничего не желает слышать. Мы спорили весь вечер. В конце концов князь признался, что намерен отозвать Вернхира, взять его варягами Старую Русу и тем принудить Олега вернуть ему младенца Игоря.

Воята чуть помедлил, и сразу же все глухо заговорили. Никто не повышал голоса, обращаясь к соседу или высказывая свои соображения, и отдельные слова тонули в общем гуле. Воята поднял руку, и все смолкли.

— Но спросил моего совета, и я приехал к вам, высокие князья и бояре, за этим советом. Надо хорошо подумать, надо все взвесить, надо все рассчитать, но мне думается, что у всех нас, братья-славяне, появилась, может быть, единственная возможность не дать грабителям-русам истоптать наши нивы, угнать наш скот, продать наших девушек на невольничьих рынках.

Вновь поднялся шум, но иной, громкий, когда все говорили для всех, заглушая друг друга. И никто не обратил внимания, как Ставко что-то шепнул Перемыслу, после чего воевода сразу же вышел.

— Пусть варяги и русы перегрызутся между собой! — кричали северяне. — Пусть Вернхир спалит Старую Русу, а Олег бросится тушить пожар!

— Возьмемся за топоры! — вторил им воинственный вятич.

Радимичи тихо совещались. Князь Воислав встал, и все замолчали.

— Посадник просил нас подумать, но я не слышу ваших дум. Я слышу только крики. На Совете не стоит кричать.

Все молчали…

— Прости нас, князь Воислав, — сказал наконец Северский князь. — Ты сказал мудрые слова, что на Совете не кричат. Но ведь Олег и вправду бросится тушить пожар.

— Но для начала спалит дотла Господин Великий Новгород, — как бы про себя, но достаточно громко сказал Ставко. — Посадник Воята должен был бы об этом хорошо подумать.

— Какой-то воевода смеет выступать впереди князей! — выкрикнул вятич. — Ему следует сперва послушать, что скажут старшие!

Ставко резко поднялся. Медленно обвел глазами присутствующих, неторопливо достал из-за пазухи перстень и показал. Не всем вообще, а каждому в отдельности.

— Я — наместник конунга Олега на этом Совете. Ты не знал об этом, посадник Воята, иначе поостерегся бы ссорить славянские земли с конунгом русов, ища выгоды для Господина Великого Новгорода. Я сказал свое первое слово, князья и бояре. Теперь я буду слушать, что скажете вы, и только потом скажу последнее. Князь Воислав, попроси высоких князей выступать по очереди и говорить только от своих земель.

Он неторопливо опустился на место. Тихо вошел Перемысл, сел рядом, что-то шепнул. И все угрюмо молчали, понимая, что гонец, нахлестывая коня, уже мчится к конунгу Олегу.

— Высокие князья и бояре, — начал Воислав, — воевода Ставко именем конунга Олега остановил дикие отряды у верхних волоков. Они уйдут зимовать в иные места, и посаднику Вояте надо хорошо подумать, как обезопасить от их набегов земли Великого Новгорода. Я думаю, что это и есть тот совет, за которым он к нам прискакал.

— У вас помутился разум, славяне! — гневно выкрикнул с места посадник.

И опять все зашумели, заговорили разом, не слушая друг друга, но ни Ставко, ни Перемысл более не вмешивались. Дело было сделано: Перемысл отправил гонца одвуконь к конунгу Олегу, а Ставко уже сказал свое первое слово.

Князю Воиславу не удалось в тот день угомонить собравшихся. Не имея опыта в подобных совещаниях равных особ, он и сам вскоре ввязался в никчемный спор, и заседание Совета пришлось отложить. Благо подоспело время застолья.

— Напрасно ты не вмешался, — недовольно сказал Перемысл Ставко, когда они вернулись в отведенные для них покои после затяжного застолья. — Они столкуются за нашей спиной.

— Не знаю, — вздохнул молодой воевода. — Ты и старше, и мудрее меня, Перемысл. Посоветуй. Перстня конунга им мало, хотя я ткнул его в глаза каждому.

— Им нужно ткнуть в глаза силу Олега, а не его перстень, — проворчал Перемысл. — А сила Олега — в его дружинниках… — Он вдруг оборвал самого себя. Подумал, сказал растерянно: — А дружинники — это ведь мы с тобой, Ставко. Мы с тобой!..

И сорвался с места.

— Ты куда?

— К Воиславу! — крикнул Перемысл: — Только бы он согласился!

На следующее утро все усиленно делали вид, что ничего не произошло, хотя перед рассветом уехал обиженный Воята, ни с кем не попрощавшись. Вот о нем и судачили у входа в обширные летние хоромы, старательно избегая даже намеков на иные вопросы. Каждый считал себя хранителем доверительной тайны, которой ночью лично с ним поделился Смоленский князь, внутренне, правда, подозревая, что одной беседой Воислав не ограничился, но не ведая, кого же еще посетил князь могущественных кривичей. И, боясь ошибиться, предпочитали говорить о новгородском посаднике,

— Чужими руками жар загребать прискакал.

А князь Воислав посетил всех участников Совета после краткого разговора с Перемыслом, но совсем не по его подсказке, а по собственному разумению. Правда, это разумение шевельнулось в нем потому, что неожиданное предложение воеводы очень уж пришлось по душе смоленскому владыке.

Он беседовал с каждым, беседа была короткой, но впечатляющей. Князь пересказал каждому то, что поведал ему Ставко при последнем личном свидании: боевая мощь русов не в количестве дружин, а в подготовке их воинов с самого детства. А для того чтобы славянам перенять их способ обучения, нужно освободить лучших отроков от всех обычных занятий: пахать, выращивать скот, бортничать, ловить зверя и рыбу. Одному племени это не по силам: народ останется голодным. Но если объединиться… Рассказывать он был куда больший мастак, чем молодой воевода, а потому и сумел заставить задуматься каждого собеседника. Кроме старшины вятичей, который только усмехнулся:

— Нам своей силы хватает.

— То-то вы дань хазарам платите.

— Хазары с другой стороны, князь Воислав.

Но и вятич ничего никому не сказал. Нехотя поддерживал беседу, удивляясь, что хозяин до сей поры не приглашает на Совет. И так болтали, пока не появился князь Воислав вместе с воеводами Олега, и подивились, с чего это за каждым воеводой идет его оруженосец.

— Высокие князья и бояре, — сказал Воислав, отбив положенные поклоны. — Засиделись мы за беседами в хоромах, а денек выдался солнечным. Один из последних, видать, осень лету на пятки наступает. На последнем летнем солнышке погреться не грех, а славянские витязи конунга плечи размять решили перед тем, как идти на Совет. Так, воевода Перемысл?

— Так, князь Воислав. Я вызываю сразу двоих витязей, а вы, князья, сами отберите, с кем мне биться на этой лужайке. Победит тот, кто либо трижды коснется противника мечом, либо выбьет оружие из рук.

Сразу с веселым оживлением зашумели, засмеялись все члены высокого Совета: в те времена ристалища были самым любимым зрелищем. Поспорили, чей дружинник лучше, договорились, послали челядинцев за выбранными витязями, избрали, кому судить поединок, и наконец расселись на вынесенных из хором скамьях.

Назначенные для поединка дружинники были и впрямь мужами рослыми и плечистыми. Пока витязям объясняли условия состязания, Перемысл внимательно присмотрелся к каждому, отметил слабости, прикинул силу и продумал, как следует действовать. Знать его уменье вышибать из рук меч они не могли, но способ держать оружие у каждого был особым, и воевода понял, кого из них легче обезоружить. И как только судья дал знак, с места, без разведки завязал бой именно с ним, лишь вовремя уходя от ударов и выпадов другого. И скоро меч первого со звоном отлетел в сторону. Зрители восторженно зашумели, но поединка судья не остановил, и Перемыслу, уже порядком взмокшему, пришлось изрядно повозиться со вторым. Он пропустил один удар еще вначале, когда все внимание было поглощено первым, но сквитался, развернул соперника против солнца и в конце концов поймал еще на двух ошибках.

— Слава воеводе Перемыслу! — хором, но без особого воодушевления, а скорее озадаченно сказали князья, многозначительно переглянувшись.

Перемысл выпил положенный победителю кубок славы, с уважением пожал руку побежденному.

— Ты — добрый воин. Только никогда не позволяй поворачивать себя лицом на солнце.

Сел, отдуваясь, на скамью, улыбнулся дружески хлопнувшему по спине Ставко:

— Твоя очередь, стрелец.

— Мне не нужен противник, — сказал Ставко зрителям. — Мне нужны две деревянные миски:

Ему тут же притащили груду деревянной посуды, из которой он отобрал две небольшие деревянные мисочки. Взял у своего оруженосца лук и колчан и вручил миски.

— Видишь, бересклет зацветает? Иди к нему, повернись ко мне лицом и подними над головой руки с мисками.

Куст бересклета был довольно далеко, и зрители удивленно зашумели, поскольку воевода оставался с ними. Не обращая на них внимания, Ставко достал из колчана две стрелы, взял лук, внимательно вгляделся в оруженосца и крикнул:

— Поднимай!.

Одну из стрел он зажал мизинцем правой руки, вторую наложил на тетиву и, как только оруженосец поднял миски над головой, вскинул лук, и две стрелы одна за другой и со столь малым отставанием, что казалось, будто они летят одновременно, вышибли миски из рук оруженосца. Зрители ахнули: подобной стрельбы доселе не видел никто.

После криков «Слава!», почетных кубков и зрительских восторгов князь Воислав призвал всех в палаты: пора было продолжать Совет. По пути князья и их воеводы расспрашивали победителей о тайнах их воинского уменья, но Перемысл и Ставко лишь улыбались в ответ. Любые объяснения могли только расплескать богатые впечатления, и воеводы Олега отлично это понимали. Они преподали урок, выводы из которого должны были сказаться на сегодняшнем Совете.

Совет и вправду прошел спокойно. Он начался с пространной речи князя Воислава, в которой тот, никоим образом не касаясь частных вечерних бесед, напомнил о торжественном обещании Олега не воевать со славянами, а лишь объединить их под стягом княжича Игоря во исполнение когда-то данной князю Рюрику роты на верность и освободить всех от дани Хазарскому Каганату.

— Наместник конунга Олега на этом высоком Совете воевода Ставко подтвердит мои слова именем конунга русов.

— Олег не станет воевать со славянами? — насмешливо спросил неугомонный вятич, опережая Ставко. — А как тогда быть с Киевом? Разве его жители уже не славяне?

Это был хороший выпад. До сей поры князья спорили, думая только о себе и своих землях, стараясь во что бы то ни стало преуменьшить вред, который могли принести им русы или их союзники. Никто и не вспоминал о Киеве и киевлянах, поскольку это была всего-навсего цель Олега. Только цель, и ничего более. И, услышав напоминание о киевлянах из уст старшины вятичей, все как бы опомнились, прозрели и молча уставились на полномочного представителя конунга Олега.

«Сейчас они в это вцепятся, — лихорадочно соображал Ставко. — Там — славяне, тут — славяне, никто не может решать такие важные дела без участия киевлян. А киевляне приехать не могут, и все будут тянуть и отговариваться, отговариваться да тянуть…»

— От имени конунга русов Олега я, воевода Ставко, его наместник на этом высоком Совете, торжественно объявляю, что конунг не будет брать приступом славный город Киев. И после разгрома Аскольда для поддержания порядка введет в город столько своих дружинников, сколько позволит ему вече славного города Киева.

С большим вниманием и в полной тишине выслушав обещание конунга Олега, высказанное уполномоченным на то воеводой, все облегченно вздохнули и заговорили разом. «Ох и достанется же мне от Олега», — подумал Ставко, но подумал почему-то почти весело.

3

Сватовство Олега было принято вежливо, но без особого восторга. Сам Олег на эту сдержанность не обратил ровно никакого внимания, но Донкард приметил и уже на следующий день осторожно расспросил Биркхарда о столь заметной прохладе.

— Вчера я беседовал с конунгом Бертом, — сказал Биркхард. — Он счастлив, но и весьма озадачен, а мои враги в его окружении тут же подняли головы. Ведь конунг рузов не имеет наследника, а эта женитьба означает конец нашей самостоятельности. Будем откровенны, Донкард. Я — горячий сторонник родственного союза с русами, но если у Олега и Берты родится сын, то оба народа объединятся под его властью по обычаям наследования.

— А если дочь?

— Именно это я и сказал конунгу Берту. Тогда муж дочери Олега и Берты станет наследственным конунгом русов, а за Бертой останется наша земля. Но женщина не может быть конунгом, так кто же в действительности станет править нами тогда? Но что произошло, то произошло, и в Киеве мы сыграем великую свадьбу.

Олег не мог более задерживаться в Рузе. Добившись в качестве жениха свидания с невестой, он оставил в ее окружении Альвену с самыми широкими полномочиями и отбыл в Смоленск, где опять остановился на Смядыни.

Вскоре с Совета Князей вернулись князь Воислав и оба воеводы конунга. Олег не стал встречаться ни с Перемыслом, ни со Ставко, а сразу же уведомил Смоленского князя, что намеревается навестить его. Беседа состоялась с глазу на глаз, и очень довольный итогами Совета Воислав бесхитростно поведал конунгу, чего стоило ему и воеводам согласие славянских владык на беспрепятственный проход Олеговых войск через их земли. Рассказывал он со всеми подробностями, стараясь ничего не упустить и изо всех сил хвастаясь собственной хитростью. Олег слушал молча, хмурясь все больше, а когда князь закончил свое пространное изложение, сказал:

— Я благодарен тебе, князь Воислав, за твою прозорливую помощь.

От угощения он отказался и сразу же отбыл к себе. А прибыв на Смядынь, тут же повелел разыскать воеводу Ставко.

— Перстень, — сухо сказал он, как только Ставко вошел.

Ставко растерялся. Он не ожидал подобной суровости, не понимал, чем вызвана холодная неприветливость конунга. Молча протянул перстень и остался стоять, поскольку Олег сесть не предложил. Он даже не смотрел на своего воеводу и полномочного представителя, зло надевая перстень на палец, а перстень не пролезал, и зло возрастало. Олег так и не смог протолкнуть перстень на прежнее место, оставил это занятие и наконец-таки поднял на Ставко тяжелый взгляд.

— Ты скверно распорядился моим доверием, воевода.

— Прости, мой конунг, что не понимаю причин твоего гнева. Я добился полного согласия левобережных славянских земель на зимовку и свободный проход твоих сил и…

— С условиями? — негромко, но с нескрываемым гневом перебил Олег. — С остановкой всех подсобных ратей? Ты представлял меня, а кто смеет мне, конунгу русов, ставить условия? Кто?

— Роги более не союзники Аскольда, мой конунг. Зачем же славянам терпеть насилие диких ратей и тратить на них хлеб, когда им и без нахлебников его не хватает?

Ставко сказал эти слова в недопустимо резком тоне. Сердце гулко забилось в ожидании самых суровых последствий, но, к его глубокому удивлению, Олег только усмехнулся:

— Твоя дерзость нравится мне куда больше твоих способностей вести переговоры. Почему же ты не был дерзким на Совете?

— Был, мой конунг. Но дерзость должна знать меру.

— Ты учишь меня?

— Всего лишь объясняю, мой конунг. Славян лучше иметь в стане союзников, чем в стане врагов.

— В союзниках? — опять взъерошился Олег. — Да я сегодня же разошлю гонцов по всем славянским князьям с предупреждением, что, если из какого-либо их селения вылетит хоть одна стрела, все мужчины будут уничтожены, а все дома сожжены дотла.

— Я думал, что мы не собираемся воевать со славянами…

— Я собираюсь воевать со всеми, кто против меня даже в мыслях своих! Только твердостью и силой можно создать великое княжество.

Он вдруг оборвал собственный крик и угрюмо замолчал. Ставко молчал тоже. Сердце его по-прежнему гулко билось в груди, хотя он уже догадался, что конунг не станет сурово его наказывать. Просто он не был сейчас согласен со своим конунгом, и сердце стучало по этой причине.

— Садись, — неожиданно распорядился Олег. — Ты вообразил, что я сделал тебя воеводой, потому что ты спас мою жизнь? Я — воин, Ставко, и смерть в бою — моя естественная награда. Нет, ты не меня спас, ты спас золото Рюрика, которое дало мне возможность подготовить поход против Аскольда. И всегда спасай то, что может победить завтра, а не то, что должно погибнуть сегодня. На Совете ты поступил наоборот, чем вызвал мой гнев! Ты вселил в славян надежду, что они равны мне и что могут ставить мне, мне, конунгу, свои условия. Ты понял, что ты натворил?

— Не совсем, конунг, не гневайся, — вздохнул Ставко, кое-что уразумев. — Перемысл послал тебе гонца с уведомлением, что на Совет неожиданно прибыл посадник Воята.

— Гонец не нашел меня. Найти и взгреть! Что делал там Воята?

— Подбивал князей дружно выступить против тебя, конунг.

— Вот как?

— По его словам, Рюрик совсем потерял голову из-за того, что отдал под твою руку княжича Игоря. Он намеревается вернуть варягов Вернхира, повелеть им взять Старую Русу и тем самым принудить тебя, конунг, отдать ему Игоря.

Ставко замолчал, давая возможность Олегу понять сказанное. Конунг молчал тоже, сдвинув русые брови. Потом сказал:

— Этот старый лукавый лис Воислав ни слова не обронил о Вояте.

— Именно это и вынудило меня кое-что пообещать князьям, мой конунг. А заодно и показать им наше воинское уменье.

— Что ты еще им наобещал?

— Что ты, мой конунг, не будешь брать Киев приступом.

— А как? Как я буду его брать, воевода?! — рявкнул Олег.

— Не знаю. Только не приступом. Я поклялся на перстне от твоего имени.

— Он поклялся от моего имени, — недовольно проворчал Олег.

Встал, походил по палате. Неожиданно остановился перед воеводой.

— Я выбрал себе невесту. Свадьба. — в Киеве. А как я его возьму? Ты — лучший стрелок из лука, какого я когда-либо видел, лишил меня свадебного подарка. Найди Перемысла, ступайте к Донкарду и решайте, что делать. Завтра сообщите мне, до чего додумались.

Ставко встал, направился было к дверям, но остановился.

— А если Рюрик и вправду пошлет гонца к Вернхиру?

— Перехватить гонца! — резко сказал Олег. — Перекрыть все дороги… — И неожиданно вздохнул. — Жаль, Хальварда нет.

— Есть Годхард.

— Годхард — не Хальвард, воевода…

4

Приблизительно в то же время о Хальварде вспомнили и в другом месте. В личных покоях князя Воислава.

Едва закрылась дверь за конунгом Олегом, как в нее беззвучно проскользнул ближний боярин Воислава. Приблизившись, что-то шепнул.

— Что?… — вздрогнул князь. — Никто не видел? Проводи в мои покои.

И, не дожидаясь, когда боярин исполнит повеление с поспешностью удалился к себе. Там пометался в полной растерянности и наконец уселся на лавку под узорчатым оконцем, не отрывая встревоженного взгляда от двери. Она отворилась, и вошел Урмень.

— Здрав буди, отец мой и князь.

— Кто разрешил тебе появляться в Смоленске?

— Я исполнил твое повеление, отец. Ты ведь искал меня.

— Ах, да. — Воислав с трудом припомнил темные переходы, смутную тень и собственный шепот: «Найди Урменя». — Однако надобность отпала: Я — свободен и только что вернулся с Совета Князей.

— И тотчас же забыл все оскорбления. — Урмень сел к столу. — Вели подать еду. Я не ел два дня.

Воислав хотел разгневаться, кликнуть людей, оборвать и тем поставить на место сына, но — только хотел. А ноги сами понесли его к выходу, и руки сами принесли миски с дичиной и лепешками, а на втором заходе — жбан с квасом и корчагу старого меда.

— Ешь и убирайся в свои леса.

— Пока буду есть, ты расскажешь мне, что же с тобой случилось, если ты решился кликнуть меня на подмогу.

От Урменя веяло силой, которой Воислав не мог противостоять. И сначала с явной неохотой, а потом привычно увлекшись, он рассказал опальному сыну историю и переворота в Смоленске, и своего собственного княжеского унижения.

— Но Хальвард повинился передо мною! — спохватившись, горячо закончил он. — И я, я руководил Советом Князей. Это — великая честь… сын.

Он слегка запнулся на этом слове, а потому и замолчал. Урмень запил еду квасом, сказал вздохнув:

— Оскорбление смывается только кровью, отец. Мне горько напоминать тебе об этом, но это — так

— Я запрещаю тебе даже думать о… Урмень невесело усмехнулся:

— Прости, отец, но ты — слабый князь. Не знаю, каков будет твой наследник, но ты родил сильного первенца, и он сейчас клянется тебе, что смоет твой позор кровью. И Хальвард умрет первым.

Воислав вскочил, тщетно пытаясь изобразить гнев на трясущемся от страха лице.

— Повелеваю тебе, Урмень, без промедления покинуть мои покои и убраться в свои леса!

— Я — изгой, князь, а потому исполняю лишь те повеления, которые хочу исполнить. А я хочу смыть позор с моего отца.

— Какой позор, какой?… — в отчаянии замахал руками Воислав. — Русы пришли на нашу землю, русы! Конунг Олег считает меня своим союзником, и я сделаю все, чтобы избежать его гнева.

— А я буду мстить, отец. Мстить захватчикам нашей земли, и ты правильно сделал, что напомнил мне о них. Я буду мстить всем грабителям, всем обидчикам славян, будь то русы, варяги или кто еще. Всем, кроме своего побратима.

Князь Воислав как-то вдруг съежился, опустив плечи и уронив голову на грудь. Он знал непреклонность своего первенца и с ужасом думал о том, какие беды принесет всем кривичам его неуемная ярость.

— Я еду навестить матушку. — Урмень встал. — Передать ей поклон от тебя?

Воислав молчал.

— Молчишь? — Урмень грустно улыбнулся. — А ведь ты и сейчас все еще любишь ее, иначе сделал бы меня холопом, а не княжичем-изгоем. Она по-прежнему прекраснее всех на свете.

Низко поклонился князю, так и не нашедшему в себе сил посмотреть на сына в последний раз, и вышел.

Через день по выезде из Смоленска в ранних осенних сумерках он достиг уединенной усадьбы. Здесь его встретили мать, немногочисленная челядь да совсем уж малая охрана.

— Где Одинец, матушка? — спросил Урмень, едва переступив порог. — Он исполнил мое повеление?

— Одинец уехал. — Мать улыбнулась. — А повеление — в моих покоях. Хочешь пригласить ее к застолью?

— По ее вине погиб отважный витязь, но целилась она в любовь моего побратима.

— Ее заставил это сделать Хальвард, мой сын. Она сама все мне рассказала со слезами и раскаянием.

— И ты веришь ей, матушка?

— Верю, мой сын. И хочу, чтобы ты пригласил ее к семейному столу. Мое сердце говорит мне, что ты нашел то, о чем и не помышлял.

Урмень молча всмотрелся в ее улыбающееся лицо, молча, не сняв оружия, прошел на женскую половину. Шел, звеня железом, и служанки разбегались перед ним. Но Инегельда осталась там, где стояла, склонившись в низком поклоне. Он долго смотрел на стройную девушку в светлом платье, на золотые, рассыпанные по плечам волосы.

— Подними лицо.

Инегельда тотчас же послушалась. Глядела на него огромными синими глазами, не моргая. Она знала, что ей не миновать этой встречи, заранее подготовила к ней матушку Урменя слезами и бурным раскаянием, но такого могучего темно-карего витязя увидеть не ожидала. Тогда, при спасении от верной гибели, она уже обратила на него внимание, но, отдохнув, окрепнув и узнав, кто он такой, ощутила сейчас незнакомое ей доселе томительное волнение, от которого вдруг замерло сердце. А потом кольнуло, два раза, и она перевела этот двойной укол на известный девичий язык: «Это ОН».

— Матушка просит тебя разделить с нами семейную трапезу, — сказал он и тут же вышел, чувствуя, что через мгновение ему будет еще труднее это сделать.

За столом говорила только мать, уловив, что молодые люди склонны промолчать все застолье. Инегельда вообще не поднимала глаз, Урмень урывками поглядывал на нее, но разговор поддерживать не спешил. А спросил вдруг:

— Кто ты?

— Я… — Девушка отложила нож, коротко глянула через стол. — Я не признавалась никому, потому что опозорила род свой. — По пушистым щекам медленно сползли две слезинки. — Я — Инегельда, дочь воеводы Орогоста. Ты — первый, княжич Урмень, перед кем я открыла свою тайну.

— Как дочь Орогоста попала в Старую Русу?

— Я ехала к родичам, когда меня захватили люди Хальварда и через Смоленск переправили в Старую Русу. Хальвард требовал, чтобы я… — Она запнулась. — …отравила Неждану. Я рыдала и отказывалась, пока он не отправил меня к палачу. Нет, меня не пытали. Меня заставили смотреть, как пытают других. И… и я не выдержала, княжич, Хальвард нашел верное средство. Измученная тем, что видела и слышала, я дала обещание Хальварду исполнить его волю, и он сделал так, чтобы я под видом рабыни попала в дом Нежданы. Я приготовила отравленное зелье, но не смогла протянуть его Неждане. Просто поставила и сбежала куда глаза глядят. И меня, на счастье, нашел Одинец.

— От твоего яда погиб безвинный.

Застонав, Инегельда закрыла глаза. Из-под длинных ресниц неудержимо катились слезы.

— Сделанного не воротишь, сын мой, — вздохнула мать. — Девочка собственными страданиями искупила свой тяжкий грех.

— Общий враг для меня важнее общего друга. — Урмень встал из-за стола, низко склонился перед матерью. — Благодарю тебя, светлая матушка моя. Дозволь заночевать на ближнем сеновале.

Последние слова он произнес, посмотрев на Инегельду, и вышел. Женщины остались одни, и мать открыто любовалась вдруг ярко заалевшей девушкой. И тихо сказала:

— Я благословляю тебя, дочь моя.

Ночью Инегельда пришла к Урменю. И он знал, что она придет, и она знала, что придет, и, вероятно, поэтому они в молчаливом яростном безумии буйно не спали до рассвета.

— Я поклялся мстить русам, и прежде всего — Хальварду. Теперь — особенно.

— Я пойду с тобой, мой княжич. Я владею мечом и конем и не буду тебе обузой, что бы с нами ни случилось. Поверь, мы уже не можем расстаться.

Вероятно, впервые в жизни Инегельда говорила с такой опустошительной искренностью, потому что никаких иных мыслей и впрямь не было в ее голове, что так уютно лежала сейчас на плече Урменя. Он так ее и понял и крепко прижал к себе.

— Мы будем скрываться в лесах у бродов и переправ. И налетать, как буря, по моему кличу. Знаешь, как я умею кричать?

— Верю, но твой крик, мой княжич, очень скоро будут знать все. Ты лучше свисти.

— Как?

— Вот так!

И Инегельда, вскочив, свистнула столь звонко и оглушительно, что в усадьбе враз залаяли все собаки, вскочила челядь и в своих покоях проснулась матушка. И торжественно перекрестилась:

— Благодарю тебя, Господи. Теперь я приму смерть без страха за сына моего.

5

«Годхард — не Хальвард, воевода…»

Если бы Хальвард услышал эти слова! Если бы слышал — кто знает! — может быть, он тогда бы не забился в последнем усилии, не выскочил бы в последних судорогах из невода, попав вместо чистой воды на прибрежный песок. Если бы…

Годхард был прекрасным исполнителем чужих мыслей. Преданным, старательным, ловким, расчетливым, осторожным. А Хальвард сам рождал мысли, сам продумывал их, подбирал исполнителей и — терзался новыми мыслями. Последнее время, правда, мысли все чаще стали заменяться мечтаниями, которые в конце концов вырвались из-под его воли, в какой-то степени подчинили — его себе, и Хальвард полетел в пропасть, лишившись всего, кроме собственной усадьбы, ставшей местом его заточения.

Однако еще раньше, там и тогда, когда прогремел гнев конунга, он отдал повеление сыну, утратившему имя, немедленно прибыть в Старую Русу и сказал Годхарду, кого следует послать в Киев. Однако к тому времени никакого Безымянного в Киеве уже не было: он плыл в печальном караване, доставлявшем на родину тело брата конунга рогов. Плыл, ясно представляя, какие муки ожидают его в конце пути, а потому в сумерках, еще более плотных от зарядившего дождя, бесшумно скользнул в воду и исчез без следа. Хальвард предполагал такой исход, а потому судьба сына на этом отрезке событий его беспокоила мало. Куда меньше, чем вопрос, заговорит ли под пытками Ахард. От его откровений зависело очень многое, и поэтому Хальвард всячески тянул, передавая Годхарду свои многочисленные сети, разбросанные не только по земле русов. Он разыгрывал молчаливое отчаяние, головную боль, провалы памяти, выдавая своих лазутчиков и соглядатаев чуть ли не поштучно. И ждал, ждал.

— Ахард не выдержал пыток, — наконец-то сказал Годхард. — Он молчал все время. Палач думал, что он откусил себе язык.

На лице Хальварда ничего нельзя было прочитать — он превосходно владел собой. Но Годхард за время былой дружбы научился читать в его душе. И усмехнулся:

— Теперь тебе легче будет вспоминать имена.

— Легче, — согласился Хальвард. — Ахард знал многое, и конунг мог неверно истолковать его пыточные крики.

Он начал говорить пространнее, а главное, откровеннее. Теперь он думал о сыне, но твердо был убежден, что Безымянный сумеет уйти, затеряться, выскользнуть и сообразить, что в Старой Русе ему появляться нельзя. И поэтому так и не отдал Годхарду своего человека, который давно поставлял из Новгорода заморские яства и вина не только к его столу, но и к столу Рюрика, хотя старый варяг в еде всегда довольствовался малым. А для Хальварда еда вдруг стала удовольствием. И из Господина Великого Новгорода зачастил поставщик, и вскоре Хальвард узнал и о полубезумной мечте Рюрика во что бы то ни стало вернуть княжича Игоря, и о странной отлучке посадника Вояты, и о заметном усилении новгородских разъездов. И начал отпускать славянскую бороду, столь несвойственную русам.

Об этой бороде Ольрих сказал Годхарду: вовремя донесли. Но Годхард не был Хальвардом, не задал себе вопроса, с чего это вдруг знатный рус перестал бриться, а просто отмахнулся:

— От безделья, Ольрих. Я крепко держу в руках все концы.

Не удержал.

А Хальвард безотчетно чего-то ждал. Он верил в предчувствие, а потому, хорошо изучив действия довольно ленивой стражи, поздней ночью непременно отпирал дверь, ведущую в сад, а перед рассветом запирал ее вновь. И перестал спать по ночам, отсыпаясь днем. Сидел в темном углу, не вздувая огня, и напряженно вслушивался во все скрипы и шорохи.

И расслышал однажды легкие шаги. Тот, кто шел сейчас к нему, хорошо знал не только дом, но и каждую половицу в этом доме. Бесшумно открылась дверь — ровно настолько, чтобы проскользнуть, — и отец с сыном крепко обнялись.

— Я знал, что ты уйдешь от всех глаз и от всех ушей. Но как ты догадался, что в усадьбу нужно проникать тайно?

— Я случайно повстречался с Вернхиром. До него уже дошли слухи о твоей опале.

— Ты признался ему…

— Что я — Безымянный. В этом пришлось признаться.

— И ты знаешь, где стоят варяги Вернхира?

— И знаю дорогу туда. Но зачем нам варяги, отец? Уедем…

— Куда? — почти беззвучно перебил Хальвард. — Нам некуда идти. Никто, кроме, может быть, рогов, не даст нам убежища, но ведь Рогхард пошлет тебя к палачу. Но я знаю, какие сны снятся Рюрику.

— Прости, отец, я не понимаю.

— Мы вернем Рюрику его варягов. За это он не просто укроет нас, он засыплет нас милостями. Мы ударим Олегу в спину, поднимем славянские племена, и ты, Безымянный, сын мой, станешь конунгом русов. Станешь! Наш род не ниже Олегова рода…

Через неделю Хальвард исчез из охраняемой усадьбы. Не на шутку перепуганный этим Годхард перекрыл все мыслимые пешие и водные пути, разослал лазутчиков и следопытов, но не нашел и следа опального боярина.

Отец и сын шли неспешно, чередуя переходы короткими привалами. Уже зачастили дожди, опадала листва, но огня они не разводили, заранее подыскивая сухие места для ночевок. Безымянный сын вел уверенно, сообразуясь с собственными приметами, обходя топи, а порою и сооружая для отца переходы через небольшие речки из подручного бурелома и всячески избегая бродов, так как сушиться было негде.

— Одного брода не миновать, отец. Будет по грудь, но тот берег — песчаный и не мог промокнуть глубоко.

Перебрели удачно. Хальвард снял сапоги, вылил воду, присел отдыхая. Сын разгребал промокший от дождей песок, чтобы добраться до сухого слоя, на котором можно было бы и полежать в ожидании, когда проветрится мокрая одежда. В этот день дождя не было, сквозь рваные облака проглядывало низкое солнце. Порядком уставший Хальвард блаженно щурился на него, когда раздался буйный, оглушительный посвист. Отец и сын не успели толком ничего сообразить, как оказались в кольце молодых людей, отрезанными от котомок, спрятанного в одежде оружия и ловко отделенными друг от друга.

— Кто такие? — спросил Урмень. — Откуда идете, куда и зачем?

— Мы — торговые люди. — Хальвард старался говорить уверенно и степенно. — Идем из Новгорода в Смоленск… — Он спохватился. — Да вот заплутались немного. Может, вы, люди добрые, дорогу подскажете?

— Чем торгуете, торговые люди?

— Мы — купцы маленькие, на хозяина работаем. Послал о сделке договориться.

— Двоих? Без проводников? Пешком?

— Я же говорю, заплутались мы…

Хальвард и сам заплутался, поскольку из группы вышел тонкий стройный подросток и сейчас в упор разглядывал его. «Я их знаю, — вдруг почему-то со страхом подумал Хальвард. — Где-то видел. Где? Надо говорить, говорить, славяне доверчивы…»

— Здравствуй, боярин Хальвард, — . девичьим голосом сказал подросток, но в голосе этом звучало злое торжество.

«Инегельда! — с опозданием сообразил Хальвард. — А это — Урмень. Но почему вместе? Почему здесь, в глуши?…»

— Молодец, — улыбнулся Урмень. — Я и глазам поверить не мог.

— На доброго ловца и зверь бежит, — усмехнулся Одинец.

— Я рад, что ты исполнил мое повеление, княжич Урмень, — вдруг привычным властным тоном произнес Хальвард. — Я не ошибся, поручив тебе найти убийцу Берсира. Я тайно иду к конунгу Олегу…

— Пришел уже, — с улыбкой промолвил Одинец, и все рассмеялись.

— Ты оскорбил моего отца князя Воислава, и я поклялся ему, что расквитаюсь с тобой, — сурово ответил Урмень. — Только в отличие от тебя я не убиваю безоружных. Меч боярину!

— Мой отец немолод, изранен в боях и устал! — гневно крикнул Безымянный. — Ты будешь биться со мной, лесной разбойник, если не хочешь, чтобы над тобою смеялись женщины!

— Я — женщина, мой княжич, — холодно улыбнулась Инегельда. — Ты покончишь с сыном, а я — с отцом, и мы одновременно исполним свои клятвы.

Хальвард и вправду очень уморился шагать целыми днями без дорог, считанные часы забываться в тяжелом сне и есть всухомятку. Он вяло отмахивался мечом, Инегельда быстро загнала его на обрыв ниже брода и удачным выпадом сбросила в воду, откуда Хальвард уже не вынырнул. Сын защищался яростно и умело, но и у него недостало сил долго сдерживать медвежий натиск Урменя. Почувствовав, что дыхание сорвано, а меч с каждым замахом делается все тяжелее, он открылся сам. И Урмень, оценив его мужество, ударил в сердце. Ватага бурно ликовала, а княжич, обняв жену, вздохнул:

— Я исполнил клятву, а радости во мне нет.

— Мне кажется, они искали смерти, мой княжич. — Инегельда тоже вздохнула. — Мы просто помогли им найти ее.

6

Конный разъезд новгородской стражи перехватил Ратимила на дороге. Он шел к Новгороду открыто, не таясь и не озираясь по сторонам. Шел уверенно, будто по своей земле, но стражники все же окликнули его, поскольку неизвестный им человек был вооружен.

— Эй, варяг! Стой!..

Ратимил остановился, равнодушно глядя на скачущих к нему всадников.

— Кто таков?

— Дружинник князя Господина Великого Новгорода Рюрика.

— Куда идешь?

— В Городище.

— Откуда?

— Издалека.

— Зачем?

— Иду доложить своему конунгу, а вашему князю Рюрику, что исполнил его повеление.

— Какое повеление?

Ратимил снял с плеча суму, открыл ее, сунул под нос старшему. Тому, кто задавал вопросы. Старший заглянул, сразу отпрянул. Поморщился:

— Вонища.

Голова Клеста была просолена, подкопчена и проветрена, но дух от нее шел весьма тяжелый.

— Это — Клест. Он предал моего конунга. Новгородцы тихо совещались. Они получили приказ задерживать варягов Рюрика, идущих из города. Но этот шел в город, тащил вонючую голову, и препятствовать ему смысла вроде бы не имелось.

— Ну, ступай. Обрадуй князя Рюрика.

Ратимил равнодушно повесил суму на плечо, неторопливо зашагал по грязной дороге.

— Копченую голову несет… — Старший брезгливо передернул плечами.

— А по виду — чистый славянин, — заметил второй стражник.

— Славяне — они тоже разные. Может, этот убил кого и у варягов спрятался. Там сброду хватает. Вот если он оглянется…

Но Ратимил не оглянулся. Оглядывается тот, кто опасается, а коли опасается, так чего, собственно? Вот пусть палач и расспросит… И он продолжал идти тем же спокойным размеренным шагом.

Остановила его стража варягов на подходе к убежищу Рюрика, но Ратимила это уже не беспокоило. У него был ключ, отпиравший двери конунга. И он сунул этот ключ страже под нос.

— Ну и вонь!..

— Вот и доложи конунгу, что унюхал.

Пока посланец отсутствовал, у Ратимила отобрали оружие. К этому он был готов, но то, что бдительная стража изъяла даже засапожный нож, его озадачило. Он затеял все это опасное дело с целью исполнить данную самому себе клятву, но во исполнение ее необходимо было пролить кровь. Иной способ лишить Рюрика жизни был недопустим: клятва превращалась в убийство.

Посланец вернулся быстро, не тратя слов, провел Ратимила к конунгу и тут же вышел. Конунг сидел в темном углу, загородившись от входящих тяжелым столом, и в серых осенних сумерках Ратимил не видел его лица. Однако склонил голову и остался у порога, ожидая, когда его спросят.

— Какую падаль ты мне принес?

Ратимил молча снял суму и вытряхнул из нее голову. Она глухо ударилась об пол, откатилась и перевернулась, выставив усохшую выпирающую нижнюю челюсть. Рюрик тотчас же сорвался с места, обогнул стол, ткнул ногой подарок.

— Он, — и плюнул. — Эй, кто там? Выбросить псам!

Какой-то отрок мелькнул рядом, брезгливо закатал голову обратно в суму и поспешно вышел. Ратимил не обратил на него внимания — он смотрел на Рюрика. Князь очень постарел, усох и ссутулился, но не утратил острого рысьего взгляда, что Ратимил отметил особо…

— Это — Клест, — сказал Рюрик. — А кто ты? — Твой дружинник, конунг.

— Я посылал за Клестом других.

— Ты посылал Дитмара и Витта, конунг. Витт погиб в Полоцке, а умирающего Дитмара я нашел в лесах. Он передал мне голову Клеста и твое повеление. Я исполнил его.

— Мои дружинники не шатаются без дела по лесам.

— Я шел к тебе тяжелым кружным путем, конунг.

— Шел ко мне? От кого же ты шел?

— От Сигурда, конунг, — понизив голос, произнес Ратимил.

Рысьи глаза пронзительно впились в него. Ратимил выдержал взгляд.

— Из Старой Русы?

— С острова на болоте. Ты повелел мне охранять своего сына княжича Игоря. Сигурд привел нас в Старую Русу а Олег загнал в болота и оставил на острове…

— Как чувствует себя…

— Он лечит десницу и приучает левую руку к мечу. Перебивать конунга недопустимо, но у Ратимила сейчас не было выхода. Он видел, что всегда недоверчивый Рюрик привычно боится довериться чувству, но еще более страшится утерять последнюю ниточку к спасению сына. Следовало сбить его колебания, может быть, даже вызвать гнев, но не допустить задавать вопросы, на которые у Ратимила ответов не было и быть не могло. Кажется, это удалось: рысьи глазки вспыхнули гневом. Теперь пришло время выложить еще один ключик, но, если он не подойдет к сердцу Рюрика, Ратимилу предстоит долго и мучительно умирать в руках нового княжеского палача. Он сунул руку за пазуху, извлек оттуда маленький узелок из замши и неторопливо развернул его перед конунгом.

— Мамка-кормилица срезала эту прядку с головки княжича, конунг. Она сказала, что ты непременно признаешь прядку и мы не будем тратить дорогое время понапрасну.

Тот клочок волос Ратимил срезал с головы собственной дочери, рассудив, что, во-первых, все дети светловолосы, а во-вторых, что князь Рюрик вряд ли видел собственного наследника более одного раза. У варягов, да и у всех князей тоже это не было принято: до пяти лет мальчики росли на женской половине.

— Да, да, его. — Рюрик зачем-то прижал прядку к усохшему лбу. — Ты тотчас же отправишься к Вернхиру…

— Прости, конунг, к Вернхиру не проскочит даже мышь. Новгородцы перекрыли все пути разъездами и заставами. Спасать княжича Игоря надо немедленно с очень небольшим отрядом.

Рюрик вдруг подался вперед, опершись руками о столешницу.

— А ты выберешь время, чтобы вонзить мне нож в спину? Так я умру счастливым, потому что ты прольешь кровь конунга и сам, сам приведешь меня к кострам Вальхаллы! И я буду греться возле них, а ты будешь бродить во тьме, проклятый всеми богами.

— Я когда-то дал клятву моему конунгу и исполню ее. Исполню, князь Рюрик.

Ратимила захлестнул гнев, и он допустил ошибку: назвал Рюрика князем, а не конунгом, хотя для него, варяга, Рюрик был только конунгом, выборным вождем, и никем иным. Сердце его екнуло, но Рюрик понял его слова совсем по-иному.

— Я верю твоей клятве. Почему малый отряд?

— Трясины. — Ратимил с трудом сдержал вздох облегчения. — Тропа петляет, как змея, там не пройдет большой отряд. Кроме того, новгородцы обложили тебя, конунг, большой отряд всегда заметен, а несколько дружинников… — Ратимил помолчал. — Распусти слух, что едешь на охоту.

— Ты заночуешь в моих покоях. — Ратимилу показалось, что Рюрик наконец-таки решился. — Тебе истопят баню, тебя накормят, но из покоев — ни шагу. Пока я не подготовлю охоту. Большую охоту!.. Ступай.

Ратимил молча направился к дверям. Остановился не доходя.

— Дозволь просьбу, конунг. О том, от кого я пришел и к кому вас поведу, лучше знать нам двоим. У этих стен — новгородские уши.

7

Остаток дня и ночь Ратимил провел в почетном заключении — в малых покоях Рюрика, откуда и не пробовал выходить. Ему истопили баню, его исправно кормили, обращались как с добрым гостем, но Ратимил понимал, что пока присматриваются и даже, возможно, проверяют, хотя он успел сказать князю о новгородских ушах. В его словах был ясный намек, но Рюрик имел своих людей, и обольщаться пока было рано. Ратимил до предела измотался, спал где придется, ел что ни попадя и в первую ночь, да еще после баньки, приказал себе ни о чем не думать, а набираться сил, пока есть возможность.

С рассветом он проснулся куда более бодрым. За утренней трапезой, обильной и сытной, он стал подумывать о Рюрике, который, по его предположениям, должен был бы появиться к обеду. Если так и случится, то следует ожидать последней и очень важной беседы, которая может расставить все по местам, а может и отправить его в застенок. Беседу следовало тщательно продумать, чтобы найти самые простые ответы, и Ратимил начал с того, что восстановил в памяти весь предыдущий разговор. Он не спешил, старательно вспоминая не только слова, но и тон, каким они были сказаны, и пристальный рысий взгляд новгородского князя.

«А ты выберешь время, чтобы вонзить мне нож в спину? — вдруг ясно вспомнилось ему. — Так я умру счастливым, потому что ты прольешь кровь конунга и сам, сам приведешь меня к кострам Вальхаллы!»

Какой смысл заключался в этих словах? Что он, Рюрик, не доверяет неизвестному варягу, принесшему с собой голову палача, на всякий случай лишит его оружия и погонит впереди себя? Возможно, но не очень-то похоже на удачливого и смелого конунга, сумевшего стать князем самого Господина Великого Новгорода: уж чего-чего, а смерти Рюрик не боялся. Он свыкся с ее близостью, всю жизнь ходя по самому краю. А чего-то он все-таки боялся, Ратимил и сейчас ощущал его страх. Чего? Чего он мог бояться, прожив длинную жизнь, полную тревог, бесстрашия и славы? Это необходимо было понять, во что бы то ни стало понять.

Рюрик потерял двоих сыновей, а третий, последний, надежно спрятан Олегом. Он боится за этого последнего, княжича Игоря? Но в тех словах, которые сейчас так ясно звучали в памяти Ратимила, Рюрик говорил о себе, а не о своем наследнике, страшась за свою судьбу куда больше, чем за судьбу младенца-сына. И при этом не столько предостерегал, сколько предупреждал, что удара в спину не боится. Костры Вальхаллы?… Костры Вальхаллы — знак вечной славы воина, пролившего кровь в битве. Цвет крови — цвет боевой славы, и не ее боится Рюрик. Рюрик боится умереть в бесславии, передав это бесславие последнему своему отпрыску. А что есть бесславие для воина? Убийство женщины, предательство друга, смерть от руки палача.

Но Ратимил не мог стать палачом. Тогда он оказывался просто убийцей и безвинно пролитая кровь уносила конунга в бессмертие, к негаснущим огням благословенной Вальхаллы. Ратимил достаточно много времени провел среди варягов и хорошо знал их бесхитростные верования. Искренняя клятва отомстить за жестокую гибель трижды спасавшего его Трувора Белоголового оказывалась неисполнимой. Он не имел права завести Рюрика в трясину, столкнуть в омут, просто удушить, наконец, потому что сама его клятва требовала крови, а кровь открывала Рюрику дорогу в вечное блаженство. И не было выхода, не было: он загнал в тупик самого себя.

Открылась дверь, и вошли двое. Его возраста, с мечами, и Ратимил понял, что они — из личной охраны Рюрика и что их посещение — еще одна проверка.

— Как там Норман? — спросил один из них после обычных приветствий и общих слов.

— Спроси у конунга. Я исполнял его повеление. Для него это был единственный ответ на любой вопрос, потому что любой вопрос мог загнать его в угол. И даже когда спросили о том, что он знал точно («Значит, Дитмар погиб…»), ответил теми же словами:

— Я исполнял повеление конунга. Спроси у него. С тем они и ушли, но ушли, улыбнувшись, и он не мог понять, означают ли их улыбки, что он угодил в западню или что миновал ее. Дружинники сбили его с толку, с дум, как же все-таки исполнить клятву. Сосредоточиться не удавалось, и он почему-то стал вспоминать, как выследил Дитмара и Витта, как два дня шел за ними шаг в шаг, а потом обогнал и устроил ловушку. И Витт угодил в нее, повис вниз головой и не мог дотянуться до петли, потому что береза раскачивала его. Береза, а не Ратимил, природа, а не его желание. Трудно согнуть полную соков березу, но Ратимил знал, как ее следует гнуть, когда ловишь крупную дичь.

Уже в сумерках пришел Рюрик. Ратимил вскочил с ложа, напрягся, но князь был один и плотно прикрыл за собою дверь.

— Вздуй огонь.

Ратимил раздул тлевший трут, поджег жировой светильник.

— Садись напротив. — Князь сел за стол. — Значит, ты не признал Нормана?

— Ты готовил охоту, конунг, но я не знал твоих охотников. И не хотел их знать.

— Норман сидел напротив тебя.

— Он постарел, конунг. Как все мы.

— Как все мы, — задумчиво повторил Рюрик. — Ты поступил мудро.

— Даже в твоих покоях полно новгородских ушей.

Рюрик задумчиво покивал. Спросил помолчав:

— Ты уверен в дороге к острову?

— Я знаю три дороги, но идти придется по самой трудной. Остальные перекрыты.

— Я отобрал семь добрых воинов во главе с Норманом. Значит, у нас — девять мечей. Девять — хорошее число, но сколько мечей мы встретим на острове?

— Княжича охраняют твои варяги, конунг. Русов немного больше, но самых лучших увел Олег.

— Почему же Сигурду не захватить власть?

— Сначала надо знать, как выбраться с острова. Поэтому Сигурд и повелел мне найти тропы, а уж после этого — тебя, конунг. Если ты решился на большую охоту, То у тебя — только один проводник.

— Проводников не трогают в трясинах.

— Прости мне дерзость, конунг, но проводников слушаются в трясинах. Если проводник сказал «налево», идут налево, если — «по одному», идут по одному. Не гневайся, конунг, это — не условие. Это — необходимость.

Рюрик долго молчал размышляя. Он не гневался, понимал, что проводник прав, но что-то упорно мешало ему принять решение. Может быть, предчувствие, в которое он всегда верил, как в голос самого Одина.

— Что потребуется тебе в пути?

— Пять-шесть длинных арканов из сыромятной, бычьей кожи, конунг. На случай, если кто-нибудь оступится.

— Завтра перед рассветом мы идем на охоту. — Рюрик встал. — Тебя разбудят.

— Дозволь спросить, конунг. Норман так же силен, как был силен когда-то?

— Норман очень силен, — со значением сказал Рюрик.

— Повели ему исполнять мои просьбы, конунг. Тогда мы добьемся того, ради чего идем.

Рюрик молча кивнул и вышел.

Шесть арканов из сыромятной кожи и сильный помощник. Ратимил мог быть доволен: теперь он знал, куда и как поведет Новгородского князя. Он поведет его на свою охоту.

Дни, проведенные с Нежданой и Сигурдом, не прошли для Ратимила даром. Он старательно избегал напрямую расспрашивать сына Трувора Белоголового, чтобы не подвергать сомнениям его душу: клятва есть клятва, кому бы она ни дана. Но окольными разговорами выведал многое и, в общем, определил направление. Сам княжич Игорь его совершенно не занимал, служа лишь приманкой, не более, но Ратимил потратил немало времени, бродя вокруг болот и трясин, пока не нашел путаной и трудной дороги до последнего, поросшего березами взгорка. За взгорком начиналась ровная унылая топь, не имеющая ни дна, ни опоры. Ступить на нее уже было невозможно, да он и не собирался идти дальше этого березового колка. Именно здесь должно было все кончиться, именно здесь должна была быть исполнена его великая клятва отмщения за гибель его вождя и спасителя. Перед ним, Трувором Белоголовым, он положил свой меч, и с Новгородским князем Рюриком его ничего не связывало. Ничего, кроме мести.

Ратимил долго водил Рюрика и его варягов по болотам, топям и трясинам. Не щадя себя, вытаскивал оступавшихся, проваливался сам, прося помощи. Не для того, чтобы устали, — чтобы поняли, кто здесь главнее всех. Кого надо слушаться, не размышляя, иначе пропадешь, кого надо спасать немедля, чтобы не пропали остальные. Он ни разу не воспользовался своей властью ради власти: он прибегал к ней только тогда, когда надо было кого-то выручать. И когда почувствовал, что урок усвоен прочно, вывел на прямой путь, в конце которого за небольшой, но обманчивой трясиной лежал поросший березами взгорок твердой земли. Последний для всех, но только он знал, что здесь наступит конец.

— Там отдохнем. Коней переправить будет нелегко.

— Оставим здесь, — раздраженно сказал Рюрик

— А как вывести княжича, мамку, нянек, конунг? Последнее болото полегче, но на руках ни младенца, ни женщин мы не вытащим.

Третий день шел муторный осенний дождь. Все промокли, устали, утратили цель, ради которой терпят муки, но выхода не было. Ратимил рассчитал верно, на сколько их хватит. Еще на одно болото.

— Норман, возьми арканы. Переправу надо готовить тщательно. Обманчива она. Отдыхай, конунг, я разбужу.

Он вел Нормана через последнюю трясину, старательно прокладывая аркан и пугая спутника бездонными провалами по обе стороны. Однажды он уже показал свое уменье вытаскивать лошадей из болота при помощи склоненных берез и привязанных к ним арканов, и Норман не удивился, когда, выбравшись на сушу, Ратимил сказал:

— Согнем две березы. Поднатужиться придется.

Он выбрал два росших друг против друга дерева с гибкими и сильными стволами. С огромным трудом они пригнули их упрямые вершины и прикрепили к корневищу третьей березы концы оттяжек. Ратимил привязал к каждой еще по одному аркану, свернул концы.

— Так-то оно вернее будет. Сразу двух коней выдернем, если оступятся.

Норман ничего не ответил. Он обессилел и от непривычных переходов по топям, и от борьбы с живыми стволами, которые неудержимо рвались вверх, натянув оттяжки, как две тетивы. В ушах стоял шум, он отупел от бесконечного шуршания дождя и от странного пугающего воя ветра, что не замолкал над болотами. Ратимил тоже устал без меры, но у него была цель. И последний шаг до этой цели. «Помешает, — как-то отрешенно подумал он о Нормане. — Убить? Он безвинен. Отослать?…»

— Слышишь? — Он потряс задремавшего Нормана за плечо. — Топь чавкает. Кони. Кони рядом, Норман! Очнись, обходят нас. Я послежу, а ты ступай за конунгом. Скажи ему, что где-то отряд слышно, пусть сюда идет. По аркану, что я проложил. А ты там останься. Гляди, чтоб кони наши не заржали.

Он хорошо умотал их болотами, даже соображать перестали. Норман послушно поднялся, побрел назад через топь, придерживаясь проложенного аркана, и Ратимил остался один.

Первым делом он укоротил наполовину те арканы, что были предназначены для вытаскивания коней, сделал две петли и уложил их на земле, присыпав опавшими листьями. Сюда должен был прийти Рюрик, сделать роковой шаг и вознестись. Но совсем не к блаженным кострам Вальхаллы.

Еще раз все тщательно проверив, Ратимил затаился за деревом, без звука вынул меч и замер. Его клятва требовала крови убийцы, но кровь эту должен был пролить не он, а сама природа. А против природы был бессилен даже могучий Один.

Вскоре он расслышал шаги и понял, что идут два человека. Это неприятно озадачило его: Рюрик мог оказаться вторым и шагать по топи за чьей-то спиной. Ратимил до рези в глазах всматривался, пытаясь сквозь пелену нудного дождя увидеть, кто, как и куда идет. И с трудом сдержал вздох: Рюрик шел первым. Он и здесь остался верным обычаям конунгов. За ним, отстав, плелся измученный Норман, но, отметив его, Ратимил больше не следил за ним. Он смотрел на ноги Рюрика да на петли арканов, которые были разложены на его пути.

Шаг. Еще шаг и… нога Рюрика вступила в петлю. Вторая… «Шагни. Шагни!..» — молил про себя Ратимил, уже занеся меч для удара.

— Да где же он?… — гневно крикнул Рюрик.

Это были его последние слова. Оглядываясь, он переступил, вторая его нога оказалась в петле, и Ратимил с силой опустил меч на корневище, перерубив обе оттяжки, натянутые до звона. Согнутые березы одновременно взметнулись к низкому осеннему небу, Рюрика с невероятной силой рвануло вверх сразу за обе ноги, на лету разрывая пополам.

— Я исполнил клятву, Трувор Белоголовый! Исполнил!..

Ратимил кричал, плакал от счастья и бесновался под березами, качающиеся стволы которых мотали половины тела едва ли не самого грозного из всех варяжских конунгов. Кровь разбрызгивало во все стороны, и Ратимил никогда в жизни не испытывал большего торжества. Кажется, он даже не заметил, как меч Нормана пронзил его сердце…

## Заключение

Норман вывел варягов из топей, и они донесли весть о страшной гибели Рюрика (столь же позорной для варягов, как и смерть на кресте для римлян) Вернхиру. Вернхир взял с них клятвы молчания и поведал о случившемся только Олегу. Истина была прочно скрыта, что, впрочем, не помешало самому конунгу рассказать о ней узкому кругу, и в первую очередь, естественно, Сигурду.

— Ты расскажешь об этом только сыну и внуку. И тайна должна умереть в твоем роду.

Затем Олег повелел Сигурду и Перемыслу немедленно доставить к нему княжича Игоря со всеми мамками, няньками, челядью и под крепкой охраной.

Менее чем через год после описанных в романе событий объединенные силы Олега приблизились к Киеву, не встретив никакого сопротивления. Враждебность киевлян к Аскольду возросла настолько, что тот не решился запереться в городе, опасаясь удара в спину, и вывел свою дружину, намереваясь встретить конунга русов, чтобы не дать ему высадиться на берег. К тому времени Зигбьерн уже обошел Киев с юга, а варяги Вернхира — с запада, отрезав все пути отступления. Олег стоял тогда в Любече, где и состоялся последний военный совет.

— Моим именем поклялся воевода Ставко, и я не стану брать Киев приступом, — заявил Олег. — Жду ваших дум, бояре и воеводы.

— Из Смоленска идет торговый караван, — сказал Донкард. — Замени купцов дружинниками и сплавься до города. Пока Аскольд поймет, у тебя хватит времени высадиться и завязать битву. Перемысл под твоим прикрытием тоже успеет высадиться, а Зигбьерн крепко нажмет с юга. И хорошо бы взять с собой княжича Игоря.

На том и порешили. Аскольд не задержал каравана, позволив ему причалить. Однако Олег, высадившись на берег, изменил первоначальный план и, назвавшись, вызвал Аскольда на поединок. Аскольд не мог отказаться, поскольку в случае отказа терял не только уважение дружины, но и власть конунга. Это была тяжелая битва, но в конце концов Олег одолел Аскольда. За поединком наблюдали жители Киева, высыпавшие из города, а когда Аскольд пал мертвым, Сигурд передал Олегу княжича Игоря. Олег поднял сына Рюрика, напомнил киевлянам об их клятве, и Киев заново подтвердил ее. А войдя в Киев, Олег произнес знаменитую фразу:

— Киев будет матерью городов русских!

В переводе на современный язык это означает, что он провозгласил Киев столицей всех подвластных русам земель.

Вскоре после взятия Киева и провозглашения его стольным городом состоялась свадьба Нежданы и Сигурда, которую почтил Олег в качестве посаженого отца невесты. Поначалу у них рождались девочки, и только третьим наконец-таки родился сын, которого обрадованный отец назвал варяжским именем Свенди согласно обещанию, данному когда-то Рюрику. Сын варяга и славянки стал куда более известным истории, нежели его родители, и сегодня вы найдете его в любой энциклопедии под именем Свенельда.

Знаменитый полководец, воевода князей Игоря и Святослава, фактический правитель Киевской Руси при регентстве овдовевшей княгини Ольги.

Олег взял в жены Берту, а с нею в приданое и всю землю русов. Берта родила ему дочь, получившую родовое имя Ольга, но умерла при родах, а Олег не имел права на повторную женитьбу согласно древним обычаям. Это ожесточило его характер, он находил утешение только в расширении и укреплении своей власти, хотя формально великим князем Киевской Руси считался Игорь. Олег упорно не подпускал его к делам, порою даже не ставя в известность о своих намерениях. Это вызывало обоюдные трения и недовольства, и знать Киева разделилась на две непримиримые партии, пока…

Но об этом — чуть позже. Неуемная деятельность быстро овдовевшего Олега, теперь тоже официально именуемого князем, в конце концов привела к нарушению клятвы, которую от его имени когда-то дал Ставко славянским князьям. Вскоре он примучил (так сказано в Летописи) древлян, завершил начатый еще Хальвардом переворот в Смоленске, заточив князя Воислава, заставил северян и радимичей платить дань ему, а не хазарам, от чего им, естественно, легче не стало. Это вызвало недовольство даже среди его самых верных помощников, и Ставко в личной беседе вынужден был просить Олега снять с него клятву на верность.

— Я многим обязан тебе и только поэтому прощаю твою дерзость, — сухо сказал Олег. — Поедешь наместником в Псков, я не желаю тебя больше видеть.

Однако вспомнить о своем наместнике Олегу вскоре пришлось. Сигурд продолжал верно исполнять данную Рюрику клятву, служа Игорю, но дружбы с Олегом не прекращал, поскольку они были связаны почти родственными узами. Но когда князь Олег отправился «отмстить неразумным хазарам», Сигурд не вернулся с Игоревой княжеской охоты. Не вернулся — и все, без объяснений, и Неждана в горе и страхе за детей пряталась с ними, как могла, пока не дождалась Олега. Выслушав ее сбивчивый рассказ, он коротко распорядился:

— Возьмешь детей и мою дочь Ольгу и немедленно с сильной охраной отъедешь в Псков под защиту наместника Ставко. Змееныш опробовал свое жало.

Игорь воистину убрал ненавистного ему наставника скорее для пробы, хотя всегда видел в Сигурде глаза и уши Олега. Поэтому и повелел объяснять всем убийство просто исчезновением в дебрях: задрал медведь, раненый вепрь, утонул в трясине или попал под нож вятичу — гадайте сами. Он ждал реакции Олега, но никакой видимой реакции не последовало. Князю Олегу Игорь был необходим потому, что у бывшего конунга русов не было и не могло быть наследника, но могли быть наследственные внуки, если бы ему удалось выдать Ольгу за единственного Рюриковича. А неправящему князю Игорю Олег был пока просто не по зубам: все дружины — в том числе и славянские — подчинялись только фактическому руководителю огромного государства. Их взаимная ненависть уравновешивалась жаждой власти — Игорю приходилось только ждать, а Олегу — только действовать, теряя надежных помощников, верных советчиков и преданных друзей, ибо действия требуют жертв, а выжидание — всего лишь терпения.

Был только один способ развязать этот узел: женитьба Игоря на Ольге. И как только это свершилось, как Олег, так и Игорь стали не просто не нужны друг другу, но и опасны друг для друга, и в этой ситуации Игорю удалось опередить Олега. По широко известной легенде, Олег умер от укусов змеи, но никаких ядовитых змей, кроме гадюк, не водится и не водилось в этом ареале, а князья, как известно, босиком не ходили. Какая же змея могла прокусить сафьяновый сапог и аксамитовые (из плотного узорчатого бархата) шаровары князя Олега? Да никакая, даже таинственная «гробовая», упомянутая в прекрасной балладе Пушкина. И от всей легенды остается только одно: яд. Олег был отравлен, и его гибель крепче всех иных уз связала внуков Сигурда и Олега. И как только эти внуки достаточно подросли, участь Игоря была решена.

Внук Сигурда Мстислав (Мстиша) Свенельдыч (кстати, Мстислав — достаточно красноречивое имя для не связанного клятвой внука), как известно, казнил князя Игоря той же лютой казнью, какую придумал для Рюрика Ратимил, дабы столь позорно казненный самой природой не грелся у костров благословенной Вальхаллы. За это жестокое убийство Мстиша Свенельдыч получил от современников прозвище Лют Свенельдыч, сохранившееся в истории и до наших дней. Однако известен он еще и тем, что сын его стал дядей и воспитателем знаменитого князя Владимира Красное Солнышко, при котором на Руси было введено христианство византийского толка. История и древние былины знают внука Свенельда, сына Люта Свенельдыча под именем могучего богатыря Добрыни Никитича.

Не писаная, а лишь отраженная в загадочных и путаных легендах предыстория Киевской Руси закончилась воссоединением двух враждующих владетельных родов и конечным торжеством Рюриковичей, последним по-настоящему властвующим потомком которых оказался самый жестокий из всех правителей Руси царь Иван Грозный. Но это — уже иная история.

А в лесах долго гремела слава славянского Робин Гуда — Соловья. Он пережил свою отважную и беспощадную красавицу жену, грабя богатых купцов и бояр и раздавая награбленное бедному люду. И память о нем, Урмене-Соловье, навеки осталась в древних песнях и былинах.

И Ставко оказался прав, утверждая, что не река поглощает море, а море — реку. Русская река, влившись в славянский океан, уже в третьем поколении окончательно в нем и растворилась. Придя в Киев, молодые русы-дружинники женились на славянках, и уже внуки их стали носить славянские имена, забыв родной язык. Просмотрите историю: уже сын Игоря, то есть внук Рюрика, знаменитый полководец средневековья, носил славянское имя Святослав, а внук Сигурда назван был Мстиславом, и уже при Владимире Святом Летопись отмечает единый язык и единый народ, не деля более население Киевской Руси на славян и русов. И от древнегерманского племени потомков росомонов осталось лишь имя: Русь, русские, Россия. И даже город Старая Руса давно уже пишется через два «с».

Впрочем, история склонна к воспоминаниям, и облик воинов-русов, описанный готскими и византийскими историками, возник на острове Хортица, что на Днепре, как отличительный знак свободного запорожского казака: бритая голова с нетронутым чубом-оселедцем на макушке. Именно так выглядел, по словам византийского хрониста X века Льва Диакона, сын Игоря Святослав, и такими изобразил Илья Репин запорожских казаков, весело сочиняющих письмо турецкому султану.

# Примечания

1

Ладожское озеро.

2

Клятва, присяга.

3

Морской завоевательный поход (отсюда — викинг).

4

Человек, попавший в долговую зависимость.

5

В Древней Руси княжеские дружинники, телохранители.

6

Длинный чуб, оставляемый на темени выбритой головы.

7

Дядя по матери.

8

На юг.

9

На север.

10

Выкуп (штраф) за убийство.

11

Должностное лицо; здесь — судья низшей инстанции.