# Ольга, королева руссов

Борис Львович Васильев

«Ольга, королева русов» — продолжение романа Бориса Васильева «Вещий Олег» Ольга, дочь Олега, вошла в историю как первая славянская княгиня, принявшая христианство Но путь ее к вере был отнюдь не легок, а судьба — воистину трагична.

В самом начале жизни — брак с нелюбимым. В зрелые годы — яркая и короткая, как вспышка, любовь, обреченная на разлуку И ненависть единственного сына, ради которого было принесено столько жертв

Исторические персонажи, знакомые нам по учебникам, в романе Бориса Васильева обретают плоть и кровь, говорят живыми голосами и решают вечные проблемы -так же, как решаем их мы и будут решать наши потомки

## ГЛАВА ПЕРВАЯ

1


Ольга никогда не видела своей матери. Великая княгиня Берта умерла с первым криком своего первого ребенка, и все прорицатели, волхвы и кудесники впоследствии сошлись во мнении, что в крохотной девочке отныне живут две души и бьются два сердца. Не совсем согласился с этим заключением только православный священник, которого, правда, на радение волхвов никто и не приглашал:

— В ребенке помыслом Божиим отныне две души. Две светлые души, которые вознесут ее на двух ангельских крылах. Но двух сердец в ней нету, ибо противно сие Божьим представлениям.

Великий Киевский князь Олег, конунг русов, пришедших в Киев восстановить справедливость и покарать захватчика Аскольда, не отпускал руки Берты и тогда, когда душа ее уже отлетела к вечно горящим кострам Вальхаллы. Уже омыли и перепеленали дочь, уже чья-то молодая грудь напоила ее молоком, а отец двумя ладонями все еще пытался согреть холодеющую руку своей любимой жены. Ему что-то говорили, его пытались отвлечь, но все усилия друзей были напрасны.

— Отец.

Никогда прежде никто подобным образом не обращался к конунгу русов и Великому князю Киевскому. Поэтому Олег, вздрогнув, сразу же поднял голову. Перед ним стояла его приемная дочь Неждана, по великой любви отданная замуж за Сигурда, приемного сына князя Рюрика. За нею замерли в почтительном поклоне лучшие его советники и друзья — старый Донкард и воевода Перемысл.

— Прости, конунг, что осмелилась назвать тебя так, но теперь ты знаешь, что значит для дочери отец.

— Ты — великий князь огромной страны русов, — тихо, с одышкой добавил Донкард. — Встань и правь.

— Встань и правь, — повторил немногословный Перемысл.

И, подумав, добавил:

— У тебя теперь две дочери.

— Она успела сказать… — Олег помолчал, прикоснулся губами к холодеющему лбу жены, отпустил ее руку и поднялся. — Она сказала последние слова.

И замолчал, крепко обняв и прижав к себе Нежда-ну. Бояре молчали тоже.

— Ольга — королева русов, — торжественно и тихо произнес Великий Киевский князь. — Она сказала так, Неждана: Ольга — королева русов. Я слышал, ясно слышал ее пророчество.

Олег был потрясен смертью юной супруги, и, как говаривали приближенные, только страх за жизнь дочери не позволил сломаться его великому духу. Девочка была окружена самыми крепкими и цветущими кормилицами-славянками, а великий князь прекратил все распри, войны и походы, чтобы не гневить богов. И впервые улыбнулся в то утро, когда его Ольга впервые ему улыбнулась.

Но это было потом, позже. После похорон, на которые так и не смог приехать отец Берты, конунг ру-зов с тем же родовым именем — Берт.

— У него подкосились ноги, — сказал прибывший вместо него первый боярин рузов Биркхард. — Будто их отсекли мечом.

— Сын и дочь, — Донкард грустно покачал седой головой. — Берсир и Берта. Две опоры его погибли внезапной смертью.

Неждана и Сигурд не отходили от князя Олега. Детей они оставили на челядь, и все внимание их было в тот день сосредоточено на осиротевшем конунге.

Пышные похороны Берты собрали множество народа, обитавшего ныне в огромной Киевской державе. Здесь были представители от многочисленных славянских племен, мери и веси, рузов и даже вечно враждующих с русами рогов. И все были немало удивлены, когда Великий князь Киевский Олег величественным мановением руки остановил массовое ритуальное заклание рабов:

— Отпустить на волю именем светлого духа Берты.

После поминальной тризны Олег сразу же ушел в свои покои, сославшись на усталость. Сигурд отправил Неждану домой, а сам пошел за конунгом. Он не хотел его беспокоить, но быть с ним рядом считал себя обязанным. Однако великий князь узнал, что он в соседних покоях, и велел позвать.

— Прости, мой конунг, что я без твоего дозволения… — начал было Сигурд.

— Тебя привело желание разделить не только мое горе, но и мою тревогу, Сигурд, — вздохнул Олег. — С такой тревогой не уснешь, потому что все равно просыпаешься с нею.

— Ты в тревоге за Ольгу, мой конунг? Но Неждана говорит, что девочка, слава Перуну, на редкость крепенькая, а кормилиц отбирала Альвена.

— Дети крепнут, а мы — стареем. И вместе с нами стареет наша власть. И эту постаревшую власть подхватит сын Рюрика. Просто потому, что больше некому ее подхватить.

— Прости, мой конунг, но Рюрик взял с меня клятву, — тихо сказал Сигурд.

— Я совершенно не знаю князя Игоря, — продолжал Олег, не обратив внимания на тихое напоминание Сигурда. — Что ты мне скажешь о нем, Сигурд? Каков он? От него, а это значит, от его нрава зависит будущее моей дочери.

— У него нет нрава, — подумав, сказал Сигурд. — А если и есть, то он его пока неплохо скрывает. Он живет по правилам, конунг, и очень строго придерживается их.

— Каковы же эти правила?

— Не заводить друзей. Не слушать советников. Не говорить о мыслях своих, намерениях и желаниях.

— Это говорит о неуверенности в себе, — заметил Олег. — Каким же он станет, когда получит власть, Сигурд? Я не доверяю людям без страстей. Что он любит?

— Отроков, мой конунг. Статных и пригожих. Особенно выделяет некоего Кисана.

— Может быть, ему приятно утверждать себя среди них, — задумчиво проговорил великий князь. — А чего не любит?

— В его окружении очень мало женщин. Не то чтобы он не любил их — он поглядывает в их сторону. Но — только поглядывает. Я попробовал подсунуть ему юную рабыню, а он избил ее и прогнал прочь.

— Это естественно в его возрасте.

— Он замыкается в присутствии женщин. И чем они моложе, тем больше он замыкается.

— Неужто он до сей поры — девственник? — недоверчиво усмехнулся Олег.

— Не думаю.

— Значит, первый опыт был неудачен. Это объясняет его поступок с рабыней, но все проходит, Сигурд. Все проходит… — Великий князь подавил вздох. — Если женщинами рождаются, то мужчинами становятся. Так не мешайте же ему стать мужчиной.

— Это, возможно, пройдет, — согласился Си-гурд. — Но может не пройти другое.

— Что именно?

— Он озирается, точно ожидает ножа в спину. Даже ночью, почему в его опочивальне всегда спит Кисан.

Великий князь помолчал.

— Я подберу для него отрока. Твоя задача сделать так, чтобы он приблизил к себе этого отрока. Да, и еще одно, Сигурд. Весьма важное. Ты помнишь клятву, которую дал Рюрику?

— Дословно, мой конунг.

— Тогда роди сына. Как можно скорее роди сына.


2


Утром следующего дня Олег уединился с Биркхар-дом и Донкардом. Двумя главными советниками двух осиротевших конунгов. И повелел не беспокоить без крайней нужды.

— Я остановил все походы и прекратил все войны, — сказал он. — Жду ваших мудрых мыслей, как мне поступать далее. У державы ныне один наследник — сын Рюрика князь Игорь.

— Готовить свою дочь Ольгу в жены Игорю, — вздохнул Биркхард. — Я не вижу иного выхода.

— Я бы сказал, что надо готовить Игоря в мужья Ольге. — Донкард позволил себе чуть усмехнуться. — И поступить согласно славянским обычаям, а не по обычаям русов. Славянам это понравится, а русы — поймут.

— Я что-то не улавливаю особой разницы в этих обычаях, — сказал Биркхард.

— Разница в том, почтенный друг наш, что русы отдают своих дочерей в пятнадцать лет, а славяне — по мере их созревания. То есть Ольгу можно будет выдать замуж лет в десять-двенадцать.

— И оставить ее без детства, — горько сказал Олег.

— Взамен это даст ей больше времени, чтобы осознать себя великой княгиней, понять Игоря, зачать от него, родить наследника, после чего можно и…

Донкард выразительно замолчал.

— И убрать Игоря? — закончил его мысль Олег.

Биркхард несогласно покачал головой и нахмурился. Олег молчал, и Донкард позволил себе продолжить:

— Иной ступени для того, чтобы занять Киевский Княжеский Стол, я не вижу.

— Не видишь, потому что ее нет, — проворчал Олег. — А если Ольга полюбит Игоря? Женщинам свойственно влюбляться в своего первого мужчину. А женская любовь к мужчине всегда сильнее ее любви к собственному отцу.

— Сильнее всего — любовь к власти, — осторожно заметил Донкард.

— Для женщины? — насмешливо улыбнулся Биркхард.

— Для принцессы, — внушительно уточнил Донкард. — Именно эту любовь и надо внушать Ольге с детства. Пусть ее почаще называют Ольгой — королевой русов.

— Мне нравится твоя мысль, боярин Донкард, — подумав, кивнул Олег. — Я поговорю об этом с Альве-ной. В конце концов, именно она сделала из меня конунга.

— Тут важно не перебрать с патокой, — заметил Биркхард.

Ольга росла среди взрослых, умудренных жизнью людей, которые с радостной готовностью ей подчинялись. Она с детства дышала ледяным воздухом вечно заснеженных вершин власти, недоступных обыкновенному человеку. Подобное дыхание способно было навеки испортить ребенка, но отец, как мог, исправлял приторный мед воспитания ложкой доброго дегтя, хотя стал навещать дочь не часто с той поры, как только она научилась ходить. Не потому, что безоглядно доверился многочисленным мамкам, нянькам и кормилицам (за которыми, кстати, строго приглядывала пожилая, но еще крепкая Альвена), а потому, что того требовал обычай русов. Да и дел в молодом государстве было предостаточно.

Этим великий князь объяснял себе и приближенным, почему стал непривычно резким, почему так редко и всегда вымученно улыбался, почему густые русые брови, казалось, навсегда сошлись на его переносье. Он постепенно все больше и больше переставал быть открытым, каким доселе привыкли его видеть, чувствовал это, хмурился еще больше и понимал, что прежнего полета душе уже не вернуть. Что если и не почернела она, то навсегда помутнела, как взбаламученный омут. И что эта поднятая со дна черная муть уже никогда не осядет в нем.

Гибель Берты унесла с собою светлую половину его самого. Он настолько ощутил эту утрату, что еще у смертного ложа, еще сжимая в своих ладонях ее холодеющую руку, дал себе клятву что никогда, никогда более ни одна женщина не войдет в его дом законной супругой. Не только в память своей любви, но и ради того, чтобы у его единственной дочери никогда не было мачехи. Никогда.

Если бы жена родила сына, он не давал бы никакой клятвы. Он вытерпел бы свалившиеся на него боль и тоску одиночества, пока не обрел бы силы преодолеть их. И тогда нашел бы новую жену — то ли из-за тоски по женскому теплу, то ли из соображений государственных, и Берта поняла бы его. И кто бы впоследствии ни родился от такого союза — мальчик или девочка, — этот ребенок все равно был бы только вторым. Но Берта как бы перелила себя в подаренную дочь, которая навсегда должна была остаться первой. Первой и единственной — навсегда. А от второго брака мог родиться мальчик… Нет, об этом не следует даже думать: он правильно сделал, дав торжественную клятву вдогон отлетающей душе своей единственной любви…

Мальчик — у Рюрика. И уже не мальчик — отроками командует. Значит, править Русью будут Рюриковичи, а не Ольговичи, и вся мечта его, все ходы и труды, все победы и поражения, удачи и неудачи, путы и заговоры — все напрасно. Киевский Великокняжеский Стол он, как теперь выяснилось, отвоевал для потомков Рюрика, а не для своих внуков и правнуков, потому что женщины не правят на Руси. Не водят дружин, не пируют с ними. Поднимая заздравные чаши, не разговаривают на равных с другими володетелями, не заключают договоров, не завоевывают новых земель, не умеют защищать свои, не способны по-звериному выжидать, сидя в засадах…

А почему бы женщинам не сидеть в засадах, поджидая неосторожного шага зверя? Обычай не велит? Обычай не велит, пока жив муж. Однако если муж умирает раньше жены — она вольна в своих деяниях. Но тогда — зачем ей сидеть в засаде? Засада нужна, пока жива дичь.

Ольге не видать Киевского Княжеского Стола, потому что она — женщина. Только как супруга, как великая княгиня она может быть рядом с этим Столом, рядом с властью — не для того, чтобы делить ее с правителем, а для того лишь, чтобы родить законного наследника. Нового Рюриковича. Всего лишь родить, а, исполнив этот долг, может и исчезнуть, когда он подрастет. Исчезнуть навсегда…

Олег заскрипел зубами от внезапно нахлынувшей волны страха за судьбу дочери… Нет, этого нельзя допустить, но кто, кто остановит Змееныша, коварного, как все Рюриковичи, кто?… Его сподвижники и он сам стареют на глазах, их прежнюю отвагу глушат ночами ноющие раны. Их время уходит с болью и мукой, и надо успеть, успеть упредить неминуемый удар Игоря. Успеть во что бы то ни стало!

Великий князь залпом выпил кубок вина, встал, прошелся, заглянул в маленькое оконце.

Тускло вставала заря.

Ольга должна быть радом с властью, в этом не может быть никаких сомнений, Донкард прав. Но только для того, чтобы подхватить ее, когда власть выпадет из великокняжеских рук И эта власть должна выпасть из рук сына Рюрика, как только Ольга родит ему сына. Наследника Великого Киевского княжения.

Олег днем и ночью думал только об этом, не доверяя мыслей своих даже самым близким друзьям. Впрочем, пора забыть это слово. Они были друзьями тогда, когда мечом и отвагой завоевывали княжество для сына Рюрика. Княжество завоевано, но княжить в нем стал Олег. Сначала из-за малолетства Игоря, а потом… С властью не расстаются «потом», власти добиваются, не щадя ни собственных сил, ни собственных подданных, ни собственной совести. А добившись, держат мечами и преданностью вчерашних друзей, ставших важными боярами, защитниками и советниками. Но никакой советник не может быть другом, когда ты стал великим князем. Особенно когда в совете его никто уже не нуждается. В этом смысле Игорь выработал в своей пустоте верные правила. Что там еще в этих правилах неправящего князя?

Первый закон власти — не заводи себе друзей.

Второй закон — не говори о своих мыслях никому. Когда придет срок, скажешь только одному-един-ственному — тому, кто будет претворять твои замыслы в жизнь.

Олег усмехнулся: именно так говорил Сигурд о его соправителе князе Игоре. Пока это не вызывает тревоги, но все же следует подумать о дочери в первую очередь.

Следует помнить и второй совет мудрого Донкар-да: девочек на Руси, согласно обычаю, выдают замуж по достижении ими зрелости, то есть в двенадцать— тринадцать лет. В этом возрасте девочки еще слишком любят болтать, и никаких тайн им доверять нельзя.

Значит, надо выждать. Надо присмотреться к тому, как молодые относятся друг к другу, понять эти отношения и только тогда решать, что и, главное, как говорить Ольге.

Мало того, эта молодая пара должна родить ребенка. И непременно — мальчика. Законного наследника своего отца.

Он расскажет своей дочери о ее единственном пути к Великому Киевскому Столу только после того, как она родит мальчика и станут ясными все условия этого откровения. Ни на один день раньше. И непременно после ее клятвы, что эта тайна навеки умрет в душе ее.

Но в этой шахматной игре, где не столько король должен быть побежден, сколько королева должна стать победительницей, без короля все же не обойтись. Олег до сей поры как-то не обращал на него особого внимания, вполне доверившись его первому боярину Сигурду Да и никто не обращал: все, решительно все нити власти были собраны в одной деснице. В деснице князя Олега. А в обеих руках сына Рюрика князя Игоря не было ничего. Ничего, кроме вязкой, обволакивающей пустоты.

Великий Киевский князь Олег как-то забыл учесть самый главный закон власти. Всегда первым заполнять пустоту. Если не своими силами, то хотя бы с помощью верных людей. Любая пустота обманчива: она — всего лишь не занятое тобою пространство.


3


Князь Игорь, в отличие от князя Олега, всегда болезненно ощущал пустоту вокруг себя. Сначала она его пугала, потом — угнетала, потом — раздражала, а затем раздражение уступило место терпению. И терпение это было злым: Игорь ждал своего часа, как зверь ждет в засаде своей добычи. Своего броска, в котором он не имеет права промахнуться.

— Сила — в умении выжидать, мой князь, — как всегда вкрадчивым полушепотом втолковывал ему его наперсник, единственный друг и советник Кисан.

Он был чуть старше князя, всю жизнь сопровождал Игоря, очень редко говорил первым, но всегда был готов к ответу на любой вопрос своего господина. Худенький, ловкий, отлично владеющий мечом, а еще лучше — ножом, он постоянно был где-то рядом, но где именно, определить было затруднительно. Кисан быстро освоил уменье возникать тогда, когда он вдруг требовался князю или когда Игорь попадал в затруднительное положение и, по мнению Кисана, нуждался в его помощи. Перевести неприятную тему разговора, что-то подсказать, отвлечь или принять на себя чужое раздражение.

И еще он обладал редкой способностью ничего не выражать своим взглядом. Всегда одинаково непроницаемым, даже если говорил с Игорем. Никакие чувства никогда не отражались в его бледно-голубых глазах.

В конце концов именно его осторожные намеки превратили физически ощутимую пустоту в ненависть. Мало заметную и почти неслышимую, как негромкие слова самого Кисана.

Так пустота внешняя сложила душу его, неторопливо, день за днем вкладывая в нее очередную горькую песчинку. Песчинки давили друг на друга, тяжесть их возрастала, и под гнетом этой тяжести песчинки превращались в гранит. Камень не очень стойкий, но очень мрачный, почему его так много на кладбищах и так мало в садах.

А пустоту внутреннюю он вскоре научился заполнять сам. С неутомимой помощью Кисана и пригожих, понятливых мальчиков, поскольку девочек юный князь безотчетно побаивался с детства, смущался в их присутствии, мучился от этого смущения, а потому и ненавидел его причину.

Вот уж кто неукоснительно соблюдал законы власти, столь своевременно подсказанные Сигурдом князю Олегу! Соблюдал, точно следуя букве и радуясь, что может применить закон, в котором сам конунг Олег не нуждался, всегда исходя не из правил, а только из сложившихся обстоятельств. Эти законы власти были постепенно, с детских лет внушены Игорю Кисаном, но так, что Игорь всегда гордо считал их собственным открытием. Сигурд сумел выявить их, подсказал великому князю, и они завертелись в голове Олега, когда он начал думать о будущем, в котором его не будет, а потому некому окажется соотнести эти законы с жизненными обстоятельствами. Олег был убежден, что Игорь станет упрямо руководствоваться правилами, не умея или не желая управлять. Он все время подспудно думал о своем преемнике, почему и оценил эти законы в простом, детском, удобном для ребенка изложении Когда Ольга подрастет, она должна будет запомнить каждое слово, чтобы вовремя воспользоваться противоядием.

Такое противоядие существовало в лице Сигурда, сына Трувора Белоголового и воспитанника самого Рюрика. Когда-то Рюрик взял с Сигурда жестокую клятву по-собачьи служить его сыну Игорю. Охранять, помогать, предостерегать, защищать и умереть ради Игоря и его детей. Детей, но не внуков: Олег знал эту клятву наизусть и не переставал удивляться, как же предусмотрительный и весьма недоверчивый Рюрик не вспомнил о внуках Игоря, принимая суровую даже для варягов клятву Сигурда Но — он не озаботился о них, и это в известной мере развязывало руки следующему поколению соперников и тайных врагов всего Рюрикова рода.

По крайней мере одна мечта Олега сбылась— Не-ждана и Сигурд полюбили друг друга, сыграли добрую свадьбу и родили уже двух девочек. Но будет, будет у них наследник, будет, в этом Олег не сомневался, потому что этот наследник в мечтах представлялся ему великим залогом справедливости. И справедливость эта в конце концов обязана была восторжествовать, ибо кровь, пролитая Рюриком, вопиет о возмездии.

Князь Игорь, обидно ограниченный в правах и возможностях, окруженный пустотой со всех сторон, об этих надеждах Олега знать не мог, но чувствовал, как чувствует зверь, что его поджидает опасность, неизвестно, правда, за каким именно поворотом, а потому предпочитал жить прямолинейно, никуда не сворачивая. Быстро и точно исполнял повеления великого князя Олега, молча присутствовал на советах Княжеской Думы (если, конечно, к нему своевременно приезжал гонец с повелением присутствовать), а в особенности любил собирать недоимки со второстепенных славянских поселений. Но если никуда не звали и ничего не приказывали, сидел сиднем в отведенной ему усадьбе, окруженный любезными ему отроками. А вот женщин — в особенности молодых — в усадьбе почти не было.

Зато был Кисан. Надежда и опора.

Сигурд редко бывал в усадьбе своего подопечного. Каким-то образом Игорь сумел создать такую обстановку, что его первый боярин предпочитал появляться в усадьбе по возможности нечасто и задерживался ненадолго.

— С души воротит? — спросил Олег.

— Отроки слишком наглые.

— Укороти.

В то время Игорь еще не полностью растратил запас детского восхищения перед знаменитым воином и воспитанником собственного отца, но Сигурд вопреки совету Олега не стал «укорачивать» его отроков именно потому, что чувствовал: этого запаса хватит ненадолго. Вместо строгого разговора с внушением он уговорил Игоря поехать на охоту. Тот немного поупрямился и согласился, и они поехали вдвоем, каждый со своей свитой. И если сопровождение Сигурда азартно помогало своему господину загонять и преследовать добычу, то отроки князя Игоря только путались под ногами. Вот тут-то и свершилось главное: Игорь пристрастился к охоте, а в помощники отныне отбирал не по пригожести, а по охотничьей страсти.

Игорь никогда не видел Ольги. Когда приглашал навестить ее Сигурд, он угрюмо отказывался, когда приглашал Олег — сказывался больным.

А время шло. Воинственные русы не могли долго сидеть без привычных грабежей, дружина начала ворчать, и Олег, разгневанный упрямством кривичей, постоянно задерживающих дани, повелел наказать своенравных. Сложись подобное ранее, до тяжких Олеговых дум, он бы, по всей вероятности, просто поехал в Смоленск сам, поговорил бы с хорошо знакомым ему безвольным князем Воиславом, пляшущим под боярскую дудку, и дело бы уладилось само собой. Но часто ставшее навещать его дурное настроение оказалось плохим советником: мало того, что он послал примучить кривичей самого не-рассуждающего исполнителя — своего друга детства воеводу Зигбьерна, он еще сказал в крайнем раздражении.

— Чтоб им впредь неповадно было!

Старательный Зигбьерн не только в пух и прах разнес дружину князя Воислава — он привез его в оковах в Киев на суд самого Великого Киевского князя.

— Я соберу дань, — бормотал донельзя перепуганный таким оборотом дела князь Воислав. — Дай мне две недели, великий князь1…

— Хватит!… — рявкнул Олег, с утра бывший не в духе — Ты неспособен управлять собственным народом, князь Воислав, и я отменяю твою власть в Смоленске. Это слишком важная перевалочная пристань, от нее зависит вся торговля по Великому пути.

— А что же будет со мной?…

— Живи в своих поместьях, но в городе не смей более появляться без моего дозволения, если не хочешь угодить в заточение. Отныне править городом Смоленском будет мой наместник.

Так один из самых заметных славянских князей, наследственный вождь могучего племени кривичей, всегда помогавший русам во всех их предприятиях, старательно соблюдавший все договоренности о ремонте судов после волоков князь Воислав решением Великого Киевского князя был лишен племенной власти И славянские князья затаились, понимая, что это — только начало прямого захвата не только их земель, но и их власти.

Князь Воислав безропотно последовал в ссылку, а через три дня после его отплытия из Киева к Олегу примчался встревоженный воевода Ставко, бывший дружинник конунга Олега, сумевший благодаря собственной отваге, решительности и распорядительности стать воеводой русов.

— Прошу тебя, мой конунг, сними опалу с князя Воислава. Он всегда помогал нам, он верный друг, его не в чем упрекнуть. Славянские вожди очень обеспокоены твоим решением, вече шумят…

— Замолчи, воевода!

— Не могу, мой конунг, уж не гневайся. Я — славянин, нас много, и если завтра…

— Ты дал мне клятву, Ставко. С каких это пор славяне начали забывать свои клятвы военным вождям?

Ставко молча отстегнул меч, положил его перед собою и встал на колено.

— Прошу о милости, мой конунг. Сними с меня эту клятву.

— Ты должен изложить причину.

— Я уже изложил ее. Она проста: я родился славянином и умру славянином.

Олег долго молчал, ожидая, когда уляжется яростный приступ гнева. Слишком многим он был обязан своему лучшему дружиннику, а своих долгов конунг русов не забывал никогда.

— Я слишком многим обязан тебе и только поэтому прощаю твою дерзость, — наконец сухо сказал он. — И не вижу причин отменять твою добровольную клятву Поедешь наместником в Псков, я больше не желаю тебя видеть.

Ставко уехал в Псков, дружинники великого князя продолжали ворчать, и Зигбьерн предложил поход на хазар. Из-за их постоянных набегов левобережные славянские племена по-прежнему вынуждены были платить им дань, правда, весьма необременительную. А такой поход не просто освобождал их от этой дани, но и в известной мере сглаживал последствия отстранения князя Воислава от должности правителя Смоленска.

И Олег волей-неволей согласился с доводами Ставко. Однако этот разговор не только не развеял его сомнений относительно славянских племен, но, наоборот, насторожил. Славянские вожди постоянно призывали свои племена к неподчинению, а то и к открытой борьбе с захватчиками-русами. Жрецы и кудесники убеждали в святости этой, угодной богам, борьбы, и Олег понимал, что стоит славянам объединиться, как их огромная армия, вооруженная топорами да рогатинами, погонит вон одетые в добрую броню, но, увы, немногочисленные дружины русов. В этом он видел угрозу для всего народа русов, загнанного некогда в болота Приильменья и наконец-то получившего небывалую возможность жить в прекрасных землях Киева.

Однако Олег отлично понимал, что без преданного славянского окружения ему не удержать власти. И стал смело выдвигать отважных славянских дружинников на командные посты в дружинах, щедро жалуя им боярство.


4


Дружины готовились к походу, за их подготовку отвечали Зигбьерн и Перемысл, а князь Олег занимался только делами внутренними, стремясь оставить их ясными и не требующими немедленных решений. Трудов было много, он никого не принимал, приказав отказывать практически всем. Запрет касался даже старых друзей-русов, но, когда доложили, что свидания с великим князем просит Сигурд, Олег нехотя буркнул:

— Пусть входит.

Вошел муж его воспитанницы, поклонился и остался у порога, ожидая повелений конунга.

— Что-нибудь случилось, боярин?

— Слава богам, нет, но Неждана и я ждем тебя в удобное для тебя время, конунг.

— У меня нет времени. Растолкуй это Неждане.

— Нет времени, чтобы выпить кубок добрых пожеланий? — улыбнулся Сигурд.

Олег впервые оторвался от свитков

— Говори прямо. А то не приду.

— Есть известия, которые может сообщить только женщина.

Лицо Сигурда сияло от счастья. Олег улыбнулся:

— Значит, вас надо поздравить?

— Я ничего не сказал, мой конунг, я ничего не сказал!

Этим же вечером великий князь нашел время навестить свою воспитанницу.

— Я угадал, Неждана?

— Ты угадал, конунг, — чуть зарумянившись, призналась она. — Надеюсь, что боги на сей раз будут к нам благосклонны

— Сигурд, вели стражникам внести подарки! Пировали, поднимая кубки за будущего сына.

Олег был счастлив, как давно уж не был. Со дня смерти Берты.

— Как ты назовешь сына, Сигурд?

— Свенди Я обещал Рюрику назвать его этим именем

— Поднимем кубки во здравие Свенди! Он будет великим вождем и прославит ваши имена!

Таким веселым и счастливым Неждана и Сигурд давно не видели своего конунга. Он шутил и первым смеялся своим шуткам, поднимал кубки с фряжским вином, но, прощаясь, тихо сказал провожавшему его Сигурду.

— Приглядывай за Игорем. Тебе приведут отрока, о котором я говорил

Приглядывать в данном случае означало бывать в усадьбе князя Игоря чаще обычного и интересоваться его делами тоже чаще обычного. Сигурду вскоре доставили пригожего и очень серьезного парнишку, которого ему удалось показать Игорю к месту и как бы случайно. Князю парнишка сразу же понравился, и он повелел принять его младшим дружинником

Отправив дружину Перемысла, дяди Нежданы, прикрывать левобережные славянские земли, Олег с дружиной Зигбьерна пошел к границам самой Хаза-рии через Дикое Поле. Крупных стычек с отрядами приграничной стражи не было, хазары словно расступались перед киевскими дружинами, и Олега этот отход хазарских сил к своим границам без сопротивления уже начал беспокоить.

— Вышли вперед усиленные дозоры, — сказал он Зигбьерну.

Зигбьерн и сам понимал необходимость подобного решения, разослал дозоры не только вперед, но и по сторонам, и вскоре головной дозор доложил о мощных хазарских силах, ожидающих на удобном для сражения поле. Олег вместе с Зигбьерном и под-воеводами выехал вперед, лично осмотрел как хазарские войска, так и место, выбранное ими для решительного сражения, после чего сказал Зигбьерну наедине-.

— Они готовятся не для боя, воевода. Они готовятся для показа своих сил.

— Мне тоже так показалось, конунг. У нас прикрыта как левая, так и правая рука.

Олег подумал, привычно пошагав по шатру Сказал:

— Отбери двоих бояр поразумнее, попробуем вступить в переговоры.

— На чем бояре должны стоять?

— Если хазары отменят свою дань, наложенную на левобережных славян, мы уйдем без боя.

Хазары, как и предполагал Олег, без споров приняли предложенные условия, потому что племена левобережных славян все равно уже не платили дань с того времени, как русы овладели Киевом. Хазарский Каганат ничего не терял, а чтобы воины гибли попусту, не хотел. Единственным условием было подписание договора с Великим Киевским князем. Олег согласился, и для подписания договора к нему прибыло хазарское посольство.

— Знает ли великий воин киевлян, какие народы живут за рассветной границей наших земель? — спросил Олега старший представитель хазар, подписавший с ним вместе договор, на торжественном обеде, данном Киевским князем по случаю этого события. — Там множество племен, кочующих в поисках пастбищ для скота и добычи для себя. Они быстры и беспощадны, как волки, они сжигают поселения, грабят жителей, а молодых угоняют в рабство. Пока мы стоим, наши мечи и стрелы сдерживают их натиск, но я мечтаю о мире меж Киевом и Итилем, дабы у Хазарского Каганата всегда хватало сил, чтобы не допустить хищников в причерноморские степи.

— Отныне ваш враг — это и наш враг, — дипломатично поддержал разговор Олег.

— Наш вечный враг — Византия. Если бы ваша могучая держава показала ей силу свою, мы забыли бы о своих данях с левобережных славянских племен.

— Мне нравится твоя мысль, боярин…

Было много речей и бесед, но Великому Киевскому князю яснее всех запомнились слова о том, что Хазария самим положением своим сдерживает натиск степняков. Он вспоминал об этом на возвратном пути в Киев в беседе с Зигбьерном.

— Тот хазарский вельможа прав: нам следует обратить свое внимание в сторону Царьграда и весьма осторожно воевать с Хазарией. И ни в коем случае не доводить войны до полного разгрома самого государства, оно — щит меж нами и Диким Востоком. Напомни мне, Зигбьерн, чтобы я объяснил Сигурду эту особенность нашего волжского соседа. И не распускай дружинников на отдых после похода. Так легче и быстрее удастся нам достичь границ Византии.

Но случилось так, что разъяснять геополитические задачи Киевского государства на востоке оказалось некому. Последний разговор конунга Олега с мужем его воспитанницы Сигурдом так и остался последним их свиданием в мире сем…


5


Для Сигурда было сущим наказанием, когда ему по настоятельной просьбе конунга приходилось посещать усадьбу князя Игоря. Князь уже ни во что его не ставил, не замечал, не обращался, забывал приглашать к трапезе и даже на его глазах устраивал весьма двусмысленные шутливые свалки со своими пригожими отроками. Однако нужный парнишка был у Игоря на виду (а Кисан, наоборот, на глаза Сигурду старался не показываться), получал частные повеления, старательно выполнял их и столь же старательно докладывал о них Сигурду. Здесь все было под наблюдением, в отроке, рекомендованном Олегом, Си-гурд не сомневался, а потому и резко сократил очень неприятные для него посещения слишком уж перенасыщенной пригожими отроками усадьбы неправящего князя.

Он с удовольствием занимался домашними делами. Поместья, кои в качестве свадебного подарка Великий Киевский князь пожаловал ему и Неж-дане, требовали хозяйского глаза, да и Неждана третью беременность переносила куда труднее прежних.

— Крупного мальчика носит, — улыбалась Альве-на, часто посещавшая их с докладами о здоровье маленькой Ольги.

Но однажды Сигурду пришлось отложить приятную поездку по своим поместьям. Дворня доложила о посетителе. Он ожидал этого посетителя — давно не был в усадьбе князя Игоря, давно,не слышал тихих новостей от парнишки, а потому повелел тотчас же принять.

— Князь повелел мне навестить лавку хазарянина на Подоле. А хазарянин дал склянку, но предупредил, чтобы обращались с нею осторожно. В ней, как он сказал, очень сильный яд.

— Ты правильно поступил, и я доложу конунгу о твоем усердии, — похвалил парня Сигурд, разглядывая византийскую, темного стекла склянку. — За тобою никто не следил?

— Нет, великий боярин.

— Ступай прямо к князю Игорю.

— Дозволь еще сказать, великий боярин. Князь Игорь не отрывает глаз от уст ближайшего думца его Кисана. И говорит то, что скажет Кисан.

Отрок ушел, а Сигурд, подумав, повелел седлать коней для себя и небольшой стражи, без которой по просьбе Нежданы не рисковал появляться вне киевских стен. Путь их лежал через Подол, где Сигурд и приказал страже остановиться. Спешился и кружным путем вышел к лавке хазарянина, которого знал, поскольку тот торговал различными снадобьями и травами. Сигурд всегда платил весьма щедро, а потому мог смело рассчитывать на откровенность.

— Это очень сильный яд, — сказал хазарянин, когда Сигурд объяснил ему причину своего посещения. — По признакам похож на змеиный, но действует очень быстро.

— А можно ли распознать, что жертве отравления давали именно этот яд?

— Это очень просто, — усмехнулся хазарянин. — На щеках у отравленного выступают красные пятна.

Сигурд поблагодарил знающего продавца, купил для отвода глаз настой от дурноты и вернулся к ожидавшим его спутникам.

Он хорошо провел день, хотя его неотступно терзала мысль, зачем князю Игорю вдруг понадобился столь похожий на змеиный, но куда быстрее действующий яд. Размышления ни к чему ясному его не привели, и потому он на следующее утро выехал на Иго-реву усадьбу.

— Ты — ясновидящий, боярин Сигурд? — весело спросил князь. — Я как раз собирался за тобою послать.

Сердце Сигурда не по-доброму защемило, но он заставил себя улыбнуться:

— Так что же я мог почувствовать, князь Игорь?

— Так ведь отрок, которого ты мне привел, утром сегодняшним пред богами предстал.

— Как?!

Сигурд разыграл сильное недоумение, хотя и предполагал что-то подобное. Возможно, за отроком следили, возможно, он сам проговорился — князь был большим мастером расспрашивать…

— Похоже, его отравили. Погляди, если хочешь, в сарай его челядь оттащила.

Сигурд прошел в сарай. На щеках мертвого юноши пламенел странный румянец…

— Как это случилось? — спросил он великого князя, вернувшись в палаты.

— Я не обязан тебе отчетом, боярин Сигурд, — заносчиво ответил Игорь.

— Обязан, — жестко подчеркнул Сигурд. — Я дал клятву опекать тебя до твоего совершеннолетия, ты знаешь наши обычаи.

— Не в наших обычаях смотреть, что там пробует челядь из своих склянок.

— Но в обычаях опекунов смотреть, для чего покупает столь сильный яд его подопечный, князь. Тебе посоветовал приобрести его Кисан?

— Так вот зачем к тебе заходил тот любознательный парнишка, — криво усмехнулся князь.

— С какой целью ты повелел принести яд?

— Чтобы иметь возможность избавиться от чересчур любопытных, — резко сказал Игорь. — Я не задерживаю тебя более, боярин.

— Ты вынуждаешь меня обратиться за помощью к великому князю, — столь же резко отозвался Си-гурд— — А на его вопрос тебе придется ответить. Ты помнишь наши обычаи — второй вопрос задает уже палач.

Сигурд возвращался расстроенным и даже встревоженным. За отроком в самом деле следили и убрали сразу же, когда донесли князю, что он заходил к Сигурду посте посещения лавки хазарянина. Но не это расстраивало его сейчас, не прошедшее — будущее. Он поссорился с Игорем, не забывающим о ссорах, как не забывал о них и его отец. Это было куда опаснее гибели несчастного юноши, и Сигурд решил во что бы то ни стало переговорить с князем в более миролюбивом тоне.

— Ты чем-то обеспокоен, муж мой? — ласково спросила Неждана.

— Погиб парнишка, которого я привел к Игорю, — вздохнул Сигурд.

— Как погиб?

— Отравлен. Странный яд, действует очень быстро. И знаешь, что любопытно? У мертвого — румянец на щеках.

Вероятно, Игорь тоже ощущал некоторое неудобство от размолвки меж ними, потому что на следующее утро от него прибыл гонец с приглашением принять участие в охоте. Сигурд очень обрадовался такому мирному, как ему показалось, разрешению неприятного столкновения и к назначенному часу прибыл на усадьбу князя Игоря.

— Я спалл и не проводила его, — горько сокрушалась потом Неждана. — Но кто же мог знать, кто?…

Кто мог знать, что к вечеру к ней приедет сам князь Игорь во главе всей своей охоты? Приедет, спрыгнет с седла и горестно поведает, что ее муж, а его опекун и старший боярин пропал на охоте. Пропал — и все. Игорь не смог или не пожелал ответить ни на один из ее вопросов.

Неждана была приемной дочерью конунга русов, считала князя Олега отцом, вышла по горячей любви за одного из лучших воинов, а потому не проронила ни слезинки и не потеряла головы от горя. Еще не успела осесть пыль за копытами коня князя Игоря, как она распорядилась тотчас же, без малейшего промедления взять челядь и ценности и перебраться в княжескую загородную усадьбу, где под надежной охраной жили маленькая Ольга, пожилая Альвена и множество мамок, нянек и кормилиц.

То ли от внезапной трагедии, то ли от хлопот с переездом в великокняжескую усадьбу Неждана родила чуть раньше срока. Но родила — мальчика, о котором ее приемный отец мечтал больше, чем они с пропавшим без вести Сигурдом. Игорь прислал, на рождение подарки, но сам с поздравлениями не приехал. И Киев замер, расколотый на два лагеря, ощетиненно сидящих каждый на своей усадьбе.

Вскоре вернулся Олег из Хазарского похода. Молча выслушал Неждану, еле сдерживающую рыдания, тихо порадовался новорожденному и тут же вызвал Перемысла. Весьма постаревшего, но еще не утратившего ясности в голове.

— Вместе с дружиной отвезешь мою дочь, нянек, кормилиц, Альвену и Неждану с детьми и челядью в Псков. Скажешь Ставко, что я полностью полагаюсь на него.

В псковском наместнике Ставко великий князь был уверен. Он не принял его прошения о снятии с него клятвы, а славяне — это знали все соседствующие племена — никогда не нарушали клятв. И он был спокоен и за собственную дочь, и за Неждану, и за ее наконец-то родившегося сына, на которого возлагал большие надежды.

Олег с великой честью вернулся из похода на Византию. В знак своей победы он прибил щит к вратам Царьграда, тем самым утвердив не столько политические, сколько экономические права Киевской Руси. Знаменитый водный путь из варяг в греки только после этого похода стал воистину золотой жилой для молодого государства, на которой оно выросло, усилилось и окрепло.

А время шло. Дочь Ольга росла под защитой наместника Пскова воеводы Ставко, руки у князя Олега были развязаны, и если бы покойная Берта родила мальчика, он бы давно нашел способ, как покончить с князем Игорем. Но Берта родила дочь, а он дал клятву. И осталась единственная возможность приблизить дочь к заветному Киевскому Столу: выдать ее замуж за законного наследника этого Стола.

Когда ей исполнилось десять лет, Олег впервые привез с собою в Псков князя Игоря, чтобы их познакомить. Впрочем, какое может быть знакомство между молодым мужчиной и десятилетней девочкой? Этот брак не подразумевал любви…

— Великий князь настаивает, чтобы я взял в жены его дочь Ольгу, — пожаловался Игорь своему наперснику после посещения псковской усадьбы воеводы Ставко.

— Женись, — посоветовал Кисан.

— Зачем? Чтобы связать себя родством?

— Наоборот. Чтобы развязать руки.

Через полтора года была сыграна пышная свадьба: Рюриковичи роднились с Ольговичами, получая в наследство Великокняжеский Киевский Стол. Пировали три дня с питьем и весельем, ряжеными и скоморохами, с заздравными речами, пожеланиями, шумом и ристалищем на площади под княжеским балконом.

И все же странной выглядела эта свадьба. Великому князю Олегу было невесело, а Игорь вообще, казалось, не умел быть веселым…

По обычаю первую брачную ночь молодые должны были провести в специальном шатре, разбитом подальше от семейных домов. В этом ритуальном шатре никого, кроме них, не было, и даже охрана находилась поодаль.

— Сейчас крикнет, — сказал старший из дружинников, расположившихся у бездымного костерка. — Последний девичий крик — как крик петуха: новый день рождает.

И вскоре впрямь донесся до них последний девичий крик. Только не было в нем счастья и радости. В нем была боль и ненависть.

Князь Олег воевал с дальними соседями и приму-чивал непокорные славянские племена, стараясь создать прочное государство, поскольку в способности Игоря не верил. Он создавал это государство для дочери и — главное — для внуков. Но все откладывал свой, продуманный до мелочей, главный разговор с Ольгой, считая, что она еще недостаточно созрела для столь важных решений.

Теперь он отправлялся в походы со спокойной душой. Он был убежден, что, пока Ольга не родит наследника, она — в безопасности. Опасность может возникнуть тогда, когда этот наследник появится на свет и настолько окрепнет, что можно будет уже не опасаться за его здоровье. Опасаться надо будет за жизнь Ольги, но до этого времени Олег рассчитывал все ей растолковать. Тем более что, судя по донесениям челяди, свидания супругов были весьма редкими, а отношения — весьма напряженными.

Однако время шло, а Ольга так и не заикалась о своей беременности. Князю Игорю было уже достаточно лет, и великий князь, тревожась все больше, решил вызвать его на откровенный мужской разговор. Он готовился к нему, продумывал, каким образом проще всего подойти к главному, столь деликатному вопросу, чтобы не обидеть не в меру обидчивого Рюриковича, но, как только они встретились с глазу на глаз, все заготовленные подходы сразу же вылетели из великокняжеской головы.

— Ты думаешь, что ты — вечен?

— Вечны только костры Вальхаллы. — Игорь криво усмехнулся. — Я не понял твоего вопроса, великий князь.

— Ольга, я, вся Киевская Русь ждут наследника. Все ждут, кроме тебя. Как ты объяснишь наши ожидания?

— Может быть, проще спросить у моей супруги?

— Ольге не нужно доказывать, что она — женщина. Но тебе, сын Рюрика, придется это доказать. И как можно скорее.

— Я понимаю твои тревоги, великий князь, но не понимаю, при чем здесь мой отец.

— А при том, что он непомерно увлекался зельем берсерков, когда зачинал тебя. А бабы на острове перенянчили тебя, князь Игорь!… Я знаю о твоих увлечениях, это, конечно, твое дело, но если в течение года Ольга не сообщит мне, что носит в себе твоего ребенка, я приму свои меры.

Игорь невозмутимо пожал плечами:

— Кажется, только христиане верят в чудо непорочного зачатия, великий князь.

Олег глубоко вздохнул, чтобы унять волну все возрастающего гнева. Игорь держался, как способен держаться человек, чувствующий опору за своей спиной. «Я найду эту опору, — подумал конунг. — Я займусь этим, когда ворочусь из похода…» И сказал, глядя Игорю в глаза:

— Я соберу Княжескую Думу, как только вернусь в Киев. И спрошу думцев: способен ли князь Игорь родить наследника? А коли большинство бояр и воевод решат, что ты ни на что не способен, то ваш брак будет считаться недействительным, Ольга — свободной, а ты…

Олег внезапно замолчал, пожалев, что начал этот разговор до выяснения, кто именно стоит за Игоре-вой спиной. Кто из бояр переметнулся в его стан вместе со своими дружинами. Это — немалая сила, это — могучая опора в борьбе Игоря за Великокняжеский Стол. И заставил себя улыбнуться.

— Подумай, князь, я пекусь о твоем благополучном правлении, не более того. А сейчас мы поднимем кубки согласия, а разговор продолжим, когда я вернусь из похода.

— Прими мою глубокую благодарность, великий князь, за твое беспокойство о нашем будущем. Я обещаю хорошо подумать над твоими словами.

В знак почтения Игорь впервые вызвался проводить в поход великого князя и его дружину на целое поприще с небольшой личной охраной. Однако выезд этот омрачился происшествием, которое конунг, как и все прочие конунги, счел дурным предзнаменованием: его любимый конь захромал на выезде из Киева, неподалеку от кургана, под которым покоилась Берта. Олег всегда навещал это место, когда отправлялся в поход и когда возвращался. И ныне не пожелал изменить сложившемуся обычаю, а спешился и повел захромавшего коня в поводу. Князь Игорь в знак почтения спешился тоже, и весь путь до кургана они провели в доброй беседе.

— Дурная примета, великий князь. Отложи поход хотя бы на три дня, пока конь не перестанет хромать.

Надо было либо совершенно не знать Олега, либо знать его очень хорошо. Игорь знал очень хорошо: конунг не терпел напоминаний о собственной вере в предзнаменования.

— Дружинники не любят возвращений. Это — еще более дурная примета.

— Ты привык к своему коню, великий князь. Тебе будет неуютно в бою.

— Запасной тоже ломит грудью врага, я приучал его к турнирам и сражениям. Вели держать моего коня на этом пастбище, пока я не вернусь. К тому времени, надеюсь, у него пройдут все боли в сухожилии.

— Я принял твой отеческий совет и три дня после нашей последней встречи ночую у своей супруги, — сказал на прощанье князь Игорь. — Надеюсь, боги помогут и мне и ей исполнить свой долг.

— И я на это надеюсь, — с облегчением сказал Великий Киевский князь и обнял Игоря. — Приглядывай за вятичами и никогда им не доверяй.

— Я буду встречать тебя, великий князь, на этом священном месте верхом на твоем любимом коне.

На том они и расстались.

Поход на юг был очень удачным. Разгромили пограничные заслоны уличей, не потеряв ни одного дружинника, захватили более сотни пленных, которых тут же весьма выгодно продали византийским работорговцам, чтобы не кормить их на обратном пути, взяли богатую дань с побежденных. Задуманное дело было исполнено, и князь Олег уже считал, что растянутое сухожилие его боевого коня — добрая примета.

Игорь со своими отроками ждал его там, где они и договорились встретиться — у кургана, насыпанного над останками Берты. Олег всегда приходил сюда с небольшой стражей, чтобы не беспокоить дух своей жены, да и стража эта, как и отроки Игоря, никогда не пересекала определенной черты, за которую могли переступать только родственники и близкие покойной. Олег приблизился к кургану, удивленно осмотрелся с седла и спросил:

— А где же мой конь? Я не вижу его, князь.

— Прости, великий князь, твой боевой конь переселился на лучшие пастбища. Удачен ли твой поход?

— Боги были к нам благосклонны.

— Кубок прибытия Великому Киевскому князю!

Пригожий отрок поднес Олегу и Игорю одинаковые кубки, наполненные любимым Олегом фряжским вином.

— С прибытием, великий князь!

Князья дружно осушили кубки до дна и бросили наземь, их тут же быстро подобрал ловкий отрок.

— Как моя до…

Великий Киевский князь Олег, прозванный Вещим, так и не закончил последней в своей жизни фразы. Он вдруг зашатался, схватился за горло и, захрипев, рухнул на шею коня.

— Его укусила змея! — закричал Игорь. — Кто-то подбросил великому князю змею! Покарать изменников!…

Готовая к этому кличу охрана Игоря, к тому времени уже окружившая стражников Олега, тут же выхватила мечи, и дело было закончено в считанные мгновения. Трупы охранников были сброшены с седел, и только кровь струилась по лошадиным гривам…

— Доставить тело великого князя в Киев, — спокойно распорядился Игорь. — А этих оставить здесь как нашу искупительную жертву.

По прибытии в стольный град Киев Игорь в первую очередь явился в Княжескую Думу, где с глубоким прискорбием сообщил дежурным боярам о том, что Великий Киевский князь Олег умер от укуса змеи. Бояре восприняли известие с ужасом, но без сомнений и вопросов. Только самый молодой из них — Хильберт, сын воеводы Зигбьерна, ближайшего друга конунга Олега — сказал с вызывающей твердостью:

— Позволь высказать свои сомнения, князь Игорь. В окрестностях Киева нет особо опасных змей, а великий князь Олег не ходил босиком.

— Значит, я, по-твоему, лгу? — вкрадчиво спросил Игорь.

— Я этого не говорил, — тихо, но упрямо продолжал Хильберт. — Однако эту историю надо расследовать: возможно, кто-то из княжеских отроков подсунул ему змею под седло. Назначь трех бояр, или мы изберем их сами…

— Замолчи!… — заорал князь Игорь, побелев от гнева. — Ты не веришь моим словам, так поверь своим глазам, боярин!… Великий Киевский князь Олег, прозванный Вещим, лежит в Большой палате бездыханным!…

И приказал тотчас же собрать всех думцев.

Только после этих распоряжений он поехал в усадьбу княгини Ольги, где и поведал осиротевшей дочери о внезапной кончине отца. Ольга тут же помчалась во дворец, в Большой палате которого лежало тело погибшего великого князя. И первое, что увидела она, подойдя к покойному, были красные пятна на его щеках…

С той поры прошло более двух десятков лет. Игорь стал вторым Великим князем Киевским, любил ходить в походы, порою удачные, порою — не очень, как, например, случилось с походом на Византию. Став великим князем, он совсем редко навещал жену, и Ольга так и не понесла за все эти двадцать лет…

А время шло неумолимо.

## ГЛАВА ВТОРАЯ

1


По утрам князь Игорь всегда был раздражительным, капризным и весьма неприятным даже внешне. Каким-то помятым, что ли, будто не спал до этого трое суток О таком его утреннем состоянии знали все, и все давно сделали свои выводы. Гридни молча сносили его внезапные вспышки гнева, дворовая челядь старалась не попадаться на глаза, а старые думцы и молодые фавориты никогда не начинали день с важных государственных дел, даже если дела эти и требовали незамедлительного княжеского решения

Исключением был только Кисан. Один Кисан Он смело входил в княжеские покои, тихим голосом начинал что-то говорить (что именно — никто никогда не слышал), и через час-полтора Игорь успокаивался настолько, что челядь вздыхала с облегчением. Но полтора этих часа надо было как-то просуществовать, и все существовали в безмолвии.

— Старый опять не в духе.

Это шепотками переливалось из сеней в сени, из перехода в переход, из палаты в палату. А прозвище Старый к Игорю прилипло давно, еще в отрочестве, и кто назвал его так первым, забылось с годами.

Возможно, что так его нарек сам правящий Великой Киевской Русью князь Олег. Во всяком случае — когда— то давным-давно в ушедшем прошлом он не выразил никакого удивления, когда ему донесли о новом негласном прозвище второго лица государства. Только недовольно вздохнул

— Пересидел он на острове в бабском хороводе. Впрочем, тогда это никак не отражалось ни на внутренних, ни тем паче на внешних государственных решениях: всем ведал Олег, тем самым невольно продолжая хоровод вокруг собственного официального наследника Хотя в такой роли Игоря доселе никак не видел: ему бы заболеть горячкой или на охоте пропасть, но волею богов все роли перепутались, когда жена Олега Берта родила первенца ценою собственной жизни. Первенцем оказалась девочка, названная родовым именем Ольга. Однако согласно древним обычаям женщина не имела права на княжеский стол И Олег понял, что сменит его у кормчего весла Игорь, но… Но не мог пересилить ни собственного отчаяния, ни глубокого неприятия потом ка Рюрикова

— Все ты унесла с собою, — тихо сказал он уже холодной Берте, выпустив наконец ее из объятий. — Все…

Оставалось последнее, заставить Игоря взять в жены Ольгу, чтобы не прерывался правящий род конунгов русов хотя бы и в женской линии. Чтобы, греясь у благословенных костров Вальхаллы, утешать себя тем, что на Киевском Столе сидит внук. Сын горячо любимой дочери и презираемого сына Рюрика.

Однако Игорь всячески избегал Ольги, угрюмо замыкался в ее присутствии, если случалось встречаться, порою теряя собственное лицо, хотя был намного старше и по всем законам смущаться должна была бы она. Но Ольга оказалась на редкость живой, непосредственной, кокетливой и весьма умной девочкой. Это приводило Олега в восторг.

Если в Ольге просматривались как завтрашнее женское обаяние, так и мужской ум, то в сыне Рюрика еще в отрочестве обозначилась одна весьма настораживающая черта. Уже тогда он не стремился в общество девочек и вообще терялся и сникал в присутствии женщин. Особенно своих ровесниц, предпочитая им ровесников. Поначалу это не очень бросалось в глаза, но с годами ровесники становились все пригожее, а Игорь в общении с ними — все улыбчивее. Приметив это, бояре-думцы сильно озаботились, тайно посовещались между собой и в конце концов поручили старшему — Годхарду — поставить в известность самого Олега об этой странности князя Игоря.

— Худая весть, — вздохнул Олег. — Пригожие любимцы — ребята плечистые?

— Плечистые, конунг Олег.

Немногим дозволялось обращаться к Великому Киевскому князю по его первому родовому званию: наследственный конунг русов. Он взлетел на немыслимую высоту, став великим князем всех земель окрест Киева: славянских, русских, чудских — даже кочевников Дикой Степи. Конунг был всего-навсего племенным военным вождем, прошлое звание как бы принижало достигнутое ныне положение, но троим — другу детства воеводе Зигбьерну, мужу воспитанницы Нежданы боярину князя Игоря Сигурду и главному советнику Годхарду— подобное обращение дозволялось в беседах с глазу на глаз И прозорливый Годхард отлично понимал, когда этим можно пользоваться с наибольшей выгодой как для себя, так и для общего дела.

— Значит, надо подсунуть ему опытную рабыню, — сказал великий князь. — Правда, Сигурд уже пытался это сделать, но подсунул молоденькую девчонку, с которой не всякий взрослый муж управится. Кто у нас особый сладострастник?

— Я, — улыбнулся Годхард. — Дело не может выходить из дворца, конунг. Я понял это и разыскал и пригожую, и опытную.

— Ну, и?…

— Он так ее избил, что красотку пришлось тут же продать византийским купцам за четверть цены.

— А ты своего не упустишь, — проворчал Олег. — Значит, и второй опыт дал тот же результат. Худо. — И озабоченно повторил: — Очень худо.

Он думал о своей дочери. Новость не сулила ей приятной женской доли. А его лишала надежд на столь ожидаемых внуков, продление династии и полное блаженство в благословенных краях Вальхаллы после окончания земной жизни.

— В его окружении есть твои люди?

— И очень надежные. — Советник помолчал и осторожно добавил: — Такие, что им можно поручить и…

Он резко махнул рукой, изображая удар кинжалом. Олег строго глянул на него, и глаза его вмиг заледенели.

— Ив мыслях не храни. Никогда! Игорь — законный сын Рюрика. Мы удерживаем славян в повиновении только тем, что они когда-то принесли роту на верность покойному Новгородскому князю. Я напомнил им об этом сразу же по взятии Киева, когда поднял Игоря на руках. Теперь пришлось напоминать тебе?

— Прости меня, мой конунг. Я не подумал.

— Так думай! И я буду думать. Ступай.

Годхард, поклонившись, направился было к выходу, но великий князь остановил его:

— Погоди. О болезни… — Князь подчеркнул это слово. — О болезни Игоря должны знать четыре человека: я, ты, Сигурд и Зигбьерн. Дальнейшее распространение слухов равносильно измене, ты понял меня?

Годхард снова поклонился.

— Сколько человек было на острове, где мы прятали Игоря? — помолчав, спросил Олег.

— Двадцать три дружинника, шесть челядинцев и семь женщин. Три старухи и четыре молодки. Всего тридцать шесть человек, мой конунг. Роковая цифра.

— Роковая цифра, — вздохнул Олег. — Старухи занянчили мальчишку, пока воины нянчились с молодками. Сколько человек живы из этих тридцати шести?

— Ни одного. Я проверил.

— А семьи? Они могли что-нибудь наболтать в домах.

— Проверю.

— Немедленно. И — беспощадно. Что ж, будем думать. Ступай, Годхард. И помни: об этом знаем только мы четверо…

— Только четверо, мой конунг.

— Ступай.

Низко поклонившись, первый думец степенно вышел из княжеской палаты.

Однако и великий князь, и его ближайшие советники, и бояре — да все, все решительно! — упустили из виду одного человека. Тридцать седьмого. Его просто не заметили, когда перевозили на остров младенца Игоря, его варяжскую охрану, кормилиц, нянек, челядинок. Не обратили внимания, что старшая кормилица привезла с собою собственного ребенка: ну кто там усмотрит, с каким свертком на руках следует среди перепуганных женщин в тайное убежище старшая кормилица, обязанная подкармливать грудью ребенка до трех лет, как то было принято в семьях знатных русов.

Этим ребенком был Кисан. Личная безотцовщина старшей кормилицы, сын, рожденный тайно и хранимый тайно. Никем не замеченный, а потому и неучтенный тридцать седьмой свидетель затаенной жизни на острове. Молочный брат и единственный друг раннего детства одинокого сына Рюрика Игоря. А друзья, приобретенные в таком беспомощном возрасте и при таких жизненных обстоятельствах, весьма похожих на сиротство, не забываются и до старости.


2


Сын приемной дочери конунга русов, а ныне Великого Киевского князя Олега, славянки Нежданы, и первого боярина князя Игоря, варяга Сигурда — Свенди, которого славяне называли Свенельдом, прожил длинную, до краев переполненную событиями счастливую жизнь. Не легкую — какая уж легкая жизнь может быть у воеводы трех великих киевских князей — Игоря, Святослава и Ярополка! — а на редкость удачливую, особенно для тех жестоких лет, когда человеческая жизнь была зачастую страшнее смерти. Он дожил до внуков и даже правнуков, он сражался на Руси и на Карпатах, в Византии и Закавказье, он нес на своем и до старости сильном, жилистом теле следы четырнадцати ранений, а в душе — луч ослепительного счастья, свою единственную драгоценность. Этим лучом счастья были воспоминания о необыкновенном детстве, одарившем его не только радостью дружбы, но и любовью, которую он пронес через всю жизнь и о которой с великим трепетом, благодарностью и блаженством вспоминал на смертном одре. До самого конца своего вспоминал. До последнего толчка усталого, измотанного походами, сражениями, потерями и придворными интригами сердца. И это великое блаженство навеки застыло на его жестком, суровом лице.

Он лежал в личных покоях собственного дворца, а многочисленные родственники, сыновья и дочери, внуки и правнуки, друзья и просто добрые знакомые ждали за закрытой дверью. Чего ждали и зачем ждали? Когда позовет?…

Свенельд усмехнулся: «Не дождутся». Умирать надо в одиночку, потому что его любовь уже умерла, а больше никто не имел права смотреть в лицо его смерти. Только он сам, воевода трех князей, витязь, о котором при жизни слагали песни славянские гусляры и скандинавские скальды.

Крупная седая голова воеводы покоилась на ковровой подушке, набитой сухим хмелем. В бою с касо-гами кавказский богатырь изловчился хватить его булавой по шлему. Шлем выдержал — хороший был у него шлем, византийской работы, — но с того сражения его стала мучить бессонница. Бессонница у полководца, который едва ли не ежедневно чудом не падал с коня от усталости. Поначалу это показалось смешно, но недосып вскоре начал сказываться на его памяти, а это уже грозило не ему — это грозило дружине. Он пожаловался знахарю, хотя терпеть не мог жалоб, не к лицу они воину, но выхода не было. И тогда знахарь — хороший был знахарь, раз за него запросили тройную цену на Царьградском рынке, хазарский еврей, — посоветовал спать на подушке, набитой сушеным хмелем. И с той поры он всегда отлично спал до своей самой последней ночи.

Странно, у каждого человека в жизни всегда бывает своя собственная первая ночь и своя собственная последняя— то, что между ними, и есть вся его жизнь. Но никакой человек, даже самый мудрый, не помнит о своей первой ночи, и никто не знает, какая ночь окажется последней. Почему так распорядились боги? Почему человек не должен знать о начале своего пути в этом мире и, понимая, что конец неизбежен, не ведает о часе его прихода? Может быть, чтобы заранее отчитаться перед самим собою, не ожидая, когда восчувствует первые признаки конца? Чтобы успеть понять, кем ты прожил отмеренную тебе жизнь — серым мышонком, трусливо грызущим считанные плесневелые зерна, собакой, с благодарностью хлебающей остатки хозяйской похлебки, или степным орлом, раз в два, а то и в три дня добывающим себе зазевавшуюся дрофу или оплошавшего зайца. Да, орел парит в поднебесье, да, у него нет запасов на черный день, да, его смертельные броски из-под солнца на спасающую жизнь земную тварь не всегда приносят удачу, но когда приносят, это — его удача. Это — его победа, его награда, его торжество, добытые его волей и силой, претворенные в сладкий кусок еще живого мяса. Это — достойная жизнь, позволяющая улыбнуться навстречу беззубой усмешке черной старухи с косой в руках: «Спасибо, старая, своим терпением ты даровала мне пьянящие мгновения победы…»

Нет, не о том следует думать сейчас. Она уже приближается, эта старуха, и все живое, что пока еще осталось в теле, уже слышит ее беззвучную поступь. Так пусть воскреснут на прощание не звон мечей, не трубные гласы побед, а облик маленькой золотоволосой девочки с кудрями до плеч.

Ольга — королева русов…


— Я — Ольга, королева русов!

Они восторженно признавали в ней свою королеву и радостно служили всем ее прихотям. Это было в загородном поместье псковского воеводы Ставко, который спрятал и прикрывал, и воспитал — низкий поклон ему от всей души — дочь Олега Ольгу и сына Сигурда Свенди вместе с собственными детьми такого же возраста, Берсенем и Всеславой.

Ах, какое это было веселое и дружное детство! И потом, когда повзрослели их души и расцвели тела, а дороги разошлись по ступеням придворной лестницы, оказалось, что та, детская дружба навеки поселилась в их душах. Она повелевала каждым из них безмолвными приказами, которые невозможно было не исполнить. И этот огонек, зажженый в детстве, горел всю жизнь в их сердцах, согревая и освещая.

А тогда, когда были детьми…

Умирающий улыбнулся.

Тогда мальчики немедленно влюбились в Ольгу, хотя Свенди этим очень возмущался. Ему казалось, что Берсень просто обязан был влюбиться во Всесла-ву, чтобы не мешать ему, Свенди, любить Ольгу. Дело доходило и до потасовок, в которых чаще проигрывал Свенди: обладая неустрашимой яростью, он был тогда слабее и на целый год младше Берсеня.

Так продолжалось до тех пор, пока матушка не объяснила, что Всеслава — родная сестра Берсеня, а в сестер не влюбляются, и потому было бы естественнее, если бы Свенди влюбился во Всеславу. Но сердце Свенди было уже занято навсегда — он любил только Ольгу. Ольгу, королеву русов. С золотыми кудрями до плеч.

Огромная загородная усадьба псковского воеводы Ставко была больше похожа на замок, если судить по количеству явной и тайной охраны Впрочем, это он сейчас отмечает особую осмотрительность старого друга отца и любимца конунга Олега: поговаривали даже, что нынешний псковский воевода как-то представлял самого Олега на каком-то очень важном совете. Но тогда Свенди жил в другой стране, которая называется Детством, где многого просто не замечаешь, настолько там прекрасно жить. И они жили жизнью удивительно звонкой, до краев переполненной радостью. Носились по всему саду, катались на лодках по всем прудам, играли, ссорились и мирились, смеялись и плакали, не замечая в кустах безмолвных, всегда настороженных, как для прыжка, воинов.

А резвиться в приступах буйной и радостной детской восторженности места было достаточно. Шесть прудов приусадебного сада были соединены протоками, и детей первое время катали по ним, а потом они уже катались сами, переплывая из пруда в пруд, из озера в озеро на легких плоскодонках, которые без особых усилий проходили через любые заросли камыша. Пруды заросли коврами белых кувшинок, с затейливой звездочкой в центре и нежным, еле уловимым ароматом небывалой, сказочной чистоты. Кувшинки старательно сворачивались с заходом солнца и даже прятались под воду, и дети очень любили наблюдать, как они закрываются и тонут на заре вечерней и как всплывают на утренней заре.

Берсень первым начал по-настоящему плавать и первым стал доставлять Ольге охапки белых кувшинок. Зато Свенди первым научился нырять и, еще не умея плавать, обрывал скользкие стебли кувшинок у самого дна Кое-как добирался до берега, часто нахлебавшись воды, но ни разу не позвав на помощь. Из длинных стеблей он приловчился делать цепочки, которые венчались самим цветком. Ольга надевала их на шею, придирчиво следя, чтобы ее ожерелье было самым длинным. Но ожерелья из нежных белых кувшинок очень уж быстро засыхали на горячей королевской груди…

А потом в их детской компании появился пятый товарищ. Белокурый мальчик с черными, даже в детском гневе яростно сверкающими глазами. И звали его подходяще: Ярыш.


4


Ночью вдруг залаяли собаки, стража ударила в щиты рукоятямч мечей. Набегавшись за день, Свенди сладко спал и ровно ничего не слышал, но мать позднее все ему рассказала.

Торопливо вошел испуганно настороженный че-лядин. Позвал надтреснутым голосом:

— Госпожа! Госпожа!…

— Что случилось? — спросила Неждана, появляясь в дверях.

— Человек во дворе. С секирой, меч у пояса и ребенок на руках. Без шапки, а волосы — до плеч.

— У охраны силы и на одного мало?

— Так слово велел тебе сказать.

— Слово? Какое слово?

— Побратим.

Лишь на мгновение задумалась тогда Неждана.

— Проси покорно!

Челядин бросился во двор, Неждана поспешно вышла приодеться к приему нежданного гостя. А одевшись, появилась в дверях, приветливо склонила голову.

— Здравствуй, княжич Урмень.

— Не держи в сердце досады, что потревожил тебя середь ночи, — странным глухим голосом сказал знаменитый на всю Русь разбойник. — Некуда мне больше идти с сыном на руках, Неждана. Матушка моя пред Богом своим предстала, а Инегельду мою отравленная стрела две недели назад нашла. Пробовал я жить без нее, да не смог. Смерть мне сейчас слаще жизни, и, коли возьмешь сына, пойду искать ее. Пора уж. Знак мне подан в гибели любви моей.

— Что ты, княжич, что ты! Мы спрячем тебя, сына тайком растить будешь…

— Тайком сына не вырастить, Неждана. Урмень поставил мальчика на пол, поцеловал в голову, низко поклонился Неждане и пошел к дверям У порога обернулся.

— Инегельда имя ему дала. Ярыш его зовут. Не меняй.

И вышел.

Неждана попыталась заговорить с мальчиком, но он молчал, диковато поглядывая из-под черных отцовских бровей. Тогда она велела разбудить Свенди. Сын пришел, покачиваясь со сна, зевал, тер кулаками слипающиеся глаза, но как-то все быстро сообразил. Взял Ярыша за руку и сказал:

— Пойдем. Спать надо.

Свенельд усмехнулся: боги подсказали тогда, как он должен поступить. Подсказали, и он взял мальчика за руку, а не мальчик — его. И послушно пошел за ним, а случись наоборот — кто знает… Ярыш всегда шел за его рукой. Без вопросов, без раздумий, без колебаний, всю жизнь, какая была ему отмерена. И больше никого и ничего не признавал. Только желания Свенельда. В приказах они заключались или в просьбах — это уже было не важно. И Свенельд был благодарен богам за то, что они так вовремя повелели тогда взять одинокого мальчика за руку и повести за собой…

Несмотря на недетскую молчаливость, замкнутость, а порою и какую-то почти взрослую отстраненность, Ярыш нашел свое собственное место в их компании. Не лез вперед, но и не терпел последнего места. Никогда не спорил не только с Ольгой — с нею спорить позволялось одному Свенди, да и то до известного предела, — но и со Всеславой, а просто замолкал, если с чем-то решительно не соглашался. Замолкал, плотно сомкнув губы, а доказывал свою правоту потом, порою и через несколько дней, когда все уже забывали, о чем недавно так громко спорили. С Берсенем после двух скоротечных яростных драк, так и не выявивших несомненного победителя, тоже все уточнилось как-то само собой. Ни Ярыш, ни Берсень не желали быть третьими, но навсегда мирно поладили, оба став вторыми. А еще — и это, вероятно, стало решающим — Ярыш удивил всех.

Не тем, что в первый же день своего появления, не раздумывая, бросился вслед за Свенди в незнакомый омут. А тем, что, выйдя из воды позже Свенди, положил свои кувшинки к ногам Всеславы. А Всесла-ве никто и никогда ничего не подносил, и она вдруг так зарделась, так разрумянилась, что Свенди впервые приметил, каким милым может быть ее личико.

— Выбрось! — крикнула Ольга, тоже обратив внимание на внезапно и так ярко похорошевшую подружку, всегда послушно игравшую роль служанки.

Всеслава замерла, яркий румянец, столь неожиданно преобразивший ее лицо, стал таять на глазах, губы задрожали… И все почему-то примолкли, а Ярыш ободряюще улыбнулся ей и сказал:

— Я тебе еще принесу.

Теперь уже губы дрогнули у Ольги:

— Ты смеешь мне перечить…

Она смотрела в упор на Ярыша, поэтому он и ответил:

— Мы признали тебя госпожой, но это не значит, что я обязан забыть о повелении моей покойной матушки. А она сказала, что я всегда должен поступать справедливо. Посмотри, у тебя куда больше цветов, чем у Всеславы, и Свенди положил их пред тобою раньше, чем я перед Всеславой. Разве чье бы то ни было величие может попирать справедливость?

— Это тоже сказала тебе твоя матушка?

— Эти слова сказал мой отец.

— Он сказал правильные слова, — торжественно объявила Ольга. — Если я — всегда первая, то Всеслава — всегда вторая. Отныне будет так, как я решила.

Так Всеслава была возведена в ранг второго лица, и отныне к ее ногам клали цветы, но — после того, как их получала Ольга, и непременно в меньшем количестве. Справедливость восторжествовала, все быстро забыли о вспыхнувшем было споре. А на следующий день Ярыш удивил всех второй раз. Воевода Ставко принес ему деревянный меч.

— Привыкай, Ярыш. Будущий воин должен носить меч с детства, чтобы рука знала, где его искать.

— Кланяюсь и благодарю тебя, мой господин. — Ярыш и вправду низко поклонился, чего остальные дети никогда не делали. — Дозволь одну просьбу.

— Проси.

— Отец передал госпоже Неждане мои вещи. Среди них — его подарок, которым он опоясал меня полгода назад. Я очень прошу тебя, мой господин, разрешить мне носить его, пока не подрасту. На нем написана клятва, которой я никогда не нарушу.

— Я верю твоей клятве, Ярыш.

Отцовским подарком оказался настоящий меч, откованный соразмерно росту сына. Вдоль отточенного лезвия шла надпись славянской вязью:

«Без нужды не обнажай, без славы не возвращай в ножны».

Ах, каким счастливым детством одарили их боги!…

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1


Свенельд привычным широким шагом вошел в шатер великого князя. Игорь был один, просматривал какие-то бересты и то ли уж очень внимательно продирался сквозь славянскую вязь, то ли просто сделал вид, что не заметил им же вызванного воеводы. С ним это случалось, и Свенельд лишь усмехнулся про себя. Молча склонился в полупоклоне, прижав правую руку к груди. Это было неприятным для него новшеством, так как доселе русы лишь коротко склоняли головы. А поклон с рукой на сердце был позаимствован великим князем у хазарских послов, именно так приветствовавших его, кагана Киевского. Это торжественное приветствие настолько понравилось Великому Киевскому князю, что было введено повелением, едва лишь пыль осела за копытами коней посольской стражи.

Игорь продолжал безмолвствовать, строго глядя в бересту. Свенельд негромко сказал:

— По твоему повелению, великий князь.

— Древляне собрали вече, — князь показал берестяную грамотку и начал неторопливо рвать ее, отщипывая лоскутки. — После криков, драк и споров решили самовольно уменьшить дань, а заодно и полюдье. Твоя дружина готова?

— Как всегда, великий князь.

— Пойдем двумя дружинами. Ты со своей обойдешь древлян, я со своей ударю им в лоб. Что скажешь?

— Надо согласовать наши удары.

— Для того и повелел прийти. Ты приводил древлян к покорности, пока я воевал с ромеями, а потому хорошо знаешь их леса.

— Прошлой осенью я собирал там полюдье для тебя.

— Расскажи о наших путях. Моем и твоем, так легче проверить проводника. — Игорь отбросил изорванную бересту, подумал, сказал нехотя: — О дорогах лучше говорить сидя.

— Как повелишь, князь.

— Садись, воевода.

Свенельд подождал, пока князь опустится в кресло — а Игорь делал это почему-то напряженно, медленно, с непонятной осторожностью, которая всегда задерживала внимание воеводы, — присел напротив, через стол.

— Я приказал наградить византийского врача дюжиной батогов, — неожиданно сообщил Игорь.

— Он упустил твою болезнь, князь?

— Он упускает все мои болезни, — угрюмо проворчал князь. — Если бы он был рабом, я бы давно отправил его на съеденье своим псам. Но, к сожалению, он — свободный.

— Может быть, у него мало опыта?

— Все его снадобья и настои я сначала проверяю на челяди. Вчера еще один умер от рези в животе.

— Дозволь предложить тебе, князь, моего лекаря. Я купил его, не пожалев золота, и не жалею, что купил.

— Ценю твою щедрость, воевода, — усмехнулся Игорь. — Однако врачующий тело слишком много знает о его слабостях.

— Возьми с него клятву молчания.

— Ты что-то слишком настойчив сегодня, Све-нельд. — Князь в упор глянул тусклыми бесцветными глазами. — Но мысль твоя мне нравится: лекарь должен быть рабом. Я куплю себе врачевателя, как только избавлюсь от византийского знахаря.

Свенельд позволил себе слабый намек на улыбку. Это была непозволительная дерзость, но очень уж странным показался ему великий князь в то утро.

— Ты решил отослать в Царьград целителя, знающего о твоих слабостях?

— Он не доедет до Византии. — Игорь внезапно оживился. — Я говорил тебе о договоре с печенегами. Это добрый плетень меж нами и ромеями. Колючий.

— Рано или поздно эти колючки перестанут нравиться византийцам, великий князь.

Игорь строго свел брови на переносье:

— Я не забываю о своих поражениях, Свенельд И не люблю делить победы с удачливыми воеводами.

У Игоря было на редкость дурное настроение Сказывалась не только обычная утренняя сварливость: Свенельд чувствовал, что князя раздражает его присутствие, но повода удалиться Игорь ему не давал Нет, воевода не боялся его гнева: силы были приблизительно равны. Дружина Свенельда, как и положено, уступала княжеской в численности, но выучка ее искупала это внешнее преимущество, а количество одержанных побед вселило в его воинов ощущение непобедимости. И все же Игорь в то утро не скрывал своего неудовольствия: мельком брошенное предупреждение, что Свенельд не будет участвовать в задуманном Игорем походе на Византию, содержало открытый намек на завтрашнюю немилость. При одном условии: если этот второй поход принесет Игорю победу, а не разгром, как первый.

«Этот поход он уже оговорил с печенегами, — думал, слушая князя Игоря, воевода. — Их набег отвлечет силы ромеев… Точно так же, как древляне отвлекут меня Бересту он изорвал очень старательно и неторопливо, так и не показав мне, а о моем пути в обход он своевременно сообщит древлянам. Недаром же увел разговор о совместных действиях в сторону. Это следует проверить…»

И предложил:

— Если повелишь, я могу пройти Гремячим бродом.

— Гремячим? — недоверчиво переспросил Игорь.

— Вверху — каменная гряда, и шум воды заглушит переправу дружины в седлах. Если древляне не будут ждать меня на другом берегу, я выйду им за спину.

— Гремячий, — повторил князь. — И древляне окажутся меж нашими мечами?

— И они окажутся меж нашими…

Из— за полога внутрь шатра скользнул молодой гридень. Не глянув на Свенельда, склонился к княжьему уху.

— Привезли?. — громко переспросил Игорь.

В его голосе слышалось почти восторженное нетерпение. Гридень шепнул что-то еще, но князь перебил:

— Ему дали отдохнуть? Подготовили? Гридень молча поклонился.

— Тогда давай его сюда. Немедля!

Гридень, пятясь, тут же покинул шатер. Игорь вскочил, прошелся, возбужденно потирая руки.

— Византия прислала подарок. Они боятся меня. Боятся!…

Полог откинули снаружи вышколенные Кисаном гридни, и в шатер, настороженно озираясь, вошел рослый, обнаженный по пояс парень. Могучий торс его блестел, натертый оливковым маслом. Он низко поклонился и, выпрямившись, замер, скрестив на груди перевитые мускулами руки.

— Как твое имя, богатырь? — спросил Игорь. Богатырь лишь что-то беспомощно промычал.

— Хорош! — сказал великий князь, любуясь живым подарком. — Ты согласен со мной, воевода? И — без языка, как я и требовал.

— Хорош, — равнодушно отметил Свенельд. — Ро-меи откупились от твоего набега, великий князь?

— Месть! — Игорь потряс сжатым кулаком. — Я помню свой разгром даже тогда, когда сплю. Ступай, Свенельд, ступай. Мы потом поговорим о древлянах и… Как ты назвал брод?

— Гремячий.

— Да, да. Потом, потом. Тебя известят. Свенельд молча поклонился и вышел из шатра.


2


— Всадники! Всадники!…

Маленький служка в черных развевающихся одеждах торопливо бежал через двор, выпятив жалкий клок редкой беспомощной бороденки. И вмиг ожил тесный двор христианской общины, в которой и церкви-то не было, а вместо нее стояла в центре двора малая моленная изба с грубо вырубленным деревянным крестом над входом. Церкви не было, а страх был, потому что громили христиан в те времена часто и нещадно и всегда вдруг, внезапно, без угроз и каких-либо поводов, и не барыша ради — какой барыш с нищих да убогих? — а скорее ради упоения собственной безнаказанностью да озорством. И насмерть перепуганные нищие последователи Христовы всполошно заметались меж покосившихся древних изб. Заметались молча и обреченно…

Но из моленного дома появился старый — борода белая — священник-грек. Высоко поднял наперсный крест

— Веруйте в час испытания!

Беготня сразу же прекратилась. И все вдруг услышали частый перестук конских копыт.

— Они — в белом, в белом с золотом, — задыхаясь, сказал служка — Это не княжьи отроки.

— В белом — стража княгини Ольги, — пояснил священник. — Откройте ворота на ее милость. Она даровала нам эту обитель.

Служка метнулся к воротам. Тощая его бороденка после слов священника степенно прижалась к груди и не выглядела теперь совсем уж беспомощной. Он успел распахнуть воротные створы, и во двор шагом въехали всадники в белой, отделанной золотом одежде. Священник сразу приметил среди них статную молодую женщину и склонился в глубоком поклоне.

— Прими мое благословение, великая княгиня.

Ольга не ответила ни словом, ни жестом. Надменное лицо ее ровно ничего не выражало, но старый грек, мельком глянув, успел почему-то подумать, что решение, которое она сейчас принимает, дается ей очень нелегко

— Мои слова не для сторонних ушей, старик.

— Изволь пройти за мной, великая княгиня. Священник неторопливо двинулся к моленной избе. Ольга, спешившись, молча последовала за ним, а ее стражники тоже начали спешиваться и отпускать коням подпруги.

Грек и княгиня вошли в тесную избу, освещенную единственной свечой, горевшей у подножья креста из темного мореного дуба.

— Здесь нет любопытных ушей, великая княгиня, — сказал священник. — Здесь слушают слово Бо-жие.

— Как же твой Бог слышит твои молитвы?

— Он слышит душою Своей.

— А как быть с твоими ушами, старик? Кажется, Ольга усмехнулась, но так могло и показаться, почему грек предпочел промолчать.

— Я могу повелеть отрубить их, но тогда ты не услышишь моих слов, — она рассуждала спокойно, как о чем-то незначащем. — Впрочем, можно будет вырвать тебе язык после твоих ответов.

— На все воля Божия, великая княгиня, — смиренно поклонился священник.

— На все — моя воля.

Старик промолчал. Начало беседы складывалось напряженно, он ощущал это И по опыту знал, что самым простым выходом из раздражающих сильных мира сего напряжений всегда были кровь и мучения И даже успел подумать, что этот опыт в конце концов и привел его не только к вере во Христа, но и к истовому служению Ему. И тихо, но несокрушимо упрямо повторил:

— На все воля Божия.

— Твой Бог и вправду премудр и всемогущ? — как-то нехотя, будто заставляя саму себя, спросила она.

— Он вдохнул в меня бессмертную душу.

— Тогда спроси своего Бога, с чем я пришла к тебе сегодня, — неприятно усмехнулась Ольга. — И хорошо услышь ответ его, если не хочешь лишиться головы

Священник грузно опустился на колени пред крестом. Широко осенив себя крестным знамением, уперся лбом в грязные, истоптанные жерди настила. Выдохнул:

— Господи!…

На мгновение смертный ужас объял его: в голосе всемогущей княгини Великой Киевской Руси слышались не только неведомая ему досада, но и странное недовольство собой, которое обещало легко обернуться гневом при малейшей ошибке в ответе. Усилием воли он поборол эту волну ужаса: спасение могло прийти только в угаданных словах, и ему предстояло найти эти слова. «Господи, просвети, Господи, не оставляй, Господи, помоги рабу Твоему!…» — горячечно шептал он про себя, но в голове лишь бестолково метались обрывки пустых суетных мыслей.

Нет, не только жизнь сейчас было страшно потерять: смерть под крестом — прямая дорога в рай, и он страстно веровал в это. Страшно, невыносимо страшно было потерять заблудшую душу, с его помощью на глазах обретавшую путь спасения. Княгиня начала искать тропу истиной веры, он знал об этом, он почувствовал ее поиски даже в той цепкой дотошности, с которой Ольга расспрашивала его, и он должен был, обязан был спасти ее душу. И тогда скромная, презираемая всеми киевлянами обитель их стала бы духовным центром всего Киева. Сюда потянулись бы не только ищущие спасения загробного, но и ищущие блага земного, сиюминутного и суетного. Но что, что, какого заветного слова ждет от него великая княгиня?…

Он молился долго, истово. И княгиня не выдержала молчаливой его молитвы:

— Так от чего же, от докуки какой мается душа моя денно и нощно, старик? Отвечай!

«Мается душа, сказала?… Это у нее, у супруги Великого князя Киевского Игоря, денно и нощно мается душа? Душа мается, не плоть, а — душа. Душа — это не оговорка. Нет, нет, это вырвалось из сердца женщины, из его глубин. Отчего же мается женская душа, чего ей не хватает? Власть, могущество, роскошь, супруг, семья… Семья?… Супруг — еще не семья. Семья — дети и внуки, и… И ни того, ни другого. Нет сына у великой княгини Ольги, нет наследника у Великого князя Игоря. Никого нет, а ведь прожили они без малого двадцать лет в союзе брачном… Вот твоя докука, княгиня Ольга, вот твоя маета. Не только женская, но и княжеская».

И торжественно изрек, вздохом скрывая ликование:

— Плачет душа твоя, великая княгиня, ибо не слышит она голосов детей твоих. Плачет Стол Великого Княжества Киевского, ибо нет наследника Великому князю Игорю. А вскоре заплачет и вся Земля Русская, ибо смута и татьба грядут в час скончания дней Великого князя Игоря на этом свете.

— Велик Бог христианский, — с тихим страхом вздохнула Ольга. — Воистину велик.

— Воистину! — громко возвестил священник и широко осенил себя крестным знамением

И оба замолчали. Грек долго не решался нарушить этого молчания, хотя душа его торжествовала. Он смирял гордыню, непрестанно про себя повторяя молитвы, и ждал, что скажет княгиня. И мучился, не понимая, почему она молчит и каковы будут первые слова ее…

Но великая княгиня продолжала молчать, потупив очи долу, а потом вдруг сказала смущенно и требовательно:

— Ты когда-то поведал мне о великом чуде своего Бога. А я рассмеялась, ты помнишь ту нашу встречу? Но если он действительно так велик и славен…

Что, что он ей когда-то поведал? Бесед было три… Нет, четыре! Четыре: последнюю она закончила насмешливым, звонким, почти девичьим смехом. И речь шла тогда… Да, да, речь шла о непорочном зачатии. Именно это чудо язычники встречают смехом всегда, откровенно объясняя, что нужно сотворить для того, чтобы рожали их лошади, козы и собаки…

— Великое чудо непорочного зачатия, о котором я поведал тебе, было сотворено Господом Богом нашим ради спасения всего племени людского. Да, это воистину так Это великое таинство Господне: Он сотворил Сына Своего без плотского греха и отдал Его людям н? муки и терзания…

— Так пусть же он повторит свое чудо! — вдруг жарко выдохнула Ольга. — Муж мой стар с рождения своего и немощен со дня первой супружеской ночи, старик!…

Она резко оборвала горячечное признание, и священник успел увидеть, как яростным гневом сверкнули ее глаза, во мгновение ставшие из голубых стальными. А Ольга, приметив его осторожный взгляд, выдавила сквозь стиснутые зубы:

— Ты умрешь в страшных мучениях, если из уст твоих прозвучит хотя бы намек…

— Пред Святым крестом клянусь в вечном молчании своем! — Он торжественно перекрестился и поцеловал крест. — Но не требуй невозможного. Великое чудо непорочного зачатия должно быть лишь для супруга твоего, женщина. Лишь для супруга единого. И тогда ты обретешь сына, а Великое княжение Киевское — преемника на Княжеском Столе.

— Сына?… Ты сказал: сына?

Он не задумался с ответом. Даже поднял руку в знак торжественной клятвы:

— Силы небесные пророчествуют тебе грешными устами моими, княгиня!

Он не только святотатствовал сейчас: он шагнул к краю пропасти, давая такое необдуманное обещание. Но она ждала именно этих слов, и последняя капля наполнила чашу веры ее.

— Да будет так.

— Да будет так, — повторил он с облегчением. — Избранник твой станет посланцем небес, коли не ошибешься ты в своем выборе, великая княгиня.

— Коли случится сие, я щедро награжу тебя и общину твою. И заря христианства взойдет над всею землею русичей!

— Да будет так, светлая княгиня наша!…

Княгиня пошла к выходу, но внезапно остановилась. Постояв некоторое время спиной к священнику, повернула голову, спросила через плечо:

— С чего начинается служение твоему Богу, старик?

— Начни с доброго дела, светлая княгиня наша.

— Ты спешишь, старик, — усмехнулась Ольга. — Я еще не проверила могущество христианского Бога.

И вышла из моленной избы.


3


Стояла душная летняя ночь, ущербную луну прикрыли облака, и ничто, казалось, не способно было нарушить тихий покой уснувшей природы. Беззвучно катились воды Днепра под обрывом, робко вздыхая, ворочалось зверье в норах, не плескалась рыба в реке, и деревья сонно опустили листву, терпеливо дожидаясь первых проблесков рассвета. И только блеклое пятно горящего костра светилось на песчаном откосе у входа в недавно вырытую пещеру.

В пещере жарко горел очаг. Отсветы пламени скользили по неровным песчаным стенам, рождая пугающие тени, когда внезапно вспыхивали сухие коренья и странный запах начинал щекотать ноздри.

Коренья подкладывала худая крючконосая старуха в заношенном шерстяном хитоне. Она безостановочно что-то бормотала, седые космы волос закрывали ее лицо, а длинные хищные пальцы, коричневые от старости, не боялись раскаленных углей, когда она поправляла головешки в костре. И все это вместе очень пугало молодую женщину, согнувшуюся в униженном полупоклоне.

— Помилосердствуй, матушка-ведунья, — чуть слышно шептала она. — Мочи нету моей терпеть более.

— Восходит ли до тебя?

— Как третью жену привел в дом, так и не восходит. Будто челядинка я какая…

— А родня твоя что ж не поможет?

— Так нету более родни, степняки налетели. Кого не убили, того в полон увели да и в рабство, видать, уж продали. Отец, правда, в дружинниках у великой княгини, так уж сколько и не видала его, и слыхом о нем не слыхивала. Одна я осталась тростиночкой на ветру…

Молодка тихо заплакала, собирая слезы в конец головного платка, поверх которого была надета рогатая кика, щедро расшитая жемчугом.

— Ко мне зачем пришла?

— Дай мне поганую траву, матушка-ведунья, — совсем уж беззвучно шепнула женщина. — Такую, чтоб на глазах мужа в кости иссохла соперница моя.

— За поганой травой, значит, — сурово уточнила старуха. — Поганую траву колдовством посчитать могут, а за колдовство, сама знаешь, когда и костер ждет.

— Так мертва на язык буду. Клятву самую страшную дам…

— Клятвой костер не погасишь.

— Так вот, вот! — вдруг спохватилась просительница, доставая из складок одежды колечко с алым камнем. — Вот тебе за страхи твои и за труды с благодарностью моею.

Колдунья взяла перстенек, долго рассматривала его в отблесках пламени. Он славно играл красками, и игра эта ей явно понравилась.

— А коли муж хватится?

— Так оно и лучше, — женщина впервые подняла лицо и даже чуть улыбнулась. — Он это колечко третьей жене подарил. Заманке-гадюке, что ему ночами в ухо нашептывает.

— Не боишься?

— Так хуже уж и некуда, матушка-ведунья, — горестно вздохнула молодка. — Некуда мне хуже, коли не пособишь.

— Имя придется назвать. Без твоего имени поганая трава на мужа твоего подействовать может. Или — на тебя.

Трижды гулко ухнул филин в лесу.

— Время наше пришло, — сказала колдунья. — Говори скорее имя свое.

— Родимка.

— Как сказала?

— Родимка. Нарекли меня так родители мои.

— Жаль мне тебя, Родимка, потому только и решаюсь, — напевно начала колдунья. — И знак особый тебе дам, чтоб на груди носила, и заклятье особое, чтоб над чашей мужа своего шептала. Чтоб только тебя муж твой всегда желал…

Старуха вдруг замолчала, настороженно прислушиваясь. Выдохнула в крайнем испуге:

— Кони!…

Схватив бадейку, плеснула в костер. Зашипев, он разом погас, густое облако дыма и пара заполнило пещерку.

— Уходи!… В лес беги, в лес! Они из Киева скачут!… Дым еще не вытянуло, когда в пещерку вошли двое в белых рубахах, отделанных золотом по подолу.

— Стой, ведьма.

И оба закашлялись.

— Стою я, стою, — торопливо заверила колдунья. Она ни разу не кашлянула, будто дым и не тревожил ее. То ли привыкла к нему, то ли умела сдерживаться В голосе ее не было ни испуга, ни подобострастия, хотя она все время думала, успела ли выскочить посетительница до прихода непрошеных гостей.

Один из вошедших, выгоняя дым, принялся усиленно размахивать найденной у стены телячьей шкурой, второй не спускал с колдуньи недоверчивых глаз. Дым стал рассеиваться, а когда в пещерке сделалось уже терпимо, вошла княгиня Ольга.

— Княгинюшка светлая!

Возопив, старуха повалилась в ноги, норовя поцеловать край тяжелого платья. Ольга брезгливо подобрала подол::

— И в дыму узнала, старая ведьма?

— Силу твою почуяла. Силу великую!

— Ворожишь, как в детстве моем?

— Так забавляла я тебя тогда, забавляла, княгинюшка! Не ворожея я, нет, знахарка я простая, знахарка. Травами заболевших пользую, кровь заговариваю, разродиться бабам помогаю.

— И с духами черными за полночь беседы ведешь? Почему огонь в пещерке жгла? Кому знак подавала?

— Тебе, светлая, тебе, завтрашняя королева… -Что?

— Знаю. Знаю это, открылось мне. Потому и говорю…

В пещерке были дружинники. И, может быть; поэтому Ольга резко, чтобы и за входом слышали, выкрикнула:

— Молчи!…

Старуха увяла, залопотала беспомощно:

— Как велишь, как велишь…

— Молчи, — сурово повторила княгиня. — Отвечай, что спрашивают, ради отзета твоего и пришла сегодня. Скажешь правду— жива останешься, солжешь — на костер пойдешь.

— Княгинюшка светлая, пощади старость мою!

— Князья не щадят. Князья милуют.

— Помилуй…

Ольга оглянулась через плечо, бросила страже:

— Выйдите все. И ты тоже, боярин Хильберт.

Дружинники вышли, сталкиваясь мощными плечами в тесном проеме пещерки. Следом за ними вышел и молодой статный боярин. Старуха тихо выла, лежа на полу.

— Встань, — брезгливо сказала княгиня. — Гляди мне в глаза и отвечай коротко: да или нет.

— Да или нет, — зачем-то повторила колдунья. Ольга молчала, сурово смотрела в упор. Старуха не только не отводила глаз, но даже не решалась моргать. Княгиня молчала долго, испытующе глядя на нее. Наконец спросила резко:

— Кто сильнее, твои чернобоги или Бог христианский, которого они называют Иисусом Христом?

На этот вопрос невозможно было ответить ни «да», ни «нет». И княгиня со злым любопытством ждала, как старая ведьма выпутается из трудного положения. А старая беззвучно плямкала губами, не решаясь произнести не то что слова — звука единого. Потом вдруг воздела обе руки и рухнула на колени:

— Казни. Лютой казнью казни меня, княгиня, но Бог христианский сильнее всех!…

Ольга помолчала. Сказала, понизив голос:

— Есть такое средство, чтобы, выпив его в вине, человек уснул, но так, чтобы сон ему прекрасный приснился? А утром чтобы встал и всегда помнил бы об этом сне?

— Приворотное зелье? — догадливо шепнула старуха.

— Знать не хочу. Чтобы сил своих не потерял во сне. Сил и желаний.Чтобы только о них и помнил.

— Есть, княгинюшка светлая, есть… — бормотала старуха, роясь на полке, заваленной кореньями и сушеными травами. — Вот, княгинюшка светлая…

— Сколько нужно на кубок?

— Две щепоти всего. Две щепоти твоих. Только приласкать уснувшего надо, приласкать.

— Приласкать? Кого приласкать, старая? Старуха испуганно примолкла. Ольга спрятала холщовый мешочек в складках платья. Сказала с нешуточной угрозой:

— Если проболтаешься кому, палач очень медленно замучает тебя на растяжках. Поняла, старая?

— Пожалей старость мою, княгинюшка!… — в ужасе закричала старуха.

И пала ниц пред Ольгой. Княгиня, подумав самую малость, высоко подобрала подол платья, перешагнула через лежащую старуху и вышла из пещеры.

К ней подвели коня, подсадили в седло. Ольга молчала, напряженно размышляя.

— В Киев? — тихо спросил молодой боярин.

— Что, Хильберт?… — Княгиня очнулась. — Да. Да, да, да, я поняла, поняла. Это было — да.

Боярин ничего не понял, но решил уточнить:

— А со старухой что делать?

— Со старухой?… — только на миг задумалась Ольга. — Меч при тебе? Тогда сам должен знать.

И первой тронула коня.

Двое дружинников выволокли колдунью из пещеры, стащили к берегу, бросили на песок.

— Раз… Два…

Еще до третьего счета из пещерки ящерицей выскользнула молодка, назвавшаяся Родимкой. И исчезла в прибрежном кустарнике.

Тускло блеснул меч в предгрозовых зарницах, и седая голова старухи скатилась на песок.


4


Свенельд еще в раннем детстве взял в руки боевой меч, а в двенадцать лет уже был зачислен в младшую дружину князя Игоря. Воевал отважно и умело, добился почестей и богатства, став к зрелым годам первым воеводой Великого княжества Киевского с правом набирать собственную дружину. Для прокорма ее ему была пожалована вся Древлянская земля, которую он, кстати, и привел под руку князя Игоря. С древлянами, которых примучил, выражаясь языком тех времен, он жил в мире и согласии, устраивая для них празднества во время ежегодного осеннего полюдья, а потому и дань, что он взимал при этом, не казалась древлянам такой уж нестерпимо обидной.

Игорь доверял ему в делах государственных, прислушивался к его советам, но держал на расстоянии и не только что в друзьях — при личном дворе не числил. Свенельд не обижался, поскольку знал причину: он вырос во Пскове, и детство его прошло в тесном общении с дочерью князя Олега Ольгой, ставшей в десять лет супругой князя Игоря. И даже рад был такому отчуждению от княжеского двора, потому что долго не мог забыть о своей первой детской влюбленности. Он унаследовал от матери чисто славянскую преданность, друзей не забывал, и превращение веселой и умненькой подружки детских проказ и игр в великую княгиню переживал долго и тягостно.

А потом женился на дочери псковского наместника Ставко Всеславе, которая родила ему двух сыновей и дочь. И окончательно примирился с судьбою, тем более что видел теперь княгиню Ольгу чаще всего только издалека.

Правда, однажды такое спасительное отдаление было нарушено. Это случилось после того, как он по повелению князя Игоря наголову разгромил уличей и вернулся в Киев со славой и богатой добычей. Среди добычи оказалась и хорошо выезженная породистая кобылка-иноходка со звездочкой во лбу и в нарядных белых чулочках на передних ногах. Он привел ее в Киев для Игоря, однако Великий князь Киевский дара его не принял:

— Ценю твою щедрость, воевода, но князья киевские на кобылах не красуются.

Великий князь был не один. В палате находился скорее худой, нежели худощавый боярин, старательно и бесшумно что-то искавший на заваленной пергаментными и берестяными свитками полке. Это был Кисан. Свенельд сразу узнал его, но сделал вид, что не заметил.

— Отдай ее венгерскому королю, — посоветовал он. — Венграм нравится блаженствовать в седлах.

— Я ничего не отдаю, воевода. Я беру. — Великий князь подумал. — Лучше уж подарить иноходку моей княгине. Княгиня любит скачки, а трястись ей совсем ни к чему.

— Как тебе будет угодно, великий князь.

— Мне угодно, чтобы ты сделал это, — вдруг посуровел Игорь. — И немедля.

Ему была свойственна внезапная перемена настроения. Как рассказывал Свенельду его отец Си-гурд, Игорь унаследовал подобную переменчивость от князя Рюрика. Эта черта вообще была странной приметой всего их рода вкупе с необъяснимой недоверчивостью и звериной настороженностью.

— Как повелишь, великий князь. Игорь недобро усмехнулся:

— Я не забыл псковские заводи в белых кувшинках. Были, были в далеком детстве тихие заводи, заросшие белыми кувшинками…

..И как— то неожиданно, без гонцов, в усадьбу наместника Ставко приехали оба князя вместе. Полновластный правитель Киевской Руси Олег и единственный наследник Рюрика Игорь, зверино выжидающий, когда же освободится заветный Великокняжеский Стол.

Дети играли е прятки на берегу пруда, когда к ним подошли оба князя. Итак случилось, что девочки, Берсень и Ярыш убежали прятаться, а Свенди выпало искать их, и он считал до двенадцати, как было оговорено. Князь Олег, не глядя, потрепал его по голове и сказал Игорю:

— Видишь белое платье в кустах? Это — моя дочь, а твоя — власть. Свенди, позови Ольгу

Свенди убежал за его дочерью, позвал ее и остался на берегу, понимая, что рядом с князьями ему не место. Ольга потом так и не сказала, о чем шел разговор, но стала молчаливой и еще более надменной. А в конце лета за нею приехали бояре и увезли ее в Киев навсегда. Вскоре в Киеве сыграли пышную свадьбу, на которую была приглашена мать Свенди Неждана, приемная дочь князя Олега.

— Кому-то будет горе от этой свадьбы, — заметила она тогда.

— Почему? — уныло спросил он.

Он никак не мог забыть золотоволосую девочку с бледно-синими, как незабудки, глазами, которой так хотелось всегда подчиняться…

— Когда в возрасте нет мудрости, а у девочки мужская воля, и семью, и детей растягивают разные силы.

Он невесело вздохнул. Мать посмотрела на него, сказала странно приглушенным тоном и очень серьезно:

— Сейчас ты на всю жизнь запомнишь то, что я тебе скажу, Свенди. Наша семья оказалась замешанной в тайны очень могущественных людей. Так уж случилось не по нашей воле и не ради ненужного любопытства, но из-за этих тайн уже погиб твой отец Сигурд.

— Его убили? — тихо спросил Свенди.

— У нас доселе не было оснований считать, что его убили.

Неждана вдруг замолчала, с опозданием вспомнив, что ее сыну всего-навсего десять лет. И сын так и не получил ответа на свой вопрос о судьбе отца…

А вскоре сын Рюрика стал полновластным владыкой всей Киевской Руси, поскольку отец Ольги, князь Олег, прозванный за прозорливость Вещим, внезапно умер. Как говорили, от укуса змеи, но наместника Ставко дважды кусали змеи, и он не очень-то верил в эти разговоры. Может быть, именно поэтому вечно настороженный Игорь и нагрянул вдруг, без предупреждения, и в сопровождении Ставко пришел на самый любимый детьми омут. Тогда кувшинки увядали уже на другой девичьей груди…

— Свенди! — позвал Ставко.

Свенди прибежал немедленно И замер под холодным изучающим взглядом бесцветных рюриков-ских глаз.

— Ты — сын моего ближнего боярина, — сказал наконец Игорь. — Тебе известно о его клятве моему отцу — великому Рюрику?

Свенди молча наклонил голову, подтверждая.

— У тебя — твердый взгляд, — сказал великий князь. — Надеюсь, ты унаследовал преданность своего отца.

Больше он не сказал ни слова и в тот же день отбыл в Киев. А еще через неделю появился его посланец с повелением всем трем мальчикам немедленно прибыть к великому князю. Свенди было пожаловано звание младшего дружинника, Берсеню и Ярышу — оруженосцев. И они тотчас же выехали к месту своей первой службы.

Правда, он успел забежать проститься с матерью. Знал, что она не выйдет его провожать, потому что считает проводы у стремени дурной приметой, хотя ему эта примета была непонятна.

— Вот и кончилось твое детство, Свенди, — тихо вздохнула Неждана. — Началась служба, а на службе собою не располагают.

— Я приеду зимой, матушка.

— Нет, потому что тебе этого не дозволят. — Она помолчала, еще более понизила голос: — Опасайся человека по имени Стемид.

— Почему?

— Он убил твоего отца. Я знаю это точно, потому что об этом поведал христианин перед смертью. А христиане перед смертью не лгут, с таким грехом не пускают в рай, как они говорят.

— Я запомнил его имя, матушка. Стемид.

— Никогда не повторяй его вслух, Свенди. И всегда помни слова отца: лучше пасть в первом бою, чем опозорить свой род трусостью. Прощай, единственный сын мой.

Она обняла его, крепко прижала к груди, а отпустив, сама подтолкнула к дверям.

Его уже ждали, и сам псковский наместник Ставко держал под уздцы его коня.

— Берегись змей, Свенди, — шепнул он на прощанье.

Он уберегся, но с Ольгой не виделся даже случайно, даже на княжеской усадьбе, на которой ему довелось целый месяц нести караульную службу. Но всегда помнил о последних словах псковского наместника, был отчаян, отважен и осторожен и в конце концов превратился в сурового полководца Свенель-да, которого побаивались не только враги, но и очень многие из знатных русов и киевлян.

Однако довольно воспоминаний… Слишком много в них детской доверчивости и чистоты…

…Свенди подавил вздох.

— Вручить твой подарок самой княгине, великий князь?

— Зачем? — недовольно сказал Игорь. — Отдай челяди и поезжай к семье.

— Да будет мне позволено заметить, великий князь, — с тихой вкрадчивостью произнес молчавший доселе Кисан. — Такой дорогой подарок вручают самой великой княгине.

— Ольге отдашь… — Игорь нахмурился. — С моим поклоном. А сейчас не задерживаю тебя, если нет срочных вопросов.

Свенельд молча поклонился и вышел из палаты.

— Ты весьма некстати помянул Ольгу, Кисан, — великий князь продолжал хмуриться. — Я не хотел этой встречи.

— Советую этим же вечером навестить княгиню Ольгу без предупреждения.

— Это еще зачем?

— Затем, чтобы приглядеться, насколько великая княгиня хотела этой встречи, великий князь Свенельд сразу же, как только вышел из дворца, отвел кобылку-иноходку Ольге в загородный княжеский терем. И им было трудно и на удивление неуютно говорить после стольких лет разлуки.

— Это иноходка.

— Иноходка?

— Да. Она рысит не так, как другие кони: в седле качает, а не трясет. Князь Игорь повелел отдать ее тебе. Ты ведь когда-то любила скакать по опушкам.

— Да. Любила.

Странно она сказала, будто с грустной улыбкой, хотя и не улыбнулась. Он хотел было напомнить ей еще об одной детской забаве: игре в королеву русов, но Ольга опередила его:

— В твоих словах есть намек, будто я пленница в своем тереме. Но это не так. Идем, я покажу тебе его.

— Я знаю здесь все переходы. Я охранял его целый месяц, когда ты уезжала с князем Игорем на осенние ловы.

— Я покажу тебе то, чего ты не знаешь, но должен знать, — негромко сказала она, не глядя на него.

Провела его по всему дому, по саду, через скрытую калитку в частоколе вывела к прудам в кувшинках. А он старательно запоминал все ходы и переходы, будто сохранял надежду, что они когда-то могут понадобиться Но они не могли ему понадобиться. Он это понимал, однако переходы зачем-то запомнил. Равно как и потайную калитку.

А у пруда с кувшинками супруга великого князя совершенно неожиданно вдруг распрощалась с ним. Даже не пригласив отобедать или хотя бы выпить чарку доброго меду на дорогу. И странное смущение ее он тоже тогда запомнил.

Потом он часто вспоминал это неожиданное свидание, для чего-то дозволенное непредсказуемо подозрительным князем Игорем. Вспоминал все переходы, ходы и выходы, заросшие кувшинками тихие пруды и беззвучную калитку в дубовом частоколе. Но забот ему хватало, воспоминания эти приходили все реже и реже, и постепенно все забылось как в частых войнах, так и в хозяйских хлопотах. А в собственной семье подрастали дети, и все воспоминания со временем потускнели и почти изгладились в его памяти.


5


Великий князь Игорь нагрянул в терем супруги в тот же вечер и совершенно неожиданно. Если бы Ольга не умела жестко держать себя в руках, встреча эта могла бы иметь совершенно непредсказуемые последствия, но один из ее многочисленных природных талантов как раз и заключался в редкой для женщины способности не только скрывать свои чувства, но и вести себя с улыбчивым и хорошо контролируемым спокойствием.

— О мой супруг! Ты — нечастый, а потому особо желанный гость.

Знал бы «желанный гость» о чем думала, о чем мечтала за секунду до его появления его супруга! Но он был целиком захвачен внутренней борьбой с собственной тяжелой застенчивостью, а потому и не обратил внимания на ее лихорадочно блестевшие глаза. А когда малость пообвык, блеск этот в глазах великой княгини уже погас.

А горькие думы и сладостные мечтания пришли к ней после посещения Свенельда. Вначале, -увидев его, она растерялась, что ей было совершенно несвойственно. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не теряла головы, но внезапное появление наиболее яркого друга детства оказалось сильнее всех ее нравственных оков, хорошо закаленных умными наставниками, готовившими ее не столько к материнству, сколько к руководству огромным государством. Так повелел ее отец, Великий Киевский князь Олег, и после его повеления женщины исчезли из числа ее воспитателей. Их заменили думцы, старые друзья отца, военные вожди и дипломаты. В совсем еще детскую голову девочки ежедневно вдалбливались законы, по которым существует государство, правила дипломатического этикета, основы управления народом и войском. Ее готовили к Великому Киевскому Столу, и за золоченой парчой этого будущего она перестала видеть, ценить и любить окружающих. Будущее было предопределено, маленькая Ольга готовилась к нему с недетским упорством и недетскими стремлениями, почему и неминуемую, как ступеньку к вершинам власти, свадьбу с князем Игорем, стариком, по ее детским представлениям, встретила не просто как должное, но — почти с восторгом.

Восторг исчез в первую брачную ночь. Остался долг. — родить наследника. И к исполнению долга Ольга тоже была отлично подготовлена.

И вдруг появился воевода Свенельд. О его личной отваге пели гусляры, а успехи увеличивали дани и земли Великой Киевской Руси, которая и так была весьма велика по тем временам.

Ему много приходилось работать мечом, метать копья и дротики, увертываться от ударов противника, управлять конем в сражениях одними ногами. Плечи его раздались, налившись мужской силой, а талия стала узкой, как у женщины.

И Ольга на какое-то время потеряла голову, коротко и невпопад отвечая на его вопросы. И поняла, только тогда и поняла, что с детства любила этого необыкновенного человека и воина.

А он достался другой. И она досталась другому.

Но он должен был достаться ей. Хотя бы тайно, хотя бы всего на одну ночь.

Она не думала об этом. Об этом безмолвно кричали все ее женское естество, вся ее женская тоска и неудовлетворенность. Только тогда, только тогда она испытала бы неземное блаженство и стала счастливой хотя бы раз в жизни. Именно поэтому она, повинуясь скорее не холодному разуму, а чувству, и показала Свенельду все тайные ходы и переходы и даже калитку в частоколе.

И — ждала. Безотчетно, даже не думая, кого она ждет.

Но вместо Свенельда заявился законный супруг. И Ольга играла в любовь и преданность, все время видя перед глазами своего Свенди. Свою неосознанную детскую любовь.

— Да, да, Свенельд утром привел иноходку. Благодарю тебя, супруг мой.

Она отвечала торопливо, порою путано, но смятение, охватившее ее, постепенно исчезало. Она освобождалась от него, стремясь как можно скорее перехватить беседу в свои руки.

«Он останется ночевать. Что же делать? Что делать? Сказаться больной?… Сослаться на женское недомогание и попросить прийти через три дня?…»

— Византия боится меня, — говорил тем временем Игорь. — Они-то знают, что я отошел только потому, что не хотел оставлять свои суда под греческим огнем.

— Я уверена в этом, супруг мой.

— Они прислали мне прекрасный подарок… Великий князь вовремя спохватился и замолчал.

— Ромеи очень коварны, супруг мой. Берегись их подарков, они — данайцы по натуре своей.

«Порошок!… — вдруг вспомнилось и обожгло — Дать кубок вина, а потом — приласкать…»

Игорь еще что-то говорил, но Ольга, обожженная внезапно мелькнувшей мыслью, перебила его:

— Челядь слишком долго возится в трапезной. Я сама подам тебе вина, супруг мой.

Не ожидая его ответа, поспешно вышла. Наткнулась на боярскую дочь, шедшую к ней с приглашением оттрапезовать, необдуманно сказала, что трапезовать они не будут, дождалась, пока девушка удалилась, и юркнула в свою спальню. Достала припрятанный там сверток с зельем ведуньи, вернулась в палату.

— Я отослала девушек, мой супруг, — она заставила себя многообещающе улыбнуться. — Но сначала мы выпьем вина.

— У тебя есть доброе вино?

Игорь спросил с оживлением, но не потому, что любил выпить — хотя, скажем прямо, уже начинал испытывать к этому излишнее пристрастие, — а потому лишь, что питье хоть как-то разряжало обстановку. И даже встал, выражая готовность помочь.

— Я сама налью и подам тебе, — сказала Ольга, стоя к нему спиной у открытого поставца.

Она изо всех сил пыталась развязать тугой узел мешочка, но он упорно не поддавался. А она говорила и говорила, больше всего боясь, что он окажется за ее спиной.

— Я никогда не ездила на иноходке, но я справлюсь. Главное, на ней не трясет. Это же обыкновенная кобыла, правда?

— Не знаю. Русские князья ездят только на жеребцах.

Наконец— то узел поддался. Ольга отмерила две щепоти дрожащими то ли от развязывания узла, то ли от страха, что старая ведьма подсунула ей отраву, пальцами. Борясь сама с собой -она очень боялась отравить Игоря, очень! — налила полные кубки густого вина. Кубки были подарены им на свадьбу воеводой Зигбьерном, выглядели совершенно одинаково, и Ольга твердила про себя, что ей надо подать князю тот кубок, который был в правой руке. В правой… В правой…

— Прошу, мой супруг. За нас двоих — до дна. Я так загадала, и гаданье мое, если оно сбудется, обрадует тебя больше любой победы.

«Правый!…» — строго наказала она себе и протянула мужу правую руку.

— Ох, уж эти гадания, — проворчал Игорь. — Перед походом на Византию волхвы нагадали мне легкую победу. Стой поры я как-то не очень верю во всяческие гадания и загадывания.

— Мое загадывание — общее для нас обоих. — Ольга почти не слышала собственных слов из-за гулкого биения сердца. — За него надо, обязательно надо выпить до дна.

Великий князь вздохнул:

— Коли настаиваешь.

И первым осушил кубок до дна. Ольга смотрела на него во все глаза. А сердце ее билось так, как никогда доселе не билось.

— Ну?… — почему-то спросила она.

— Славное вино, — сказал Игорь и вдруг нахмурился, грозно сдвинул брови. — Почему ты не пьешь?

Ольга спохватилась и поспешно, не отрываясь, выпила кубок.

— Это спасет нас, спасет… — задыхаясь от залпом выпитого вина, проговорила она.

— Спасет?… — настороженно спросил он

— Да, да, — забормотала Ольга, перепуганная неосторожно выскочившим словом. — Спасет Великокняжеский Стол, супруг мой. Я так загадала.

— Если бы вино помогало…— недовольно буркнул Игорь

«Умрет или заснет? — лихорадочно думала Ольга. — Что подсунула мне эта проклятая колдунья? Сонную одурь или отраву?…»

— Свенельду легко, у него нет моих забот, — продолжал тем временем разглагольствовать великий князь. — Одна у него забота — война в свое удовольствие…

Что— то он еще говорил -Ольга не слушала и даже не слышала, со страхом ожидая, что сейчас случится: свалится Игорь в глубоком сне или уже без дыхания…

— Мне не нравятся его отношения с древлянами. Добрый человек донес, что он отправил князю Малу какое-то послание. Что…

Это не прозвучало вопросом. Просто оказалось последним словом, произнеся которое, великий князь Игорь вдруг согнулся в кресле и рухнул на ковер лицом вниз.


6


На следующий день Великий князь Киевский появился на людях с весьма задумчивым лицом. Это было новостью, скорее испугавшей челядь, поскольку она привыкла видеть его по утрам помятым и раздраженным. А тут вдруг — задумчивость и какая-то чересчур уж приметная заторможенность. При этом он не кричал, не гневался, а скорее прислушивался к себе, часто переспрашивая, что именно ему сказали. Это было непривычно, и кто-то из наиболее решительных шепотом доложил о странностях великого князя Кисану.

Озадаченный Кисан прибыл немедленно. Увидев его, Игорь обрадовался, выгнал всех из личной палаты и тихо спросил верного друга и наперсника:

— Знаешь, где я проснулся? На ложе в тереме княгини. И она лежала рядом.

Кисан насторожился:

— А помнишь ли ты, как и когда прилег на это ложе, мой князь?

— Нет, но это меня ничуть не беспокоит. В душе какая-то странная радость и… — Великий князь улыбнулся не одними губами, к чему все, а Кисан в особенности, уже привыкли, а как бы изнутри самого себя. — Умиротворение. Не хочется спорить, не хочется распекать челядь… Да ничего мне сейчас не хочется. Я — сыт, если тебе понятно, о чем я говорю.

— Если бы мой князь спросил о моей первой мысли, мы бы порадовались вместе. Но, мой князь, я умоляю тебя никогда не доверять своей первой мысли. Она всегда — не от разума. Отринь ее и призови на помощь разум.

— А мне не хочется его призывать.

— Вот это-то меня и пугает. Что-то тут не так. — Кисан задумался. — У меня есть проверенный человек. Устрой так, мой князь, чтобы он попал в ближайшее окружение твоей супруги, и мы будем знать о ней все. Лучше всего, если она сделает его своим советником.

— Ему можно доверять?

— Вполне, я выкупил его из рабства. Он — ученый византиец, будет учить великую княгиню философии, государственной мудрости, правилам державного поведения. Его зовут Асмус. Он отрекся от христианства и вернул себе старое родовое имя.

— Это — добрый совет, — подумав, согласился Игорь.

— Я осмелюсь дать тебе еще один совет, мой князь. Покинь на время Киев. Надо присмотреться, как поведет себя великая княгиня. Лучше всего поезжай на свои охотничьи ловы, это не может вызвать никаких подозрений.

На следующий день князь Игорь уехал на охоту. Причем так стремительно, что даже не высказал Све-нельду своего отношения к его удачному налету, который воевода делал по его же повелению, позволив себе, правда, некоторое несогласие с решением великого князя.

В последнее время Свенельд окончательно понял, что Киев упорно следует чьим-то совсем не бескорыстным советам, расплачиваясь жизнями собственных дружинников. Об этом он и сказал князю Игорю, когда тот объявил, что собрался на охоту. Сказал с привычной для него прямотой, поскольку чувствовал за собою угрюмое ворчание своих воинов. О тех же подозрениях тускло шептались вельможи за спиною князя, уже громко и настойчиво кричали жители на вечах славянских городов, но никто еще не осмеливался высказать неудовольствие сыну Рюрика прямо. В бледные, вечно недоверчиво настороженные глаза.

— Я сказал тебе правду, великий князь. Решай сам, прислушаться тебе или отрубить мой язык вместе с головой.

— Говорящий правду умирает не от старости, Све-нельд… — Великий князь ощерился в улыбке.

— Знаю. Чаще всего он умирает от укуса змеи. Подумай о ропоте воинов, великий князь.

— И ты подумай, воевода, о дерзости своей, пока я буду объезжать ловы.

Свои ловы, равно как и полюдья, великий князь всегда объезжал со старшей дружиной, в которой теперь в основном служили развеселые друзья детства и затяжной юности. А у правого стремени, отстав на полкорпуса коня, держался Кисан. Странно, но в боевые походы великий князь не брал его никогда, хотя тайный его советник неплохо владел мечом.

Свенельд понимал, что злопамятный Рюрикович не забудет этого выпада и что оставил сейчас его как бы без внимания только потому, что разгоряченные победным походом дружинники Свенельда еще не распущены на отдых. В княжеском совете подумать заключалась не только угроза, но и желание дать своему не в меру удачливому полководцу возможность отступить с честью, принеся глубокие извинения. И он — думал, но думал совсем не о том, на что намекал и на что, может быть, надеялся великий князь Игорь.

Его старший сын Мстислав — Мстиша, как его звали в обиходе — впервые участвовал не только в воинском походе, но и в двух добрых схватках с врагом. К отроческому своему возрасту он уже очень неплохо владел мечом и копьем, знал приемы рукопашного боя, но выказал в сражении такую неустрашимую ярость, что старший дружинник и закадычный друг детства Свенельда Ярыш сказал с удивленным восхищением:

— Да ты, Свенельдыч, лют!…

Так это прозвище за Мстишей и осталось. Тем более, что впоследствии он закрепил его кровавым, редким даже для тех жестоких времен деянием.

Пора, пора было рассказать Мстише о великой тайне их рода и о великом долге его, Мстиши Све-нельдыча, пред родом своим. Вот о чем думал Све-нельд в то знойное августовское утро. Думал и колебался, что было совершенно несвойственно ни его нраву, ни тем более его суровой профессии. Да, его сын оказался лютым в своем первом сражении, но этого было недостаточно для исполнения родового долга. Там требовались хладнокровие, выдержка, терпение и, главное, чувство очищения через расплату. А то, что Ярыш назвал его лютым, еще ничего не объясняло. Лютым можно стать, и испытывая ужас в первой битве или вполне естественную растерянность. Надо бы подробнее расспросить Ярыша, что он приметил во Мстише в первом сражении: он приглядывал за ним в той схватке.

Воевода привык доверять своим решениям, не откладывал их, а потому тотчас же и послал за преданным другом детства. И — кто знает! — если бы не их внезапная беседа, как бы обернулись судьбы всего Великого Киевского княжества…

Ярыш был всегда рядом со Свенельдом: даже ложась спать, воевода знал, что верный друг чутко дремлет где-то совсем неподалеку. Их троих — Све-нельда, Берсеня и Ярыша — связывали общее детство, общие забавы, радости, горести и даже влюбленности. Берсень ушел в думцы, надевая броню только в случае серьезной войны, а Ярыш так и остался дружинником без родственных связей, не считая, конечно, тайного побратимства с самим знаменитым воеводой. То, что он — единственный сын легендарного, ушедшего в былины разбойника, знал только один Свенельд, потому что и Неждана, и Ставко к тому времени уже оставили этот суетный свет. Где-то на окраине Киева жила жена Ярыша с двумя дочерьми, но он о них не говорил, ничего никогда не просил, лишь однажды бросив как бы мимоходом:

— Я мечтал подготовить себе смену, воевода.

Но Свенельда тогда отвлекли, разговор забылся, и Ярыш никогда более к нему не возвращался. И до сей поры умело и расчетливо прикрывал левую сторону своего побратима и полководца.

— Нет, это не из-за первого страха, — сказал он, выслушав опасения Свенельда. — Парень отважен и жесток, но жестокость пройдет, жестокость воина в первом бою — от неуверенности в своем собственном мече, воевода.

— Приглядывай за ним, Ярыш.

— Да, но тогда тебе придется почаще поглядывать самому на свою левую сторону, — усмехнулся Ярыш.

— Ты утратил этот навык?

— Это ты, воевода, утрачиваешь навыки собственной хитрости, — многозначительно произнес собеседник.

— Мне стал непонятным наш разговор.

— Ты не держишь во внимании своем тайного шептуна князя Игоря, которого зовут Кисан.

— А вот разговор об этом отложим до иных времен. Когда они придут, те времена.

Свенельд уже хотел было отпустить старого друга, но во дворе загомонили дружинники, и почти тотчас же в палату вошел молодой гридень:

— Женщина от княгини Ольги, воевода!

— Пусть войдет. Гридень вышел.

— Выйди и ты, — сказал воевода дружиннику. — Но так, чтобы слышать каждое слово.

Ярыш вышел следом за гриднем, завернул за угол шатра и сел под легкой стеной. Эта сторона шатра ниоткуда более не просматривалась, и дружинник слышал каждый звук, доносившийся сквозь ткань.

Вскоре в шатер кто-то вошел, и Ярыш сразу узнал напевный голос старой няньки княгини Ольги. Он хорошо помнил ее еще по детству в Пскове:

— Хвала и слава воеводе великого князя Игоря Свенельду!

— Будь здорова, старая. С чем пожаловала?

— Великая княгиня бересту наказала тебе передать.

Свенельд с привычной требовательностью протянул руку. Старуха покопалась в складках своих широченных одежд, извлекла свиток и подала его воеводе.

«ИНОХОДЦЫ ХОДЯТ ИНЫМИ ПУТЯМИ. ЖДУ, ЧТО ТЫ НЕ ОШИБЕШЬСЯ».

— Что велено передать из уст в уста?

— «Иноходка привыкла ночевать в своем деннике», — старательно проговорила старуха. И добавила: — Особенно в новолуние.

— Что еще?

— Это все.

— Ступай, старая.

Пятясь и кланяясь, старуха вышла. Свенельд подошел к пологу, выглянул:

— Слышал?

— Каждое слово.

— Зайди.

Вошел Ярыш. Воевода молча протянул ему послание княгини. Подождал, пока дружинник прочтет его, спросил:

— Что скажешь'

— Это не ловушка, Свенельд. А если ловушка, то настолько хитрая, что мы с тобой ее не разгадаем. — Ярыш помолчал, подумал, усмехнулся. — Да и зачем разгадывать, если ты все равно поскачешь на ино-ходке через три дня.

— Почему — через три дня?

— Потому что именно тогда начнется новолуние. Воевода ничего не ответил. Наступило молчание.

— Иноходку, наверное, привели вместе со старухой, — сказал наконец Свенельд, размышляя. — Спрячь ее, пожалуй, пока подальше, Ярыш.

— «Пока» или «пожалуй»? — усмехнулся друг детских игр.

Свенельд очень серьезно посмотрел на него и очень серьезно уточнил:

— Пока

— Вот теперь кое-что прояснилось, — сказал Ярыш. — Поставлю в денник у леса. Вместе с молодняком.

— Подожди. Помнится, у тебя должен быть приятель в охране княгини Ольги'

— Есть. Охрид. Глаза и уши великого князя. Давненько с ним не виделся

— Вот и навести. И побудь там до второй новолунной ночи.

— Я понял.

Дружинник пошел к выходу, но остановился. Сказал с усмешкой:

— Что, воевода, детство снится? Мне, признаться, тоже. А куда от него денешься?

И вышел.


7


Ночь была густой и липкой, как китайская тушь, и силуэт одинокого всадника проплыл в ней невесомо, будто призрак. И все же один из двух стражников запоздало встрепенулся:

— Что-то мелькнуло вроде.

— Показалось тебе, Охрид, — лениво сказал второй. — Да, так в том походе…

— Нет, не показалось. Не показалось, Ярыш!… Конь иноходью шел, без топота. А иноходец только у…

— Жаль…

Тускло блеснуло отточенное лезвие ножа. Первый стражник без стона осел на землю.

— Гляди в себя — дольше проживешь.

Ярыш стащил тело в Днепр без всплеска. Оттолкнул от берега на стремнину.

— Прости, друг…

И вернулся на прежнее место.

На пути к обнесенному высоким дубовым тыном дому никто более не приметил одинокого всадника на черном коне. То ли по невниманию, то ли из благоразумия. Всадник шагом подъехал вплотную к тыну, спешился, шепнул коню в бархатное напряженное ухо:

— Ждать.

Ощупью нашел неприметную калитку, беззвучно открыл ее, вошел в сад. Постоял, настороженно прислушиваясь, подпер калитку дубовым дрыном, заботливо припасенным с внутренней стороны, и напрямик, минуя тропинку, широко зашагал по мокрой от росы траве.

Дверь в дом тоже оказалась открытой. Таинственный путник вошел внутрь и осторожно двинулся по пустым комнатам, легко ориентируясь в совершеннейшей темноте, и ни одна половица не скрипнула под его легкими уверенными шагами. Поднялся по лестнице, наверху остановился и беззвучно вздохнул, ожидая, когда успокоится вдруг бешено забившееся сердце. И только потом приоткрыл ближайшую дверь, тихо шепнув:

— Ты — звала.

— Я потеряла голову, Свенди, — с тоской ответил мягкий женский голос. — Я отослала челядь, в доме никого нет.

Здесь тоже было темно. Свенельд шагнул, нащупал ложе, присел на край.

— Я тебе нужен?

— Ты нужен мне уж два десятка лет, — горько вздохнула женщина. — Но больше я не могу. Не могу, не могу… Я испытала великий позор, но винить мне некого, кроме своих надежд.

Свенельд молчал и не двигался, но руки нашли его. Мягкие женские руки, прохладные даже в эту знойную душную ночь. Но они были преждевременны, и хотя он мечтал об их прикосновениях чуть ли не с детства, сейчас от них все же следовало держаться подальше.

— Не страшись, Свенди. Перед тобою не та безгрешная дева, к которой ты когда-то боялся притронуться.

— Кто же осмелится притронуться к дочери конунга русов, ставшего первым Великим Киевским князем? — невесело усмехнулся воевода. — Когда я вешал тебе на шею очередное ожерелье из белых кувшинок, мои руки были ледяными совсем не от холодной воды.

— Знаю, — тихо и требовательно шепнула она. — Идем. Идем, нас ждет опочивальня. Не супружеская — моя. И я согрею твои вечно ледяные руки…

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1


Были горячие объятья, смятые пуховики и смятые сердца Только не прозвучало ни одного слова, потому что ничего изменить было уже невозможно. И не просто потому, что оба имели семьи и священное таинство брачного обряда не подлежало никаким изменениям. Все было сейчас непросто, они это не только понимали, но и ощущали до физической боли в согласно бившихся сердцах.

Когда— то юный Свенди терял дар речи от одного взгляда горделивой и своенравной дочери Великого князя Киевского Олега. Со всем пылом нерастраченных мечтаний молодости он бросался за столь любимыми ею белыми кувшинками в самые черные омуты озер и заток, будто надеялся охладить в мрачных водах изматывающий его днями и ночами жар неистово стучавшего сердца Как он тогда мечтал спасти ее от гибели, уберечь от любой напасти, унести, умчать на бешеном коне, спрятать от всех и оберегать, всю жизнь оберегать от людского зла или внезапного гнева капризных богов. Нет, он не осмеливался ни на что надеяться -он мог лишь мечтать о чуде, ясно представляя себе, что чуда не будет никогда. А когда оно все же свершилось, он с горечью понял, что чудо опоздало. Что ее жаркие объятья теперь смертельно опасны и для нее, и для него, и в особенности для его близких.

А Ольга, гордая и гневная великая княгиня Великого Киевского княжества, думала сейчас не о том, что никогда никого не любила, кроме собственного отца, умершего таинственной смертью в расцвете сил. Она вообще ни о чем не думала и не могла думать в эти мгновения сладостной усталости. Она могла только чувствовать, и новые, никогда ранее не испытываемые ею чувства переполняли до краев все ее существо. Она не осмеливалась даже про себя назвать это ощущение счастьем, но понимала, что иного названия для него просто не существует. И еще одно — даже не чувство, а скорее предчувствие — шевелилось где-то в глубине ее души, но она гнала это предчувствие, потому что оно страшило ее своею непредсказуемостью.

Это предчувствие подсказывало ей, что единственный мужчина, которого она неосознанно любила всю жизнь, лежит сейчас рядом с нею.

Свенельд чуть шевельнулся, то ли поудобнее устраиваясь на ложе, то ли намереваясь встать.

— Не уходи, — еле слышно шепнула она. — Не уходи, мой Свенди. Ты — чародей, ты подарил мне небывалое счастье…

И снова были горячие объятья, снова неистово и согласно стучали оба сердца, и снова было молчание.

Наконец тугое тело княгини обмякло, дыхание стало ровным и спокойным. И Свенельд понял, что она задремала. Он ждал этого с нетерпением, потому что ему необходимо было подумать, осознать, что произошло, предположить, что может случиться, и прикинуть, как избежать огласки этого внезапного свидания через почти два десятка лет, потому что даже никем не подтвержденные сплетни о вдруг возникших новых отношениях между ними могли стоить ему головы. Ему или его детям. Он не представлял сейчас, кого или чего следует опасаться, но почему-то одно имя тотчас же всплыло на поверхность.

Кисан. Молчаливый и скользкий, как змея…

Пока Ольга чутко дремала, не погружаясь в глубокий сон, он думать не решался. Ее присутствие все еще сковывало Свенельда, как сковывало в далекой юности.

Он чуть шевельнулся, но Ольга по-прежнему осталась недвижимой, и дыхание ее не изменилось. Теперь он мог забыть, что неожиданно стал ее любовником, и вспомнить не столько о том, что он отец и муж, но прежде всего о том, что он полководец. А полководец должен отлично осознавать силы противника, даже если этот противник пока ему и не угрожает.

Итак, князь Игорь, сын Рюрика. Скорее жесток, нежели суров, скорее коварен, нежели вспыльчив, скорее лжив, нежели по-великокняжески прям. Све-нельд хорошо изучил его нрав по долголетней службе, принесшей ему воеводство. Должность первого воеводы, имеющего права, о которых и не мечтают воеводы рядовые. Он заслужил свои привилегии личной отвагой, собственным мечом и природным даром понимать, чего опасается противник.

И еще одно, может быть, решающее. Его с детства готовили к великокняжеской службе. Готовили, отлично зная, у кого ему придется служить. Служить более чем преданно: очень старательно и очень осторожно. Он собственным горем измерил всю непредсказуемость и всю черноту нрава своего будущего повелителя.

Его отец Сигурд, воспитанник самого Рюрика, личный друг князя Олега и боярин князя Игоря, не вернулся с княжеской охоты. И князь Игорь, главный участник этой роковой охоты, не мог или не желал что-либо объяснять. То ли под раненого вепря угодил его первый боярин, то ли в болоте утонул, а только тела отцовского с той охоты так и не привезли. И его жена Неждана вместе с детьми сразу же уехала в Псков. Под защиту псковского наместника Ставке Дружинного друга отца.

На руках Рюрика куда больше крови, чем на руках его сына, это Свенельд знал. Рюрик лично убил обоих его дедов: отца Нежданы, новгородского витязя Вадима Храбра и отца Сигурда, собственного соправителя Трувора Белоголового. Повинен он и в гибели матери Нежданы, жены Вадима Храбра, Забавы. Счет велик, все спуталось в единый клубок, который придется рубить. Клятвы верности связывали как конунга Олега, так и его друга Сигурда, но Рюрика все же нашла лихая позорная смерть. Это — великая тайна, о ней знают только старшие представители двух кланов: княгиня Ольга и он, Свенельд, сын Сигурда и внук Трувора Белоголового. Князь Игорь стал мужем Ольги, их руки отныне связаны не только клятвой, но и этим союзом, однако есть сыновья, которых это не касается. И его старший сын Мстислав исполнит долг, когда придет время и… И когда дочь Олега княгиня Ольга даст на то свое согласие. А если все же не даст, его сын Мстиша Свенельдыч все равно свершит то, что обязан свершить по обычаям кровной мести. Иного пути у него нет. Ни у кого нет иного пути, даже у князя Игоря. Его всегда и везде будет ждать лютая смерть с того дня, когда Свенельд все расскажет Мстише. Сын обязан оправдать свое имя.

Только сначала придется убрать Кисана. Он пронзительно хитер и подозрителен, и великий князь Игорь слушает его советы двумя ушами одновременно.

Впрочем, одного он никогда не расскажет ни сыну Мстиславу, ни даже княгине Ольге. Об этой тайне знают всего трое: он, Берсень и Ярыш. И клятва молчания надежно связывает им языки. По крайней мере пока жив великий князь Игорь.


2


Молодей красавец боярин, который был послан за Свенди. Берсенем и Ярышем в Псков, был молчалив, ленив и странно безразличен. Доставив мальчиков в Киев, поместил их в доме с охраной и велел ждать, когда великий князь найдет время распорядиться их судьбою.

— Гулять только по саду, — сказал он. — Челядь будет кормить, когда скажете.

И удалился.

По саду гуляли ровно один день. А уже на следующий Ярыш прицепил к поясу подарок отца и сказал:

— Я могу выйти, когда захочу.

— Тебя не выпустит охрана.

— Выпустит Еще вчера я сказал им, что оставлен боярином, чтобы приглядывать за вами.

— Ну, попробуй.

Ярыш попробовал, и его беспрепятственно пропустили за ворота. Он вернулся через час, рассказал, что видел, о чем слышал, и спросил:

— Может быть, я что-то должен узнать?

— Должен, — подумав, тихо сказал Свенди. — Узнай, не живет ли в Киеве боярин великого князя Стемид.

— Стемид?

— Он убил моего отца.

В тот раз Ярыш отсутствовал долго — друзья даже начали беспокоиться. Пришел к вечеру, уже после ужина, поел холодного мяса, которое припрятал для него Берсень, и только потом, когда Берсень ушел спать и они остались наедине, кратко доложил:

— Боярин Стемид уж год как на покое. Усадьба на окраине Киева по дороге на Вышгород. Обнесена старым частоколом, два бревна подгнили, повалить можно без шума.

— Охрана большая?

— Два старых дружинника. Челядь — только женская. Она испугается и твоего деревянного меча.

— Я встречусь со Стемидом, когда получу оружие от князя.

— Тогда за нами будут приглядывать, — сказал Ярыш. — А сейчас я могу вывести вас из сада, как только стемнеет, и привести назад, когда начнет светать.

Свенельд молчал, не столько размышляя, сколько борясь с самим собой. Ему еще не приходилось убивать, и открывать беспомощным стариком список будущих жертв было не очень-то приятно. Ярыш скорее почувствовал его колебания, чем понял их,-

— Святее мести за убийство отца — только месть за убийство матери, Свенди.

Свенельд уклонился от объяснений:

— Придется идти с Берсенем.

— Ты не доверяешь ему? — удивился Ярыш. — Может, я не очень сообразительный, я вырос в лесу. Но и чутье у меня, Свенди, — как у зверя.

— И что же подсказывает тебе твое лесное чутье? — Свенди заставил себя улыбнуться.

— Такие, как Берсень, надежно прикрывают спины.

— И все же мы — все трое — принесем клятвы вечного молчания, — подумав, сказал Свенди.

Они принесли великую клятву вечного молчания и торжественно скрепили ее кровью из надрезанных пальцев. Свенельд велел побратимам быть готовыми к полуночи, но заснуть так и не смог. Ворочался на ложе, не переставая мучительно думать, как он будет убивать беспомощного старика.

А за полчаса до назначенного ими на выход часа их поднял гонец великого князя и передал повеление срочно прибыть во дворец.

Свидание с Великим Киевским князем было коротким. Им довелось лишь молча выслушать его повеление:

— Оруженосцев определить в младшую дружину. Свенди — в Вышгород, в охрану княгини Ольги. Всем троим выдать оружие и одежду.

Странно, но Свенельду всю жизнь казалось, что великий князь остро глянул на него, когда сказал, куда именно он его назначает. Разумом он понимал, что это было не так, потому что Игорь говорил о них, а не с ними, и глядел мимо всех троих, но чувство — осталось и долго жило в нем. У чувства — свои глаза, куда зорче, чем у тела.

И еще он запомнил острый, немигающий, как у рыси, взгляд Кисана, стоявшего на полшага за великим князем.

Так он попал в Вышгородскую княжескую усадьбу, где и был зачислен во внутреннюю стражу. Ольга в те времена бывала там нечасто, но он точно знал, когда именно. Ее приезд всегда совпадал с повелением начальника стражи охранять самые дальние клети, где жила челядь. А когда его опять возвращали в княжеские покои, сени и переходы, он наверняка знал, что Ольги в усадьбе нет.

Это была странная и непонятная игра, которую вел сам великий князь. Игорь сводил друзей детства, но так, что на долю Свенди доставалось только тревожное чувство: Ольга — где-то рядом. Но он даже не знал, известно ли ей при этом, что и Свенди, друг ее детских игр, — тоже рядом. Где-то здесь, в запутанных лабиринтах огромного здания, невидимый, но как бы постоянно присутствующий. И он никак не мог понять, зачем это нужно великому князю Игорю.

Кое— что он понял, когда вскоре после отъезда Ольги его разыскал молодой дружинник.

— Ты — сын Сигурда и Нежданы, приемной дочери князя Олега? — негромко спросил он, улучив момент, когда поблизости никого не оказалось.

— Да. — Свенельд был несколько растерян: до сей поры им никто не интересовался.

— Значит, тебя зовут… — Дружинник замолчал.

— Меня зовут Свенди.

— Я рад, что нашел тебя. Отец приказал мне найти сына Сигурда и проводить к нему.

— Зачем?

— Он должен что-то передать тебе перед кончиной. Отец очень плох, нельзя терять времени. Мы пойдем сегодня вечером. Я договорюсь, чтобы тебя отпустили.

Вечерней зарей они выехали из города по Киевской дороге. Ехали молча, и Свенди ломал голову, кому он мог понадобиться и зачем при этом так точно перечисляли его предков. Остановились возле старой усадьбы, чуть в стороне от дороги. Спешились, отдали коней челядину и молча прошли в дом.

Перед дверью, ведущей в покои, дружинник остановился.

— Войдешь один. Так велел отец.

И, приоткрыв дверь, негромко сказал:

— Я привез его, отец.

— Пусть войдет, — донесся старческий голос.

Дружинник посторонился, и Свенди вошел в опочивальню один. Два ярких светильника вырывали из тьмы стол и глубокое кресло перед ним, в котором полулежал старый боярин с длинной седой бородой. Свенди поклонился и молча замер перед креслом. И почему-то вдруг застучало сердце. Не от страха — от надежды что-то узнать.

— Твое имя?

— Свенди. Сын боярина Сигурда и приемной дочери князя Олега Нежданы.

— Я принял последний вздох твоего отца.

Все будто оборвалось. Мысли, чувства, даже сердце вдруг перестало стучать. Если христианин ничего не напутал, то перед ним полулежал сейчас убийца, которого он вместе с друзьями намеревался покарать за великое преступление.

— Твой отец не был убит десять лет назад на княжеской охоте, как о том шептались в Киеве. Он был схвачен, перевезен в Любеч и заточен в порубе навсегда. Мне было велено кормить и поить его, никого более не допуская.

Столь длинное объяснение отняло остатки сил умирающего. Он замолчал, тяжело дыша, и Свенди молчал тоже.

— Сядь, — еле слышно сказал боярин.

Свенди послушно сел напротив. Он жадно внимал каждому слову, свято веря, что умирающие говорят только правду. И очень боялся, что старик не успеет ее сказать.

— Откинь рядно.

Рядно что-то прикрывало на столе. Свенди откинул. Перед ним лежали меч в простых ножнах, кожаный мешочек с трутом и огнивом и поясной охотничий нож. То, что обычно сопровождает в походе воина. Но голова у него на какой-то миг закружилась.

— Этим мечом князь Рюрик когда-то опоясал твоего отца. Это его огниво и его кремень. Это — его нож. И это — все твое наследство, сын Сигурда.

— Я никогда не видел своего отца, — тихо проговорил Свенди. — Я родился после его гибели.

— И он бы не увидел тебя, если бы сейчас вошел в эти покои. Он ослеп в вечной темноте поруба через два месяца после заточения, и я кормил его, пока он не привык ощупью находить миску и ложку. Князь Игорь предал его мучительной смерти, а меня лишил семьи и жизни. Я и твой отец Сигурд — побратимы по украденному счастью. И ты отомстишь ему за нас, а мой сын всеми силами поможет тебе. Его зовут Горазд, он умеет молчать и исполнять повеления. Войди, Горазд!

Вошел молодой дружинник.

— Слушаю тебя, отец.

— Вот твой господин, — дрожащая рука указала на Свенди. — Служи ему, и молчите оба, пока ты, сын Сигурда, не исполнишь нашего завета…


3


Воевода осторожно, чтобы не разбудить уснувшую княгиню, вздохнул. Все, все запуталось в один сплошной клубок, все завязалось в один узел. А узлы легче рубить воинским мечом, чем развязывать женскими пальцами.

— Светает, — вдруг еле слышно шепнула княгиня. Он посмотрел: глаза ее были закрыты, дыхание — попрежнему ровное и медленное. Ольга еще спала, но и во сне тревога не отпускала ее. Тревогу эту порождало его присутствие в ее опочивальне, и Све-нельд невесело усмехнулся, поняв, что княгиня никогда не даст своего согласия на то, чтобы он посвятил Мстишу в великие тайны их рода. Власть дороже любых клятв, и пока у Ольги и Игоря нет прямого наследника, нет и не может быть никаких разговоров с сыном, которого он с такой надеждой назвал Мстиславом…

— Ты еще придешь? — тихо спросила княгиня, по-прежнему не открывая глаз.

— Когда повелишь.

— Теперь повелеваешь ты, — она улыбнулась, широко распахнув свои удивительные глаза. — Я мечтала об этой встрече, Свенди. Именно о такой встрече.

— У меня есть старший сын, королева русов, — очень серьезно сказал он. — Когда мне рассказать ему о завете наших отцов?

— Когда придет время, мой воевода. — Ольга все еще продолжала улыбаться, но он, не видя в робком утреннем свете ее глаз, знал, что при этих словах они изменили цвет, став ледяными из нежно-голубых. — Мы оба ответственны перед этой землей и спокойствием племен, населяющих ее. Я почти уверовала во Христа, а Он сказал, что всему — свое время. Время собирать камни и время разбрасывать их. Сейчас время собирать. Обними меня на прощанье, мой Свенди, и… И отпусти иноходку в поле, когда доберешься до своего шатра. Когда будет надо, она прибежит к тебе снова.

Свенельд поцеловал княгиню и вышел. Он когда-то охранял этот дом, а потому шаги его были легки и беззвучны. Вышколенная челядь не попадалась на глаза, он пересек сад, открыл калитку и еле слышно свистнул. И иноходка тотчас же вышла к нему из кустов.

Он объехал плотину, на которой — он знал об этом — всегда дежурила стража, галопом проскакал по густому, серебряному от росы лугу и полузаросшей тропинкой выехал через лес к стойбищу своей дружины. Расседлал иноходку, хлопнул по крупу, велев идти в свой денник, и пешком направился к шатру.

У входа дремал молодой, еще безусый дружинник.

Он испуганно вскочил, как только Свенельд слегка коснулся его плеча, и сонно забормотал:

— Прости меня, мой воевода, я…

— Ты когда-нибудь проспишь своего воеводу, — усмехнулся Свенельд.

Он знал, как устают молодые дружинники, а потому и не рассердился на этого безусого юнца. Устают не столько от службы, сколько от обязательных многочасовых занятий с учебным, а потому особо тяжелым оружием. А ведь есть еще и девушки, к которым так хочется сбегать хотя бы на полчаса. Все правильно: молодость скачет по тому же кругу, просто на этом кругу у каждого — свои собственные препятствия.

— Скажи Горазду, что я буду завтракать в его шатре.

Горазд уже вошел в возраст, когда старых дружинников отправляют на покой, жалуя либо поместья, либо право охоты на прокорм. Но он был еще крепок, очень опытен и во всех сражениях держал левую руку своим отрядом, так как формально числился вторым помощником Свенельда. Первым до ранения всегда был Берсень, порою замещая и самого главного воеводу. Но завтракать Свенельд решил в его шатре не для того, чтобы лишний раз отметить заслуги старого воина. Ярыш был отослан погостить в охране княгини Ольги, стены шатра были тонкими, а уши могли быть чуткими, и без догляда Ярыша Свенельд не мог позволить себе откровенного разговора с Гораздом, так сказать, на своей территории.

Впрочем, он чересчур уж осторожничал, поскольку вполне мог допустить такой разговор, но только не на славянском языке. И он, и Горазд были полукровками, рожденными славянскими женщинами от русов, и оба знали древнегерманский с детства. Но слишком уж высокой была цена этого разговора…

— Любит? — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Горазд. Он был немногословен.

— Через двадцать лет — вспомнила? — Свенельд невесело улыбнулся.

— С женщинами это случается. Особенно когда их мужья после первой брачной ночи окружают себя пригожими молодцами.

— Единственно, кого она любит, так это — себя самое. Зато — верно и пламенно, — с горечью заметил Свенельд.

— А ты?

— Восторг — ощутил, — подумав, сказал воевода. — Бешеный восторг, как в юности. Только — от чего восторг, Горазд?

— Не замечали и — приметили. Лестно.

— Вопрос — зачем? — не слушая, вздохнул Све-нельд — Так просто королевы детскую любовь не вспоминают.

— Она — девственница? — неожиданно спросил Горазд.

— Она — двадцать лет замужем. Почему ты спросил?

— Слухи.

— Недостоверны.

— Однако детей нет. Не просто детей, наследника нет.

— Думаешь…

— Я не думаю. Я прикидываю меру.

Горазд замолчал. Но так как Свенельд молчал тоже, добавил:

— Она благоволит христианам.

— Да. Помянула об этом.

— У христиан есть сказка о непорочном зачатии.

— Сказка?

— Ты можешь поверить в непорочное зачатие? -Нет.

— Значит, сказка. Но ее слушают, распахнув глаза настежь Их Бог решил родить сына, избрал деву Марию и осеменил ее то ли светом, то ли дождем. И она — родила сына. Ты — дождь, по которому стосковалась земля, Свенди.

Свенельд угрюмо молчал. Горазд выпил кубок густого фряжского вина, вытер усы ладонью.

— Если ты и впрямь всего лишь дождь для нее, тебе надо беречься огня, воевода, — вздохнул он озабоченно. — Очень беречься огня, Свенди, чтобы не сгинуть в его пламени.


4


Нож ударил в железный оберег, который носил Ох-рид на груди. Просто скользнул по нему, сорвав с ребра кожу, но дружинник даже не охнул.

— Прости, друг, — сказал тогда Ярыш, с силой оттолкнув его на стремнину

И Охрид поплыл, полускрытый набегавшим сверху течением. Плыл на спине, не шевелясь, только чуть перебирая ногами, чтобы не прибило к берегу. И исчез среди тускло поблескивающих волн

Он не держал никакой обиды на Ярыша— служба есть служба. Он и сам поступил бы точно так же со старым приятелем, точно так же постаравшись попасть в оберег, чтобы не убить. Так уж случилось, что теперь они служили разным князьям и разным воеводам, что не мешало им оставаться в добрых отношениях. А свое ранение и ночное купание в Днепре можно было легко объяснить начальнику стражи внезапным ударом из-за спины, не называя при этом имени нападавшего. Не стоило из-за таких пустяков лишаться полезного приятельства с любимцем грозного воеводы Свенельда Знатные люди решали свои дела, мирились и ссорились, не посвящая простых стражников в свои тайны, но у этих стражников была своя жизнь и свои семьи, и подвергать близких господскому гневу не следовало ни в коем случае Каждая рыба должна плавать на своей глубине.

Для того чтобы никто посторонний не узнал о том, что произошло между старыми приятелями, необходимо было как можно дальше отплыть по течению. Миновать не только границы усадьбы великой княгини, но и глаза любопытных. Всех, кто бы они ни были. В случай, который произошел, не мог и не должен был вторгнуться посторонний. И поэтому раненый тихо, без всплесков плыл по течению, полускрытый утренними серебристыми волнами.

Ярыш дважды спасал ему жизнь, об этом сейчас вспоминал Охрид. Однажды прикрыл своим щитом в битве, забыв о том, что открывает собственную грудь сверкающим мечам. А второй раз — и об этом старый дружинник вспоминал с особой теплотой — Ярыш оставил строй и погнал коня за ним. А его, Ох-рида, уже тащил на аркане печенег, и сам Охрид уже прощался с жизнью. Но Ярыш, запалив коня, догнал-таки печенега, заставил его защищаться, бросив аркан, и, пока Охрид освобождался от пропотевшей петли, сразил кочевника точным выпадом меча. Такое не забывается. Такое никогда не забывается дружинным братством, и Охрид сейчас думал только об этом.

Прекрасно время, когда мы молоды. Только молодости свойственны дружба без расчета, любовь без оглядки и — помощь другу с риском для собственной жизни. А потом мы стареем, обзаводимся женами и детьми, и что-то ломается в нашей натуре. Мы становимся уже не «Я», а «Я и Жена», и все прежние отношения меняют свои очертания, как льдина в половодье. И тогда все чистое, все яркое, все… Все детское в душе твоей постепенно отмирает и покрывается коростой расчетливости. Но где есть счет, там нет дружбы…

За этими думами Охрид совсем не взял в соображение, что вода — теплая и что она — течет. Текла теплая вода, вымывая из него кровь, а он думал совсем о другом. О благородной юности, никогда не прикидывающей, что выгодно сейчас, сегодня, а что — невыгодно. Что нужно сделать ради долга дружбы, а что — не делать ради долга перед семьей…

Пока не почувствовал, что ноги наливаются свинцом, тянут его на дно, а сил… Сил больше нет. Никаких. Но он все же собрал остаток этих сил. Жалкий остаток того упорства, которое было растрачено в молодости. Стиснув зубы, обливаясь потом в воде, заставил себя кое-как перебирать ногами, чтобы не утянуло на дно, чтобы хватило воздуха продержаться считанные сажени до земной тверди.

Он ощутил под ногами илистое дно, успел подумать, что и твердь в старости превращается в кисель, что сил уже нет и неоткуда их взять, но как-то сумел заставить себя сделать еще два-три шага в вязком киселе илистого грунта, уплывающего сознания и полного бессилия.

И упал на берегу, руками и грудью ощутил, что это — берег, и потерял сознание от чудовищного перенапряжения…

Таким неподвижным и нашла его молодка, с первой утренней зарею вышедшая с ведрами к Днепру. Бросила ведра, полностью вытащила из воды, перевернула…

— Отец!…

И Охрид будто расслышал ее испуганный крик. С трудом приподнял вязкие веки, прохрипел:

— Родимка. Доченька. Доплыл… И вновь потерял сознание.

## ГЛАВА ПЯТАЯ

1


Великий князь Игорь вдруг оставил Свенельда в покое. Новый фаворит, сверкающий бронзовой, намазанной переваренным деревянным маслом атлетической фигурой, занимал теперь все его время и все его мысли. Игорь переживал нечто мучительно восторженное, сравнимое только с медовым свадебным месяцем, и все прочие дела сами собой начали решаться на задворках его личного дворца, в который, как шепотом передавали, никогда не ступала нога женщины.

Это было время Кисана. Он не отдавал повелений, он давал советы думцам, боярам, воеводам. Тихим голосом, не глядя в глаза, и все тотчас же принимали эти советы как повеления самого князя.

Исключением был Свенельд. Кисан никогда не рисковал давать ему советы. Даже не глядя в глаза.

Нечто подобное с великим князем порою случалось, и Свенельд прекрасно понимал, что вскоре, насытившись, Игорь вернется к древлянским делам. Не столько, впрочем, древлянским, сколько к Гремячему броду, куда и пошлет соперничающую с его дружиной дружину воеводы, заранее предупредив сильных, дружных и своенравных лесных славян. И тогда не миновать ему и его воинам ни неожиданных ударов в спину, ни засад, ни внезапных ночных нападений. Свенельд был весьма опытным полководцем, помнил последний разговор с великим князем слово в слово и сейчас решал, как проще всего следует выходить из создавшегося, очень опасного положения.

Роту молчания Игорь с него не взял, а если бы даже и взял, Свенельд все равно нашел бы способ, как посоветоваться с осторожным, неторопливым и преданным лично ему боярином Берсенем. Не просто родственником, но и побратимом, что было куда важнее любого родства.

Трудность заключалась в том, что князь Игорь еще в прошлом году забрал Берсеня в Киев, под свою руку. Назначил его думцем, пожаловал ему боярство, всячески его привечал, и Свенельд давно раскусил этот дальновидный княжеский ход. Забирая Берсеня под свою руку, Игорь существенно ослаблял позиции своего первого воеводы.

Были три друга детства, связанных общей, вполне детской, но и по-детски вполне искренней клятвой. Одного из них — самого прозорливого и самого осторожного — князь Игорь взял к себе. Второй — предан до смертного часа, исполнит любую просьбу, не говоря уже о повелении, отважен, дерзок, опытен, но — не советчик. Не советчик Ярыш — исполнитель. Безусловно, в напряженной и бесконечной борьбе на верхах без верного исполнителя не обойдешься. Но прежде чем что-то исполнять, надо решить, что именно надлежит исполнить, когда, как, где и чьими руками. А для этого нужен советник, умеющий взвешивать конский волос сомнения на весах размышлений.

Конечно, есть еще Горазд. Умен, опытен, способен давать хорошо продуманные советы. Но еще его отец Стемид перед смертью просил их прикрывать свою дружбу и свою конечную задачу обычным дружинным приятельством. Так они и поступали до сей поры, стараясь встречаться не часто, чтобы подозрительный Рюрикович, у которого — Свенельд в этом был уверен — имелось достаточно своих глаз и ушей в его воеводской дружине, не насторожился, не стал проверять да перепроверять, когда и что именно Свенельд и Горазд говорили друг другу И поэтому Горазда лучше в древлянские дела не замешивать. Горазд нужен для иной, последней, куда более опасной, клятвенно подтвержденной цели. Последней задачи, решить которую они обязаны, даже если ради этого решения кому-то из них придется расстаться с жизнью или свободой.

И еще есть Мстиша Пока не посвященный в тайны и клятвы старшего поколения И Мстишу, и Горазда ради той, главной задачи следует оставить в стороне от решения древлянского вопроса, к которому рано или поздно вернется великий князь. Значит, остается одно— немедленно скакать в Киев для тайной встречи с Берсенем. Но без личного разрешения князя Игоря Свенельд не имеет права оставить дружину даже на считанные дни. Значит, надо испросить это разрешение, сославшись, скажем, на тоску по жене и детям.

Свенельд всегда добросовестно продумывал свои решения, а решив, как именно следует поступать, никогда не откладывал действий. И уже на следующее утро поспешил в загородную усадьбу Игоря, куда князь перебрался, получив столь щедрый подарок от Византии.

— Ну, что там еще? — с неудовольствием спросил он, как только воевода вошел в его покои.

— До меня дошел слух, великий князь, что моя жена скрывает от меня свою болезнь. Разреши проведать ее, я давно не был дома, и это меня беспокоит

— Я повелел тебе готовить обе дружины к походу против древлян, воевода.

Игорь велел Свенельду готовить только собственную дружину. О дружине княжеской ничего сказано не было Но Свенельд лишь молча поклонился Кажется, великому князю понравилась покорность обычно довольно строптивого воеводы.

— Три дня Через три дня ты явишься ко мне, и мы окончательно решим о твоем походе к этому… Да, Гремячему броду.

— Будет, как ты повелел, Свенельд еще раз поклонился, прижав правую руку к сердцу

— Ступай

Через час воевода выехал в Киев Следовало, конечно, ехать вместе с верным Ярышем, но Ярыш должен был пока наблюдать, что творится в усадьбе Ольги Кроме того, мельком сверкнул какой-то особенный взгляд князя, поймав который, Свенельд сразу понял, что имя Ярыша — не для вечно недоверчивых ушей Игоря. Тогда промолчал, а утром, подумав, взял с собою Мстишу, что уж никак не могло обеспокоить князя Игоря. Отец с сыном ехали проведать захворавшую мать по его же разрешению, что выглядело вполне естественным делом.

О том, что он берет Мстишу с собой, воевода сказал, когда седлали коней Сын очень обрадовался, кинулся собираться, но повидать матушку ему было не суждено Едва отьехав от Игорева стана, Свенельд придержал коня.

— О чем скажу — тебе молчать Прямо отсюда, коня не жалея, поскачешь к древлянскому князю Малу. Передашь ему мой низкий поклон и — только ему! — сообщишь, что великий князь затевает поход. А меня с дружиной посылает в обход через Гремячий брод Я тот брод переходить не буду, но Мал пусть соберет против Игоря все силы Думаю, что Игорь в бой вступать не станет, потому что не в этом его цель Его цель руками славян уничтожить мою дружину. Запомнил?

— Запомнил, отец

— Слово в слово передай Малу. Постарайся стать его любимцем. Живи в Искоростени, пока я не разрешу вернуться в Киев. Ты все понял, Мстиша?

— Я все понял, отец.

— Скачи. И поспешай.

Воевода подождал, пока Мстислав не исчез в лесу, и медленно тронул коня. До Киева оставалось совсем немного, и он думал, где и, главное, как ему лучше всего встретиться с Берсенем. Об этой встрече непременно доложат великому князю, начнутся вопросы и уточнения, и… И уже въезжая в Киев, воевода сообразил вдруг, что мудрствует он понапрасну: Бер-сень был родным братом Всеславы, жены Свенельда, а потому его появление в усадьбе воеводы было вполне естественным даже для неестественно подозрительного князя Игоря.

Всеслава несказанно обрадовалась прибытию самых дорогих и любимых, но, увы, нечастых гостей. Тотчас же послала челядь накрывать стол в трапезной, сияла улыбкой на заметно пополневшем лице и все время махала руками. Она всегда была искренна и безгрешна в выражении собственных чувств, гости отлично знали об этой ее слабости, но сегодня Свенельда она почему-то раздражала.

— Ой, любезные мои! Ой, дорогие вы мои!

— Нам с Берсенем надо поговорить, — сухо заметил воевода.

— Потрапезуем, и поговорите. И ты с дороги, мой Свенди, да и брата вижу редко.

— Служба, сестра, — улыбнулся Берсень.


2


Трапеза была обильной, но мужчины знали, ради чего они встретились, и поэтому пили фряжское вино, сказав Всеславе, чтобы убрала подальше хмельные медовые перевары. Разговор шел о детях, семьях, здоровье. Оба избегали говорить об ином не только потому, что Всеславе нравилась сложившаяся беседа, но главным образом потому, что свои мысли оба предпочитали высказывать наедине. И как только приличие позволило поблагодарить хозяйку, тут же удалились в личные покои Свенельда.

— Как твой глаз? — спросил Свенельд, размышляя, как удобнее начать разговор.

— Которого нет? — усмехнулся Берсень.

Два года назад он выезжал с дружиной великого князя навстречу новой кочевой орде, прорвавшейся сквозь заслоны хазар в Дикую Степь. Кочевники называли себя печенегами. Игорь по совету Берсеня решил начать с переговоров, прежде чем хвататься за мечи. Печенеги от встречи не отказались, и великий князь выслал на переговоры Берсеня. Однако какой-то шальной степняк, то ли не разобравшись, то ли из несогласия, встретил посла стрелой на подъезде. Стрела угодила Берсеню в глаз, но переговоры все же состоялись, и Игорю удалось спровадить кочевников к Дунаю, чтобы вдосталь погарцевали перед болгарской и византийской пограничными заставами.

Свенельд коротко поведал побратиму свои опасения.

— То, что ты послал к древлянам Мстишу неплохо, — задумчиво сказал Берсень, внимательно выслушав воеводу. — Но одного этого может и не хватить. Великий князь в их глазах куда больше важит, чем мой племяш. Теперь и славяне взвешивать умеют, научили вы, русы, их взвешивать.

— Какой я рус, — усмехнулся Свенельд. — Мать — славянка, отца не помню.

— Для славян ты — всегда рус, — вздохнул Берсень. — Как любой начальник из Киева.

— Советуй. За тем и приехал.

— Мстиша — это неплохо, очень неплохо, — вслух рассуждал великокняжеский думец. — Только…

Надо искать прямой ход к князю Малу, Свенди. Мал умен, расчетлив, хитер, но ради пользы племени своего древлянского всегда готов шагнуть навстречу. У тебя есть такая «польза», которая может соблазнить князя Мала?

— Надо подумать.

— Вот и думай. И пусть эта дума станет главной для тебя. А то и впрямь угодишь на Гремячий брод меж двух сторон.

— Я собираю полюдье на древлянах, — задумчиво сказал воевода. — Его пожаловал мне Игорь. Правда, мне сначала пришлось разгромить древлян.

— Разгромы забываются, Свенди, — усмехнулся Берсень. — А полюдье не забывается никогда, потому что твоя дружина каждую осень напоминает им об этом.

— Но я не могу отказаться от полюдья, жалованного мне великим князем.

— Но ты можешь уменьшить его, воевода. При-мучь еще кого-ни6удь из славян. Кажется, уличи до сих пор все еще балуют по своей воле. Думай, Свенди, думай. И болыг всего думай о том, как упреждать каждый Игорг шаг. Ведь за ним — должок твоему роду внук Труьора Белоголового.

— И сын Сигурда, ослепшего в порубе, — тихо добавил Свенельд и вздохнул. — Дума твоя хороша, шурин мой дорогой, только как же я мимо Игоревых соглядатаев к древлянскому князю попаду?

— Отправить Игоря на войну, — подумав, сказал Берсень. — Небольшую, легкую. Такую, чтобы ему помощь твоей дружины не понадобилась и чтобы слава одному великому князю досталась. Значит, придется примучитъ кого-либо из славян. Они сейчас ослаблены, с любым племенем одна княжеская дружина справится. Кроме, пожалуй, яростных вятичей.

— Славяне безропотно платят дань и отдают полюдье. Игорь доволен славянской тишиной, Берсень. И воевать не пойдет, не за чтб ему их примучивать.

— А вот это, Свенди, уже моя забота. Ты не успеешь покончить с уличами, как Игорю придется собираться в поход на радимичей. И он повернется к тебе спиной, за которой ты и встретишься с древлянским князем.

— Уличи — это неплохо, совсем неплохо, — задумчиво проговорил Свенельд. — Только если я пойду на них, то подставлю спину тем самым печенегам, которых ты уговорил идти к Дунаю ценою собственного глаза.

— У меня был хороший толмач, родом из торков. Обычаи у них схожие, и он дал мне дельный совет.

— Что же за совет?

— Сказать их хану, что я изломал стрелу, когда вынимал ее из глазницы. А я ее сохранил, и ты ее передашь хану вместе с поклоном от меня. И если я правильно понял своего толмача, тебе не придется более опасаться за свою спину.

— Почему?

— На ней — три зеленые полосы, метка младшего из ханских сыновей. Возвращение ее означает не столько отказ от кровной мести, сколько передачу права этой мести в руки самого хана. А это важно, потому что хан стареет и,.что естественно, старается держать в своих руках все стрелы своих же родичей. Непременно навести его, Свенди. Раньше, чем пересечешь границу земли уличей. И подари хану меч.

— Меч?

— Если в ответ он одарит тебя своей саблей, можешь считать, что спина твоя надежно прикрыта.


3


Игорь выехал на войну с радимичами раньше, чем Свенельд успел поднять свою дружину в стремя, получив несколько сварливое и явно неохотное согласие Великого князя Киевского на второй поход против уличей. Дружина стояла в трех местах, ее требовалось не просто собрать, а и проверить, но помощников под рукой не оказалось. Горазд уехал с князем примучивать радимичей, а Ярыша Свенельд не хотел увозить далеко от княгини Ольги И внезапная свобода действий поставила его в положение затруднительное.

Дело в том, что, получив возможность воспользоваться иноходкой в любое время, он вдруг понял, что давно утратил юношеский пыл. Что не стремится к женщине тотчас же, во что бы то ни стало, а борется с самим собой, решая, спешить ему на тайное свидание или не тревожить Ольгу понапрасну. Боевая жизнь научила его разумному риску, но жизнь придворная приправила эту науку постоянным чувством настороженности. Не ради собственного благополучия — ради благополучия семьи. Тем более что княгиня не подавала никаких знаков, сигналов и даже намеков, а Свенельд был хорошим семьянином. Но… Но все же поехал без всякого намека на приглашение к тайному свиданию.

Он ехал в Вышгород один: внешние враги были далеко, а от своих он всегда мог отбиться. Неторопливо рысил, сдерживая коня, и удивлялся, почему он его сдерживает. Конечно, с годами уходит юная прыть, а с ответственностью появляется привычка к оглядке перед любым шагом. Все так, все — так, и все же…

Он любил Ольгу? Да. Да — без всяких размышлений. Но любил детской незабываемой любовью, памятью о счастливых днях, а не бешено колотящимся сердцем. Он по-прежнему, ни на миг не задумываясь, готов был пожертвовать жизнью ради нее, как когда-то там, в краю белых кувшинок. Там и тогда… Но готов ли он сейчас пожертвовать жизнью жены и сыновей? Они-то в чем повинны?

В супружеской обиде княгини Ольги?… А вед— карающий и беспощадный меч Игоря ударит в первую голову по семье, а не по нему. Игорь безмерно, сладострастно жесток, он знает слабое место каждого своего воеводы. А семья — самое слабое звено кольчуги Свенельда.

А тут еще — этот Кисан…

И все же он едет на тайное свидание с детской любовью своей. Неторопливо рысит, хотя на свидание с детством тоже можно опоздать. Свенельд усмехнулся— как раз большинство-то и опаздывают А потом тяжко ворочаются на смертном одре, мучительно страдая из-за этого невозвратного опоздания.

Дальше было почти так, как и при прежних с вида-ниях. Свенельд миновал плотину, шагом провел коня к тайной калитке в частоколе, спешился, шепнул коню «Жди!», отпустил его и…

— Свенельд, — очень тихо, но вполне отчетливо шепнули за спиной.

Воевода мгновенно развернулся, бросив руку к мечу.

— Не спеши, побратим, — из кустов бесшумно появился Ярыш. — Сердце чуяло, что ты сегодня прискачешь.

— Вещун твое сердце, — проворчал воевода. — А если кто из челяди увидит?

— Мне княгиня повелела здесь тебя ждать

— Ольга? — оторопело переспросил Свенельд.

— Одна у нас княгиня, воевода, — улыбнулся Ярыш. — И она повелела мне охранять каждый твой шаг. А шаги твои начинаются отсюда, вот потому я тут тебя жду.

— Что велено передать?

— Князь Игорь повелел княгине взять нового человека в советники. Он — ромей, зовут — Асмус.

— Не знаю такого.

— Зато я знаю. Я дважды видел его в свите Кисана. Это — его соглядатай.

— Он сейчас в усадьбе?

— Сейчас в усадьбе тишина. Княгиня разослала всех, кого могла. А Асмуса отправила с каким-то поручением в княжеский дворец. Однако он может вернуться неожиданно.

— Мне побеседовать с княгиней надо, — сказал Свенельд почему-то хмуро и — нахмурился, потому что хмуро сказал.

— Беседуй, — усмехнулся Ярыш. — Для того в кустах и сижу.

— Вот пока и посиди, — буркнул воевода.

И сразу же прошел в незапертую калитку. Привычно и не таясь — если бы кто заметил и донес Игорю, можно было бы отговориться, что пришел доложить об отъезде, — прошел в покои. И здесь остановился, потому что было утро и он не знал, где искать княгиню.

И сразу же в полумраке сеней возникла рыхлая женская фигура. Торопливо зашептала:

— Ждет тебя княгинюшка наша, воевода. Который уж день ждет…

Проводила до личных покоев, низко поклонилась и исчезла. Как растаяла. Свенельд открыл дверь.

— Ты почуял? Почуял?…

— Что? — Воевода шагнул к утонувшей в кресле Ольге, протянул руки. — Что, княгиня моя?

— Понесла я, — жарко шепнула Ольга, прижавшись к нему. — От тебя понесла. Твое дитя во мне, Свенди.

Великая гордость, ликование и страх одновременно звучали в ее голосе. И это были женское ликование, женская гордость и женский страх. А Свенельд ощутил страх иной. Мужской страх — не за себя, а за всех разом. За детей, за жену и за нее, княгиню Ольгу, которую неминуемо обнаженной распнут на телеге и провезут по всем улицам Киева под свистящими бичами.

— Ты молчишь? Почему, почему ты молчишь?

В приступе отчаяния она затрясла его, обеими руками крепко схватив за плечи.

— Я подумал о тебе. Когда Игорь узнает о твоем счастье, королева русов…

— Я — женщина, Свенди. Я — настоящая женщина! — В шепоте Ольги отчетливо был слышен ликующий крик. — Это он — не мужчина. Он!… Я поступила низко, но я еще раз проверила его. Прости меня, мой Свенди. Но князю Игорю будет куда страшнее, чем мне на телеге позора. Куда страшнее, потому что весь Киев и вся земля Киевская узнают о его немощи. Жалкой мужской немощи великого князя Руси, единственного сына Рюрика!…

— Вот это ты ему и скажешь, — торопливо перебил Свенельд. — Он сто раз подумает, прежде чем отдать тебя на правеж.

— А если родится мальчик, Свенди? Ведь может же родиться мальчик, наследник Великокняжеского Киевского Стола? Единственный наследник!

— И не внук Рюрика. — Воевода улыбнулся, и улыбка его была злой, холодной и — торжествующей.

Ольга помолчала. Сказала неожиданно:

— Вина.

Свенельд покорно поднялся с колен, достал из поставца черную и тяжелую византийскую бутылку, два кубка. Налил себе полный, а Ольге плеснул на донышко.

— С тебя хватит. Ты носишь мое дитя. Ольга тепло улыбнулась ему, подняла кубок.

— За кровную месть, Свенди. — Пригубила, в сумраке опочивальни блеснули ее глаза. — Теперь ты доверишь своему сыну тайну наших родов. Змееныша ожидает либо великий мужской позор, либо конец всего их проклятого рода!…


4


Свенельд неторопливо и неуклонно двигался на юг. Дружина шла по обоим берегам, а сам воевода сплавлялся по течению в большой насаде. За ним следовал целый караван судов с продовольствием и тяжелым вооружением для дружинников. Перегруженные суда шли днем и ночью, не приближаясь к берегам, и рабы изнемогали от усталости, хотя чаще им приходилось лишь подправлять насады по течению.

Днепр в подпорожье был извилист. Течение часто наносило песчаные мели, громоздкие, перегруженные суда зарывались носом, и тогда рабы — все, кроме оставленных при веслах гребцов, — спускались в воду, раскачивая и подталкивая насады, волоча их на глубину ременными упряжками с криками и стоном. И само-то понятие «надсадный крик» родилось здесь от великой натуги безымянных невольников.

Кочевников не было видно ни на одном из берегов. Тем не менее воевода загодя выслал впереди войск конные дозоры со строгим наказом не вступать ни в какие схватки. Свенельд не хотел ссоры с печенегами, а потому ждал от своих дозоров лишь донесений, помня о стреле с зелеными полосами, которую заботливо хранил в ларце под хитроумным запором. Ему нужен был мир в своем тылу, и он очень рассчитывал на точное исполнение совета Берсеня.

Дозор появился на левом берегу в полдень, когда насада самого воеводы с ходу врезалась в мель. Ее уже начали стаскивать с невидимой под водою песчаной косы, когда с берега дружно закричали конники. К ним на челне переправился Ярыш, которого Свенельд взял с собою после счастливого признания княгини. Переговорил, быстро вернулся к воеводе.

— Встретили печенегов, Свенди. Сам пойдешь на переговоры или мне повелишь?

Свенельд с печенегами уже встречался как по поручению князя Игоря, так и по собственной воле, и всегда встречи эти были для него напряженными. Не потому, что лица их казались ему непривычными. — лица его не отвлекали, в них была какая-то схожесть с теми, кого он уже знал, и больше всего — с хазарами. Удлиненные, бородатые, с чуть более узкими, чем у русов и славян, но ничего не выражающими глазами. Нет, не внешний облик настораживал его, а облик внутренний. Облик души, который скрывали глаза. При клятве они не вонзали в землю меч, как то делали русы, не клали его перед собою, как славяне, а лишь одновременно двумя руками гладили свои бороды, и слово считалось данным. Но он не верил такому слову. Что-то заставляло его не верить, и в собственном чувстве он не сомневался.

Те печенеги, которые могли ударить ему в спину во время похода, кочевали на правобережье, Свенельд именно с ними искал союза, но первыми встретились печенеги левобережные, и он этим пренебречь не мог.

Только стрелу, за которую собственным глазом заплатил Берсень, брать с собою не следовало. Брать следовало подарки, чтобы получить беспрепятственный доступ к Днепровским порогам и дороге на закат, в кочевья правобережных печенегов и селения уличей

О подарках он распорядился тут же, повелев ничего не жалеть. И это помогло: у печенегов глаза разбежались при виде дорогих мехов и бочонков выдержанного меда.

— Я пришел с открытыми ладонями, — Свенельд говорил через толмача, обдумывая каждое слово. — Моя цель — непокорные славянские племена, нарушившие свою клятву. Передайте подарки своему хану, пожмем друг другу руки, и я сразу же отправлюсь вниз по течению. Отправлюсь без опаски, веря вашему слову.

Он надеялся быстро миновать эту орду, но пришлось задержаться. Правда, ненадолго: уже на следующий день прибыл личный представитель хана, поблагодарил за щедрый дар, обещал беспрепятственный проход и даже дружбу, но Свенельд не сомневался, что гонец этого представителя уже мчится к правобережным печенегам, нахлестывая коня.

— Наш народ пасет свои табуны, а русы ищут счастья в море. — Печенежский вельможа говорил быстро, не забывая сопровождать улыбкой каждое сказанное слово. — Нам нечего делить, великий воевода, твой путь свободен.

Строго говоря, времени потеряно не было. Пока Свенельд добивался согласия на проход к порогам, рабы стащили с мелей неуклюжие насады и залатали пробоины. И караван, а вместе с ним и дружины (по левобережью войско сопровождали теперь проводники хана) с утренней зарею двинулись далее на юг.

Воевода хорошо знал эти пороги. У первого из них с грозным, предупреждающим именем «Не спи!» следовало оставить тяжелые насады и крупные лодки, перенести по суше поклажу и перевести рабов, сковав их цепями. За третьим порогом их должны были ожидать легкие однодеревки, на которых только и можно было добраться до спокойного устья Днепра. Это требовало не одного дня трудов, почему Свенельд с таким напряжением и ожидал встречи с печенежской правобережной ордой еще до приближения к стремнинам.

Однако у первого порога никаких представителей правобережной орды он не обнаружил. Это несколько насторожило его, но не более. Вполне вероятно, что встреча должна была произойти ниже, где все преимущества окажутся на стороне печенегов, если они вздумают напасть на его дружину. Тогда придется отбиваться и перетаскивать грузы одновременно или — в лучшем случае — вступить в переговоры, выторговывая условия беспрепятственного обхода порогов.

Все происходило бы именно так, если бы у него не было стрелы с тремя зелеными полосами. Све-нельд очень на нее рассчитывал.

Только через сутки, пройдя еще один, «Островной», порог, у третьего, самого опасного, который поэтому и назывался «Ненасыть», воевода вздохнул с облегчением. К берегу скакал нарядный всадник в сопровождении десятка вооруженных печенегов.

— Великий хан ждет тебя, воевода! — на ломаном славянском прокричал десятник, даже не спрыгнув с седла. — Следуй за нами с личной стражей!

Свенельд несколько подивился не столько дерзости, сколько юности десятника, но куда больше — обрадовался. Тревожащая его неопределенность прояснилась, правобережный хан не только был уведомлен о подходе славянского войска, но и сам выразил готовность принять воеводу. А потому, приказав Яры-шу не позабыть о подарках и следовать за ним с почетной стражей, вскочил на коня и направился к гарцующим всадникам.

Приблизившись, Свенельд поздоровался по всем степным правилам, однако разнаряженный предводитель на приветствие не ответил. Это удивило воеводу, привыкшего к демонстративной вежливости кочевников, и он настороженно оглянулся.

Позади печенежского десятка спокойно следовали отобранные Ярышем стражники и три лошади с богатыми подарками для хана. Свой личный дар воевода вез на собственной груди под щедро расшитым полукафтаньем.

После получасовой скачки в низине открылось становище. Множество войлочных кошей создавали ощущение случайности и запутанности, но юноша-десятник хорошо знал, куда он скачет. И скакал напрямую, не обращая внимания на людей, которые порою чудом выскальзывали из-под копыт его коня.

Скачка закончилась подле большого шатра, у входа в который недвижимо стояли два рослых печенега, скрестив руки на груди. Десятник спрыгнул с седла и, не заботясь о коне, прошел в шатер. Печенеги спешились, один из них подобрал брошенные десятником поводья. Никто не торопился придержать коня воеводы, и Свенельд, немного подождав, легко спрыгнул с седла и подал знак своей охране:

— Готовьте подарки. Внесете сразу за мной. Войлочные занавеси распахнулись, появившийся меж ними десятник махнул Свенельду, и воевода тут же проследовал внутрь стоявшей в шатре просторной юрты, войлочные стены которой были покрыты богатыми византийскими паволоками.

Внутри юрта выглядела куда скромнее, нежели снаружи. В центре ее горел костер, подле которого сидел мощного вида пожилой печенег в странной рогатой шапке из грубого сукна. Свенельд понял, что перед ним — хан правобережной орды и низко поклонился. Хан молча указал ему место перед собою, и воевода тотчас же сел на покрытый войлоком пол, скрестив ноги.

— Ты — вождь русов?

Хан первым задал вопрос, как и полагалось хозяину степей. Переводил все тот же очень молодой десятник, стоявший за его спиной.

— Я — киевлянин, — дипломатично ответил Свенельд. — Воевода Великого Киевского князя Игоря. Мое имя — Свенельд.

Десятник еще переводил, когда стражники под наблюдением Ярыша начали вносить подарки. Ярыш тут же распечатывал тюки, с поклонами поднося каждый хану. Хан не обращал на них ровно никакого внимания, как и полагалось воину, но десятник был еще настолько юн, что не смог удержаться от радостного возгласа, сразу же бросившись вытаскивать дорогие меха, драгоценные кубки, связки соленой рыбы и бочонки с осетровой икрой.

«Сын, — подумал Свенельд. — Никакой приближенный не может позволить себе такой дерзости…»

И сказал:

— Мы пришли с открытыми ладонями, великий хан. Прими наши скромные дары.

Но юноша продолжал что-то взволнованно выкрикивать, и перевода хан так и не дождался. Это еще более укрепило Свенельда в догадке, что десятник — из ханской семьи. Кроме того, он догадался, что хан не особенно нуждается в переводе, хотя по какой-то причине не торопится начинать беседу.

Наконец хан что-то сказал, так ни разу и не глянув на подарки. Юноша хлопнул в ладоши, тотчас же раздвинулся войлок задней стены, и оттуда вышли четверо слуг, более похожих на воинов. Подчиняясь повелительному жесту десятника, они взяли дары и удалились.

— Хан благодарит тебя, воевода, — сказал юноша, хотя хан по-прежнему молчал.

И неожиданно совсем уж по-детски добавил:

— Я очень люблю рыбьи яйца.

Свенельд с трудом сдержал улыбку. И сразу подумал, что стрелу следует показать хану наедине. В отсутствие наивного любимца.

Прерванный подарками разговор возобновился, когда все удалились, кроме юноши и двух стражников у выхода, застывших, как изваяния. Хан подробно расспрашивал о цели военного похода, его сроках и путях выхода дружины Свенельда из степи. Воевода отвечал кратко и по возможности точно, поскольку был заинтересован в ханском расположении к нему лично. Даже договорившись о беспрепятственном проходе к границам уличей, он все равно оставлял легких на подъем печенегов за своей, ничем не прикрытой спиной.

— Я заключил с уличами не только мир, — сказал хан. — В договоре, скрепленном моей клятвой, оговорена военная помощь в случае их просьбы.

О подобном договоре догадывался Берсень. Именно поэтому он и предложил Свенельду вернуть хану стрелу, лишившую глаза самого Берсеня. И воевода понял, что необходимо сделать первый ход.

— Подарки, которые ты благосклонно принял, великий хан, были от всей дружины. Позволь же мне, воеводе, поднести тебе свой подарок.

Он отстегнул застежки ножен и с поклоном двумя руками протянул хану свой меч.

— Этим мечом я покорил уличей и заставил их платить дань Великому Киевскому князю. Они перестали платить эту дань без всяких объяснений. Разве это справедливо, великий хан? Разве побежденный вправе нарушать свое слово?

Хан молчал и не протянул руки, чтобы принять меч. Свенельд подождал, а потом бережно положил меч на войлок возле правой ханской руки.

— Дар твой щедр, киевский воевода, но я не могу принять его, — вымолвил хан наконец. — Ты — воин, и я — воин. А воины не берут назад своих слов.

— У меня есть для тебя еще один подарок, который ты примешь, — сказал воевода. — Но он настолько бесценен, что я могу передать его тебе только тогда, когда мы останемся вдвоем в юрте, великий хан. Ты — воин, и я — воин.

Юноша горячо заспорил с ханом. Свенельд понял, о чем: юноша пугал хана, что русский воевода может внезапно напасть на него. И поэтому жестко добавил:

— Я — отец, и ты — отец.

Хан повелительно указал десятнику на дверь. Тот молча поклонился и вышел, уведя с собою двух молчаливых охранников. Он был крайне недоволен, и Свенельд подумал, не наживает ли он себе нового врага.

— Когда ты пришел на левый берег, хан, мой князь Игорь условился с тобою о выгодных переговорах. Ты дал согласие, и на переговоры выехал мой побратим боярин Берсень. Однако на подъезде к твоему кошу его встретили стрелой.

— Его ранили этой стрелой, — неожиданно поправил хан по-славянски.

— Да, у него хватило сил довести эти переговоры до конца, но рана оказалась весьма тяжелой, и моему побратиму пришлось расстаться с глазом. — Свенельд достал из-за пазухи шкатулку, открыл ее и протянул хану. — Вот стрела, которой его встретили после твоего поручительства После твоего слова воина, великий хан. Она твоя, клянусь в молчании своем.

Воевода протянул открытую шкатулку, в которой. лежала стрела с тремя зелеными полосами. На сей раз хан схватил подарок обеими руками Вынул стрелу, внимательно осмотрел ее, остро глянул на гостя

— Это — ценный дар, воевода, очень ценный Что ты хочешь получить взамен?

— Я скажу, чего я не хочу получить, великий хан. Я не хочу получить внезапного удара в спину, когда буду наводить порядок в земле уличей

— Я даю слово, что ты его не получишь — Хан помедлил, взял меч Свенельда и сунул его за широкий, украшенный каменьями византийский пояс — Прими мой ответный дар, воевода.

Он достал из-за того же пояса саблю и обеими руками протянул ее Свенельду. Воевода почтительно принял подарок.

— Я могу делать с эгой стрелой, что хочу?

— Ты можешь делать с этой стрелой то, что считаешь нужным, великий хан

Хан двумя руками изломал стрелу и бросил ее в костер. Затем скупо улыбнулся воеводе и хлопнул в ладоши.

В шатер мгновенно влетел юноша. Следом за ним тотчас же появились стражи, молча занявшие свои места у входа.

— Это мой сын, — сказал хан. — Его зовут Куря, и скоро оч будет водить орду.

Куря молча поклонился.

— Запомни великого воеводу Свенельда, сын, — торжественно произнес хан. — Ты сделаешь все, о чем великий воевода Свенельд скажет тебе.

— Все? — переспросил Куря, и Свенельду послышалась нотка иронии.

— Он спас больше чем твою жизнь, — голос печенежского хана стал суровым. — Он спас твое лицо воина.

— Я сделаю все, о чем попросит меня великий воевода Свенельд. — Куря низко поклонился Свенельду.

Хан распахнул ворот, вытащил засаленный кожаный гайтан и снял с него черный от старости деревянный оберег.

— Это — знак нашего рода, — сказал он. — Если не сможешь приехать сам, перешли этот знак через верного человека, и Куря исполнит его повеление, как твое, воевода Свенельд.

## ГЛАВА ШЕСТАЯ

1


То были времена бесконечной борьбы славянских племен за свою независимость против завоевателей — русов. Борьба велась весьма ожесточенно с обеих сторон, и Летопись называет киевские походы против восставших славян примучиванием Русы были жестоки в своих усмирительных походах, славяне с неменьшей жестокостью отвечали захватчикам из засад, во внезапных ночных вылазках и коротких схватках на лесных тропах, бродах и топях. Русы теряли воинов, а славяне — собственных князей, почему их имен и не осталось в истории, кроме имени древлянского князя Мала. Славы в таких войнах не добывают, особой добычи — тоже, но приобретают некоторое спокойствие на границах и гребут двойную дань, пока княжеская дружина-победительница еще не ушла в собственно Киевскую землю.

Проходило некоторое время внешней тишины и напряженного покоя, и опять вятичи или дреговичи, тиверцы или уличи убивали киевских тиунов, грабили их дома и кричали на вечах, что от сего дня свободны они и никакой дани платить не будут И вновь княжеская дружина надевала кольчуги и подгоняла удила.

Игорь быстро примучил радимичей: дав великому князю один бой, они растворились в лесах и топях. Киевский князь позволил дружине пограбить сельчан, наложил еще более тяжкую дань, с облегчением посчитал дело сделанным и повелел возвращаться в Киев. Он, конечно, понимал, что радимичей надо преследовать и добивать, пока не побегут, теряя ножи-засапожники, но страх возможной неудачи был сильнее доводов рассудка. Существовала видимость победы, и великий князь не стал рисковать, чтобы не утратить и этой видимости.

Была и еще одна причина, настолько личная и тайная, что Великий Киевский князь старался изгнать ее из головы, особенно если в шатер кто-либо заходил: он верил, что люди могут читать его мысли. А заключалась она в том, что Игорь, как всякий слабохарактерный мужчина, не выносил насмешек. Эти насмешки чудились ему повсеместно, но особенно тогда, когда случалось бывать наедине с Ольгой. Он ловил их в ее молчании и в ее разговоре, в ее оживлении и в ее огорчении, в ее вздохах и в ее улыбках. Он ловил то, чего боялся и что ненавидел, понимал, что тем лишь углубляет свой разрыв с супругой, и ничего, ничего решительно не мог с собою поделать. То, что произошло между ними в первую брачную ночь, невозможно было изгладить из памяти, хотя Ольга, мечтая о ребенке, уже давно не позволяла себе даже намеков, обидных для мужа. Она была — сама покорность и сама нежность. Но вечно подозрительный Игорь все же порою тайно лелеял мечту, что однажды поймает свою супругу не просто на неискренности в улыбке ли, в разговоре ли, а на чем-то… На чем-то…

Он не хотел признаваться, на чем именно хочет поймать Ольгу, даже самому себе. Каждая их встреча была похожа на обман своей недосказанностью и, увы, безрезультатностью.

Правда, было одно свидание, когда он испытал блаженство, но он никак не мог припомнить, в чем же оно на самом-то деле заключалось. И с той поры по совету Кисана всячески избегал встреч наедине с княгиней Ольгой.

А как он мечтал, чтобы Ольга наконец-то понесла! И не только потому, что Киевский Стол рисковал остаться без наследника Рюрикова рода, нет, не только. А еще и потому, что предвкушал, с какой радостью он, Великий князь Киевский Игорь, избавится от навязанной ему жены, как только она родит ребенка. Может оступиться конь, может перевернуться лодья, может вдруг заболеть живот после трапезы вдвоем… Но Ольга упорно не становилась матерью, и Игорь ненавидел ее все больше и больше, вынужденный хотя бы два-три раза в месяц навещать супругу в робкой надежде, что уж теперь… Однако и «теперь» оставалось похожим на «всегда». Как проклятие. Как проклятие богов на весь род Рюрика.

Зато как же спокойно, уютно и приятно было ему наедине с бронзовым подарком Византии! Его молчание, его сильные, перевитые мускулами руки, его железные объятья успокаивали и вселяли уверенность, что Игорь и впрямь силен, могуч и неповторим. Что подобного ему мужчины-князя доселе не было в Киевской Руси, и даже Вещий Олег был всего лишь промежутком, местоблюстителем законного владыки. И теперь князь все время думал совсем не о том, чтобы до конца примучить упрямых радимичей, а о том, чтобы как можно скорее оказаться в Киеве наедине с бронзовым истуканом.

А потому и отдал повеление прекратить преследование восставших славян и тотчас же возвращаться.

Дружина погрузилась в лодьи и тронулась в обратный путь. Идти приходилось против довольно бурного течения, почему лодьи шли, прижимаясь к левому, высокому берегу Днепра, где течение было не столь сильным. Однако грести приходилось постоянно, одни гребцы справиться с этим не могли, и Игорь вынужден был выделить из младших дружинников смену на весла.

Против течения шли медленно, Игорь был недоволен, но не понукал гребцов, понимая, что скорости это не прибавит. Сказать, что он мечтал о встрече с бронзовым подарком заботливой Византии, было бы неверно, так как он вообще мечтать был неспособен. Но думал о нем, а думы привели к тому, что не худо было бы предупредить Киев о возвращении князя с дружиной. Да не просто возвращении, а о возвращении с победой, которой не было и о которой следовало трубить во все трубы именно потому, что ее не было.

Повеление было тотчас же отдано, и как только караван пересек границы Великой Киевской Руси, густо взревели все дружинные трубы. И жители прибрежных селений выбегали на берег, чтобы с великим ликованием приветствовать своего князя, громко празднующего очередную победу. Размахивали руками, кричали хвалу князю и дружине, однако тяжелые суда не приближались к берегу и не сбавляли ход.

Но через день, когда уже подплывали к Киеву, наперерез каравану лодей вышла лодка-однодеревка. На веслах сидела молодая женщина, призывно замахавшая платком. Внимания на нее не обратили, пока она не встала в качающейся лодке с криком:

— Великий князь!… Дозволь, великий князь!…

— Что там еще? — с неудовольствием спросил Игорь.

— Молодка дозволения подплыть просит, — сказал старший кормчий. — Дозволишь, великий князь?

— Спроси, что надобно. Ход не снижай. Великий князь лежал под навесом после сытного обеда и выходить не хотел. Однако кормчий, переговорив с подплывшей молодкой, решился побеспокоить.

— Не гневайся, великий князь, что тревожу тебя. Баба говорит, что отец ее послал. Что важно это и что отца ее ты знаешь.

— Пусть на лодью придет.

— Не ходит он, сказала. Помереть может, а знает что-то очень для тебя важное.

Никто из приближенных, хорошо изучив характер великого князя, не ожидал, что он согласится. Но сын Рюрика был столь же непредсказуем, как и его отец.

— Скажи, пусть отца на берег вытащит. Стой. Пошли троих стражников, заодно и ей помогут.

— А лодьи? — робко спросил кормчий.

— А лодьи… Лодьи останови, — проворчал Игорь, поднимаясь с ложа.

Великий князь еще плыл на лодке к берегу, когда стражники подтащили умирающего и уложили его на рядно. Старший встретил князя на берегу, помог выйти.

— Это — Охрид, — сказал он. — Много лет служил с ним вместе в дружине, пока ты, великий князь, его в охрану княгини не повелел перевести.

Игорь странно посмотрел на стражника, но промолчал. Подошел к лежащему. Не обращая внимания на склонившуюся перед ним молодку, бросил:

— Помираешь, Охрид?

— Главное сказать хочу, великий князь. В полнолуние сам на страже стоял и видел…

Сил не хватило, и он замолчал. Князь подождал немного и нетерпеливо спросил:

— Что видел?

— Всадника… По плотине к хоромам княгини…

— Узнал его?

— Не успел. Кто-то сзади… ножом. А потом в Днепр спустил. Доплыл кое-как…

Даже в разговоре с великим князем, даже умирая, Охрид помнил о дружинном братстве. И не мог предать Ярыша. Не мог, выше сил его было это предательство.

— Кто? — строго переспросил князь.

— Не видел, — помолчав, твердо сказал Охрид. — Нет, не видел… А всадника — видел. Он в хоромы княгини скакал… Ты повелел доносить о таких. Вот… Доношу…

— Что еще сказать можешь?

— Иноходка, — еле слышно прошептал умирающий.

— Что? — Князь нагнулся, чтобы расслышать.

— Иноходью конь шел.

Великий князь отпрянул от него. В голове внезапно блеснуло имя: «Свенельд!…» Как озарение. Даже оглянулся, не понял ли кто посторонний. Опомнился, спросил негромко:

— Что еще видел?

— Больше ничего. Дочка видела.

— Что видела? — насторожился великий князь.

— Великая княгиня твоя за ворожбой к ворожее в пещерку приходила. За какой — она не ведает.

— А ты — ведаешь?

— А меня — ножом, а потом — в воду.

— В воду, — задумчиво повторил Игорь.

— Боярин с ней был. Дочка боярина узнала. Сын Зигбьерна, говорит.

— Хильберт?

— Да. Боярин Хильберт, сын Зигбьерна. А меня — в воду.

— В воду, — еще раз повторил Игорь.

Вдруг поднялся, пошел к берегу, куда пристала ло-дья. Старший стражи догнал его, ожидая повелений. Игорь остановился, помолчал. Потом сказал негромко:

— В воду.

— Как?… — Стражник настолько поразился, что осмелился переспросить. — Охрид тридцать лет тебе служит, великий князь.

— И дочку его — тоже.

— Они молчать будут, — умоляюще зачастил стражник, пытаясь спасти старого друга. — Клятву возьми с них…

— Молчат только мертвые, — жестко оборвал князь, садясь в лодью. — И я посмотрю, чтобы они были мертвы.


2


«Свенельд… — стучало в голове великого князя. — Пруды в белых кувшинках. Ожерелья из лилий на груди. Свенельд… Свенельд… Свенельд…»

Он больше не мог лежать под навесом. Ходил по настилу, мешая всем. А лицо было таким, что никто не осмеливался к нему обращаться. Это могло пройти, а могло и обернуться грозой, если бы кто-либо попался под руку. Потому-то и сторонились, налезая друг на друга.

«Значит, Свенельд?… Но он же отвел иноходку Ольге. Отвел, это проверили надежные люди. Почему же она оказалась не в конюшне великой княгини? Почему? И кто, кто.скакал на ней в новолуние?…»

Князь плохо ел, с отвращением отбрасывая лучшие куски. Мысли по-прежнему сверлили мозг, но из них как-то сам собой, постепенно стал выпадать Свенельд. Чем больше князь думал, тем очевиднее становилось, что его первый полководец не мог в ту ночь скакать на иноходке. Во-первых, Охрид знал посадку Свенельда и спутать ее не мог, а во-вторых… Во-вторых, у Свенельда — лучшая дружина. Чаще бывала в сражениях, лучше обучена, лучше вооружена. Све-нельд не жалеет золота…

Почему— то это внезапное предположение резко изменило ход княжеских размышлений. Почему -необъяснимо, но в нем вдруг отчетливо прозвучало соображение, что коли человек не жалеет золота, то он должен жалеть что-то иное. Ничего не жалеть невозможно, это князь знал по собственным ощущениям, а значит, место золота должна была занять в душе Свенельда иная ценность Какая? А такая, которая выше и дороже золота. А таковой могла быть только власть. Власть, и ничего более. Ничего более!…

Странно, но этот вывод великого князя успокоил. Он был твердо убежден, что уж тут-то, на этом поприще непобедимый Свенельд потерпит жесточайшее поражение и, как следствие, исчезнет в глухом порубе. Однажды в чем-то подобном он заподозрил… Да нет, не заподозрил, а предположил только, всего лишь предположил, что сын соправителя Рюрика Трувора Белоголового и любимец князя Олега Си-гурд может пожелать власти, и что же? Сигурд исчез в темнице навсегда, и даже сын его считает, что он пропал на охоте. Все, все решительно в руках Великого Киевского князя, и дышать станут через раз, если он повелит дышать через раз.

Игорь не искал истины, Игорь искал оправдания собственной слабости и — нашел. Если измена жены унижала его мужское достоинство, то борьба за власть, наоборот, усиливала его. У него был достойный соперник, и задача сводилась к тому лишь, как ослабить, а еще лучше, как раздавить его. Это была мужская задача, которую он, Великий Киевский князь, способен был решить. И — главное — уж в этом-то они были равны. Равны по всем мужским статьям.

Но — странное дело! — имя молодого боярина Хильберта, сына Зигбьерна, личного друга князя Олега, никуда при этом открытии не исчезло. Оно просто провалилось в некий глухой склад памяти. И осталось там до востребования.

— Мяса! — внезапно крикнул великий князь. — Полусырого, с кровью!…


3


Ольга никогда доселе не чувствовала такого сочного, такого спелого счастья, какое испытывала все последние дни. Нет, жизнь существа в ней еще никак не проявлялась, она одна — одна! — знала, что эта живая плоть растет в ней, растет с каждым днем и с каждым днем наливается силой. И оттого, что никто другой об этом не догадывался, она и ощущала себя всемогущей. Самой Природой, дарующей жизнь.

Стремительная походка ее стала теперь плавной, даже величавой, если позволительно так выразиться. Она величаво двигалась, величаво говорила, величаво улыбалась И старый Годхард, внезапно навестивший ее, это приметил, ничего, однако, не сказав, поскольку молчание у Киевского Стола ценилось куда выше золота.

«Цветет, — не без удовольствия отметил он, склонившись в низком поклоне. — Либо любовника завела, либо дитя понесла, нам на радость…»

А сказал, что навестить осмелился по повелению великого князя и зову собственного сердца.

— С чего прикажешь начать, великая княгиня?

— С кислого, — улыбнулась Ольга. — Оставим сладкое на заедочку, боярин.

Хорошо зная вкусы великой княгини, боярин не задержался с размышлениями:

— Великий князь кланяется тебе, княгинюшка, и пожалует, как только киевляне отпразднуют победу над радимичами.

— Здоров ли великий князь?

— Здоров, княгинюшка. Чего и тебе желает. Теремные девушки внесли сладкие дары Византии. Фрукты, миндаль в меду, фряжское вино.

— Откушай, боярин, моего угощения.

Первой присела к столу, молча, жестом подав знак. А ела, не чувствуя вкуса и напряженно размышляя, с какой целью Игорь выбрал в качестве соглядатая любимого боярина ее отца. «Нет, памяти не служат, — сбивчиво думалось ей. — Служат живому, а не мертвому…»

— …живешь в заточении, — продолжал тем временем Годхард. — Дошли до меня слухи, великая княгиня, что ты христианством увлеклась. Скорбной верой рабов.

— Можно ли увлечься верой, боярин?

Спросила с улыбкой, а он предполагал сдержанный гнев либо, на крайний случай, раздражение или хотя бы неудовольствие. Потерю спокойствия духа, при которой человек — а уж тем паче женщина — теряет власть над чувствами. Тогда проще понять, о чем он не хочет говорить. Скрытое выползает в несогласии, а гонец от Игоря привез бересту, на которой великий князь собственной рукой процарапал одно косое слово: «ПРАВДУ». Береста хранилась на груди, и Годхард ощутил вдруг идущий от нее холодок.

— Дозволь поднять кубок во здравие твое, княгиня.

Ольга чуть приподняла кубок, тут же опустив его на место.

— Ты разлюбила вино, княгиня?

— Ты стоишь на двух ногах, боярин? Или — на одной? А если на одной, то на какой именно?

— Я не понимаю тебя, княгиня.

— Когда-то с тобою советовался мой отец, прозванный Вещим. Неужели с той поры ты разучился говорить правду?

— Ты — мудра, дочь Олега, — Годхард вздохнул. — Ты сразу поняла, что я не проживу и трех дней, какую бы правду я ни принес отсюда. И во имя моей вечной преданности конунгу Олегу я принесу Игорю ту правду, которую ты велишь мне принести.

— Тогда доложи своему повелителю, что христиане верят в непорочное зачатие, боярин Годхард.

От растерянности Годхард выронил грушу. Она сочно шлепнулась на ковер, а Ольга усмехнулась:

— Ты постарел, и тебя стали выдавать руки.

— Прости, княгиня. Я не понял твоих слов.

— Груша красноречивее тебя.

— И все же я не понял тебя, дочь моего конунга, — упрямо повторил боярин.

— Я — женщина, Годхард, — великая гордость и великое торжество прозвучали в ее голосе. — Женщина, которая с Божьей помощью скоро станет матерью.

— Ты… Ты… — Руки боярина задрожали настолько, что он вынужден был прижать к груди стиснутые ладони. — Игорь повелит привязать тебя к телеге с глашатаем впереди и прилюдно засечь плетьми до смерти.

— И лишится единственного наследника? — улыбнулась Ольга. — Не настолько он глуп. Пока я ношу ребенка, он и пальцем меня не тронет, Годхард.

— Но потом, когда родишь…

— Я доверила тебе свою тайну только ради того, чтобы услышать от тебя, что должно быть потом.

Руки боярина по-прежнему дрожали. Чтобы унять эту дрожь, он торопливо налил себе полный кубок вина и залпом выпил его, не расплескав.

— Я жду мудрого совета, боярин.

— Игорь должен умереть, — твердо сказал Год-хард. — Как видишь, я стою на одной ноге.

— Должен умереть, — тихо повторила княгиня.

— Так, как умер его отец, — еще тише сказал боярин.

— Так, как умер Рюрик, — задумчиво отозвалась Ольга. — Проклятый род должен мучиться в аду, а не греться у костров Вальхаллы. Да будет так, как ты сказал. Прими мою благодарность и ступай.

Годхард встал и торжественно, низко, ниже обычного поклонился княгине.

— Мы не увидимся более, великая княгиня. Дозволь одну просьбу.

— Говори.

— Два моих сына служат в дружине князя Игоря. Они — хорошие воины, но там им может вскоре стать неуютно. Вели Свенельду принять их в его дружину.

— Он исполнит твою просьбу, боярин.

— Их зовут Адвольф и Рудвольф. Дружинники-славяне переделали их имена на свой лад. Адволк и Рудволк. И мои сыновья уже привыкли к этим именам.

— Белый и Красный, — повторила Ольга, не сумев скрыть вздоха. — Я запомнила, боярин Годхард.

— Да благословят боги род твой и чрево твое, дочь моего конунга.

Годхард еще раз поклонился и вышел из покоев. Усадьба его находилась неподалеку от киевского дворца княгини, но он впервые повелел ехать кружным путем, через Подол. Где внезапно и приказал остановиться.

Стража тут же начала спешиваться. Заметив это, он строго сказал:

— Ждать здесь.

И исчез в кривых улочках и переулках.

У ничем не приметной избы оглянулся, подошел к двери, без стука распахнул ее и вошел внутрь.

В первой половине сидел старик в странном для киевлянина одеянии. Увидев Годхарда, легко вскочил, рука привычно метнулась к поясному ножу, но, внимательно вглядевшись, склонился вдруг в глубоком поклоне.

— Узнал?

— Великий боярин…

— В доме никого нет?

— Не услышат.

— Когда-то я оказал тебе большую услугу, хазаря-нин. Окажи и ты мне большую услугу.

— Что повелишь, боярин.

— Я хочу сегодня уснуть и завтра не проснуться.

— Великий боярин…

— Без всякой боли. Просто уснуть и не проснуться. Если обманешь, тебя найдут и ты умрешь в мучениях.

Хазарянин, согнувшись, попятился к занавеске, отделявшей вторую половину, и исчез за нею. Появился быстро, с поклоном протянул склянку темного венецианского стекла.

— Выпей на ночь и умрешь во сне. Только хорошо подумай сперва, боярин.

— Уже подумал, — усмехнулся Годхард, пряча склянку — У Игоря, знаю, уж очень лютые каты. А я стар и могу не выдержать их пыток Прощай, хазарянин.

И вышел.


4


— Годхард не проснулся? — Игорь нахмурился: ему не нравились внезапные смерти, если они не происходили с его ведома. — Что говорит стража?

— Вечером навестил великую княгиню, — докладывал ближний боярин, изо всех сил скрывая страх. — Вернулся в добром настроении…

— Береста? — нетерпеливо, с досадой перебил великий князь. — Бересту нашли?

— Береста при нем, великий…

— Ступай, — резко сказал Игорь.

Великий князь узнал о новости, когда лодья едва причалила к пристани, и сразу же хорошее настроение покинуло его. Он мечтал о встрече с бронзовым истуканом, молчаливым, но таким догадливым и послушным. А тут — Годхард не проснулся. Ни с того ни с сего…

Но береста — при нем, а княгиню боярин навестил. Показал ей княжеский наказ? Возможно, только — зачем? То слово, которое процарапано на бересте, само по себе ничего не объясняет, а княгиня вольна толковать объяснения, как ей угодно. Да к тому же Годхард — глубокий старик, такие, случается, умирают во сне. Сами собой умирают и портят настроение своим повелителям…

Досада. Досада все чаще и чаще посещает его, а все вокруг только и делают, что умирают. Не вовремя и бестолково.

Прибыв в усадьбу, он тотчас же велел позвать Ки-сана. В ожидании, когда тот явится, мерил палату широкими шагами и злился, что вынужден терять время на какие-то советы, беседы, разговоры. Он не любил и всячески избегал какой бы то ни было деятельности, кроме легкой войны и азартной охоты.

Бесшумно вошел Кисан. Впрочем, он всегда входил бесшумно, приказывая заранее хорошо смазывать все засовы и крепежи дверей княжеского дворца.

— С благополучным прибытием тебя, великий князь.

— Почему ни с того ни с сего умер Годхард? — резко спросил Игорь, останавливаясь перед своим главным советником.

— Старость, — очень тихо и очень кратко ответил Кисан.

— Догадываюсь! — рявкнул князь, вновь начав метаться по палате. — Я спрашиваю, почему так не вовремя? Почему — вдруг? Как только посетил великую княгиню, так сразу и помер. Тебя не удивляет совпадение?

— Нет, великий князь, меня это не удивляет. Умирают всегда не вовремя.

— Но не всегда сразу же после свидания с Ольгой!

— У нас нет никаких свидетельств, что именно это послужило причиной его безвременной смерти. И на его теле — а я сам осматривал труп — нет никаких следов.

— Что говорит… этот, твой грек?

— Асмус на встрече не присутствовал. Таково было условие Годхарда.

— Ты допросил челядь?

— С пристрастием, но никто ничего не знает.

— Может быть, просто боятся признаться?

— В пыточной подклети? — Кисан позволил себе слабо улыбнуться. — Такого не бывает, великий князь. И не может быть: у меня очень опытные каты.

— А эту… — Великий князь скривился, стараясь припомнить. — Ну…

— Кормилицу? — осторожно подсказал Кисан.

— Да, да. Она все знает. Все!…

— Она все забыла, великий князь. Или делает вид, что забыла, потому что уже не боится боли.

— Она бесчувственна?

— Она — глубокая старуха, великий князь. Она успела пережить все свои боли.

Игорь сел в кресло, помолчал. Спросил неожиданно и почти жалобным голосом:

— Что же мне теперь делать?

— Прости, великий князь, но я не понял твоего вопроса.

Игорь опять помолчал.

— У меня есть сведения, что кто-то навещал великую княгиню в мое отсутствие, — как-то нехотя сказал он наконец. — Причем на иноходке. А иноходка должна была стоять в ее конюшнях.

— Я это проверю, великий князь.

— Ну, а мне что делать? — почему-то по-прежнему обиженным тоном вторично спросил Игорь.

— Ехать к княгине. И поговорить с нею. Женщины хвастливы, и, если верно построить беседу, ты сможешь догадаться о многом, великий князь. О многом.

— Она меня перелукавит. Все женщины двуличны, лживы и лукавы. И ты это знаешь.

— Ты мудрее, государь.

Игорю льстило, когда его называли государем, хотя такого высокого звания в Киевской Руси тогда еще не существовало. Оно было принято в Византии, на которую великий князь смотрел со странной смесью ненависти и восхищения. И был только один человек, которому — да и то нечасто, от случая к случаю — дозволялось так к нему обращаться. Кисан высоко ценил знак особого доверия князя, а потому и пользовался им очень редко. И только тогда, когда исчерпывал иные способы воздействия на слабую душу слабого князя.

— Ты прав, Кисан, прав, — забормотал Игорь, все еще не решаясь последовать совету. — Женщины растут в суете, зарываются в мелочах, не способны управлять, повелевать, руководить сражением. Однако они имеют навык в беседах, они целыми днями только и делают, что судачат и сплетничают и…

И неожиданно замолчал.

Кисан, отлично изучив крайне нерешительный нрав великого князя, понял, что Игорь сегодня всеми силами воспротивится его предложению. И придумает массу отговорок. Сошлется на дела, на свое нежелание видеть супругу, на усталость после похода, наконец. В таком состоянии уговаривать его было занятием бессмысленным, но в конечном итоге важно было иное. Важно было вытянуть из него обещание посетить жену завтра, через три дня, да хоть через неделю, но — вытянуть. Тогда можно было бы, ссылаясь на его княжеское слово, возобновить разговор в оговоренный самим Игорем срок. И добиться своего.

И еще важно было мягко и ненавязчиво заставить великого князя выполнить задачу, поставленную перед ним его тихим, плавным, таким заботливым, все знающим и все понимающим тайным советником. Его, Кисана, личную задачу.

— Ты верно подметил недостатки женщин, великий князь, что еще раз убеждает меня в твоей редкой наблюдательности и прозорливости, — вкрадчиво и неторопливо начал Кисан. — Остается вплести в этот венок цветочки взбалмошности, непредсказуемости и склонности к преувеличениям, всегда свойственные женщинам. Только…

Он многозначительно замолчал.

— Что еще? — нетерпеливо спросил Игорь.

— Очень дерзкий вопрос, — тихо сказал Кисан. — Если позволишь, великий князь.

— Спрашивай.

— Сколько лет твоей супруге, великой княгине Ольге, да продлят боги жизнь ее на этой земле?

— Не знаю, — князь почему-то перебрал пальцы на обеих руках. — Лет тридцать или около того.

Кисан горестно вздохнул, придав своему вздоху оттенок крайней озабоченности.

— Прости, государь мой, но твоя супруга может оставить тебя без наследника.

— Это я, я могу оставить Великое княжество без наследника! — вдруг заорал Игорь, вскочив. — И ты это знаешь, знаешь, знаешь, хорошо знаешь!… Ты потакал моим слабостям в детстве, ты растлил меня…

Он неожиданно замолчал, со страхом поглядывая на Кисана. Больше всего он боялся обидеть его, потому что не мог остаться в полном одиночестве, без друзей и советников. Не мог, это было выше его сил

Однако Кисан и бровью не повел в ответ на этот выплеск застоявшихся чувств. Посмотрел на князя тусклыми глазами, сказал негромко:

— Может быть, тебе следует взять другую женщину, мой князь? Твоя супруга немолода и…

— Я с трудом привык к ней, с трудом! — выкрикнул Игорь, и неожиданная искренность прозвучала в его голосе. — Не смей никогда говорить об этом, не смей, слышишь? А то мне придется забыть, что мы вскормлены одной грудью.

— Да, мой князь.

Кисан низко поклонился, прижав руку к сердцу. Некоторое время оба молчали, но молчание было напряженным. Потом великий князь произнес, изображая скорбное раздумье:

— Обычаи русов не позволяют взять вторую жену. Мы — не славяне, Кисан.

— Твоя супруга может и умереть, — словно про себя заметил друг детства.

— Нет, не может, — с неожиданной твердостью сказал великий князь, и Кисан с огромным удивлением едва ли не впервые увидел в нем вдруг воистину великого князя. — Ты меня понял, первый боярин и советник? Тогда ступай прочь отсюда и не появляйся здесь, пока не позову.

Кисан низко, ниже обычного поклонился и бесшумно вышел из княжеских палат.

А князь Игорь долго и неподвижно сидел в кресле, обеими руками крепко вцепившись в подлокотники. Внезапная и неожиданная для него вспышка княжеского достоинства потребовала затраты всех сил, и нравственных, и физических. Ион, не шевелясь, ждал, когда вернутся силы физические.

Он поднялся с кресла раньше, чем они восстановились в его теле. Ссутулившись и шаркая ногами, прошел в опочивальню и долго, очень долго смотрел на ложе, на котором никогда не возлежала ни одна женщина. И вдруг глухо взвыл, упал на колени перед этим ложем, уткнулся лицом в жесткий ворс ковра и зарыдал, изо всех сил пытаясь задавить в себе эти рыдания.

## ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1


Печенеги сдержали слово и не ударили в спину, и Свенельд еще раз возблагодарил в душе Берсеня. Разгромив в двух скоротечных сражениях уличей, воевода обложил их еще большей данью за нарушение прежних условий договора и, отдохнув три дня, приказал своей дружине двигаться прямо на Киев. Беспрепятственно выведя ее из зоны действий печенежских орд, оставил командование Горазду, а сам, захватив Ярыша и трех преданных дружинников, обходными путями по лабиринтам лесных рек пошел в Древлянскую землю.

И здесь он чувствовал правоту Берсеня. Нельзя было более тянуть с налаживанием добрых отношений с дерзким и весьма самостоятельным древлянским князем. То, что Свенельд, по сути, отдал своего первенца в заложники вольнолюбивому славянскому вождю, Берсень одобрил, но этого могло оказаться недостаточно для той задачи, которую киевский воевода наметил для славянского князя, и сын-заложник помочь здесь никак не мог. Да, Мстиша был не только лют, но и умен, и расчетлив, и, главное, чтил отца превыше всех богов, но — слишком уж молод, а потому в историю своего рода посвящен еще не был. От него давно уже не было известий, однако Свенельд, в отличие от Всеславы, по этому поводу не беспокоился. Это у плохих новостей — ястребиные крылья, а добрая весть никогда не спешит. А коли нет вестей плохих, то и ничего дурного с сыном не случилось.

Свенельд шел открыто, нанимая лодки и проводников у древлян. Он был убежден, что древлянский князь Мал уже знает о том, что он вступил в его земли, и что рано или поздно вышлет навстречу кого-либо из своих бояр с почетной стражей. Тем более, с воеводой не было никакой охраны, что подчеркивало его мирные намерения, и Мал, державший в заложниках его старшего сына, должен был это оценить и понять главное: грозный киевский полководец идет к нему для мирных переговоров.

Свенельд предполагал, что свидание их будет трудным, поскольку при любых раскладах и хитростях силы были заведомо неравны — ведь древляне платили дань именно ему, первому воеводе Великого Киевского князя. И суть заключалась не в самой дани, которую Свенельд уже сократил до допустимого предела, — суть заключалась в том, что на предполагаемых дружественных переговорах встретятся победитель и побежденный. Особенно если учесть, что древлянский князь был на редкость вольнолюбив и самостоятелен.

Однако было одно обстоятельство, которое Свенельд воспринял как весьма добрую примету. Если при вступлении в Древлянскую землю славяне давали ему лодку и проводников с видимой неохотой и всегда — за немалую плату, то чем дальше он продвигался, тем меньше становилась эта плата, а потом исчезла совсем, а на славянских лицах появились улыбки. Из этой перемены следовало, что окраинные жители уже доложили своему князю о появлении в подвластных ему землях киевского воеводы с очень небольшой охраной и князь Мал повелел не только не препятствовать им, но и встречать чуть ли не как дорогих гостей. Свенельд отнес это к отличной дипломатической работе собственного сына и воспрял духом.

И однажды за поворотом реки с берега раздался громкий веселый оклик:

— Эй, великий воевода! Не отсидел еще задницы на лодочных скамьях?… Правь к моему берегу, я тебе коней приготовил!

На обрыве стоял сам древлянский князь Мал. Лично. И сиял улыбкой во все лицо.

— Это — сам князь Мал! — счел нужным сообщить несколько перепуганный проводник.

— Вижу, — сказал Свенельд. — Приставай к берегу. Причалив, он первым взобрался на обрыв и первым приветствовал вождя лесных славян:

— Прими мой поклон, князь.

— Нет, так теперь не годится! — с хохотом ответил Мал и, шагнув навстречу, вдруг крепко, обеими руками обнял Свенельда.

Русы обнимались редко и только с родственниками. Для славян же это было весьма распространенное дружеское приветствие, выражавшее крайнюю радость по поводу встречи. Мал оказался достаточно сильным, и воевода собственными костями восчувствовал его силу.

— Я еду к тебе без…

— Знаю, знаю, — перебил князь, продолжая радостно улыбаться. — Беседа хороша за хорошим столом, тем более что ты с дороги. Коня великому воеводе!


2


Пировали в княжеской горнице. Стол ломился от яств, челядь была приветлива, однако своего сына Свенельд за столом не обнаружил. Сидели старейшины племени и даже кое-кто из молодых воинов, но Мстиши меж ними не было.

— Ты послал моего сына на границу, князь Мал?

— Все ты увидишь и все ты узнаешь, воевода. Только сначала примешь кубок дружбы от моей воспитанницы

Он отослал чашника с повелением и пояснил:

— Я, когда еще вольное племя водил, случалось, караваны торговые придерживал Ради права на проход. Остановил однажды греческих торговцев — они снизу шли, — и гречанка-рабыня мне в ноги бросилась: «Спаси дочку мою!» А дочке — лет семь. Удочерил я ее, назвал Отрадой, выросла в добрую красавицу. Вот она тебе кубок чести и поднесет, а ты ее — в уста поцелуешь. По-отцовски. Вот уж и чашник знак подает, что готова моя дочь Отрада моя. Дозволишь позвать?

— Ты оказываешь мне большую честь, князь, — улыбнулся Свенельд.

Он вдруг вспомнил рассказ матери о внезапном сватовстве ее приемного отца, покойного Великого Киевского князя Олега. Как-то в столице рузов их конунг Берт оказал ему такую же честь. Тогда кубок поднесла Олегу дочь конунга Берта, и знакомство с нею окончилось сватовством. Ничего подобного, конечно, не могло повториться, но Свенельд невольно усмехнулся про себя.

— Кубок чести знаменитому полководцу Великого Киева! — крикнул князь Мал и хлопнул в ладоши.

Гридни распахнули двери, и в трапезную, чуть помедлив, точно собираясь с духом, вошла тоненькая девушка, почти подросток. Перед собою она несла большое серебряное блюдо, на котором стоял тяжелый золотой кубок, до краев наполненный фряжским вином. Девочка-подросток не только крепко держала блюдо с кубком, не позволяя расплескаться густому вину, но и двигалась столь легко и грациозно, что Свенельд откровенно залюбовался ею Невольно подумал: «Повезет тому, кого она полюбит..» — и встал, когда она приблизилась к нему

— Будь здрав, великий полководец, — девушка с поклоном протянула Свенельду блюдо.

— Будь здрав, Свенельд! — тотчас же хором подхватили все сидевшие за столом.

Свенельд залпом выпил кубок, поставил его на стол и вежливо склонил голову:

— Благодарю тебя, красавица.

Согласно обычаю, он откинул покрывало из легкого шелка, закрывавшее ее лицо, но несколько задержался с поцелуем, будто что-то напомнили ему вдруг ярко-синие глаза под густыми черными ресницами.

— Счастлив будет твой супруг, княжна Отрада.

Осторожно приник к пухлым устам жесткими, потрескавшимися в боях и на ветрах губами, и тотчас же за столом гости застучали кубками:

— Слава великому Свенельду! Слава!…

Девушка склонилась в низком поклоне и, не оборачиваясь, пошла к выходу А Свенельд, улыбаясь, глядел ей вслед, почему-то взяв в руки золотой кубок, отныне ставший гостевым подарком князя Мала. От смеха и шуток гудел огромный стол.

— Кажется, ты благословил жениха моей дочери, воевода, — сказал князь, когда Свенельд сел. — Мои уши не ослышались?

— Ты — счастливый отец, — Свенельд улыбнулся.

— Может быть, ты хочешь благословить его сейчас лично?

— Конечно, ведь кругом — счастливые люди! Зови молодца сюда, князь Мал.

Гости изнемогали от хохота. Свенельд знал любовь славян к шумному и непременно веселому застолью, понимал, что смеются они над ним, но смеются добродушно, а потому всячески старался соответствовать этому забубенному веселью.

— Так звать? — улыбаясь, добивался князь вторичного подтверждения.

— Зови!

— И ты благословишь их союз, даже если жених крив, горбат и без одного уха?

Одно ухо отрезали у военнопленных, Свенельд об этом знал. Но шутка казалась доброй, и пришел он к древлянам с миром Однако веселье несколько затягивалось, и потому ответил он на последний вопрос Мала вполне серьезно:

— Я дал свое слово.

За столом примолкли. Суровость Свенельда знали, и неуверенно хохотнул только какой-то записной шутник. И тогда князь Мал громко хлопнул в ладоши.

Гридни вновь широко распахнули двери, и тотчас же в горницу, держась за руки, вошли молодые. И Свенельд вдруг напряженно выпрямился в кресле: его старший сын Мстиша, которого он отдал в заложники князю Малу вел за руку княжескую приемную дочь Отраду Оба были в свадебных одеждах, щедро расшитых красным славянским орнаментом по серому фону неотбеленного холста, и ступали торжественно и неспешно. А подойдя к столу, опустились на колени перед отцами, и Мстиша сказал:

— Прости, отец, что не испросил я твоего благословения. Я люблю Отраду, и больше мне нечего сказать.

— Я рожу вам внуков, которые удвоят вашу славу, — тихо сказала невеста и положила перед Све-нельдом букет свежих, только что сорванных белых кувшинок.

Наступило молчание, потому что князь ждал слова Свенельда как отца жениха. И Свенельд заставил себя улыбнуться:

— Благословляю вас, дети мои.


3


Отец и сын смогли уединиться только после обильной и очень шумной трапезы. Князь Мал был счастлив и щедро лил это счастье на гостей, никого не выпуская из-за стола. Угомонился он, только окончательно уморившись, и Свенельда вместе с Мстишей наконец-то проводили в отведенные покои.

— Голова от хмеля не закружилась? — спросил Свенельд, усаживаясь в деревянное резное кресло.

— Нет, — улыбнулся Мстиша. — Я доселе никогда не пьянел.

— Почему же ты не сообщил матери, что выбрал себе жену и получил согласие рода?

Сын открыл было рот, но тут же закрыл его и виновато опустил голову.

— Ладно, я — воин, мое место в седле, — жестко продолжал Свенельд. — Но за что лишать матушку такой радости, сын?

— Я потерял голову, — честно сказал Мстиша. — Как увидел Отраду, так и потерял.

— Это славно, — усмехнулся отец, размышляя, как перейти к важному для всего рода разговору. — Я должен поведать тебе семейную тайну, сын. Пришло время.

— Я слушаю.

Мстиша несколько растерялся, так как полагал, что отец станет говорить ему об особых обязанностях перед собственной семьей, поскольку он вот-вот должен был стать человеком женатым. Но отец вообще был немногословен, пустых разговоров не терпел и, кажется, признал за старшим сыном все права взрослого мужчины, коли завел разговор о семейной тайне. Мстиша никогда не слышал о ней, никто вокруг — ни родные, ни тем паче приближенные, не говоря уже о челяди, никогда ни о какой тайне не упоминали, и он понял, что тайна эта — взрослая. Что отец ожидал именно этого рубежа его жизни. А потому сразу забыл о будущих жарких объятиях молодой жены. Но спросил:

— Квасу принести?

— Принеси.

Мстиша сорвался с места. Он не думал, что жажда вот-вот перехватит отцу горло — он понял, как тому трудно начать разговор, и хотел дать ему время для размышлений. Свенельд был весьма благодарен сыну за такую догадливость, почему и не сказал ни слова, хотя Мстиша совсем не торопился вернуться с квасом.

Наконец он все доставил и уселся перед отцом, по-прежнему погруженным в глубокую задумчивость.

— Налить?

— Налей. — Свенельд помолчал, спросил неожиданно: — Как думаешь, почему мы назвали тебя Мстиславом? Мстишей? Тебе никто этого не рассказывал?

— Никто, отец.

Свенельд опять помолчал, размышляя, с чего начать.

— Моего отца, а твоего деда, воспитанника Рюрика варяга Сигурда, сгноил в порубе князь Игорь, — наконец негромко начал он. — Там дед ослеп и не мог двигаться, настолько малым и темным был этот поруб. Он переслал мне свой меч, нож и огниво. Когда ты исполнишь данную роду клятву, я передам их тебе. Если погибнешь — твоему сыну.

— Какую клятву, отец?

— Я приму ее от тебя, когда мы закончим нашу беседу, — сурово сказал Свенельд, и Мстиша сразу примолк. — В смерти отца моей матери, новгородского Вадима Храбра повинен отец Игоря Рюрик. Асам Игорь повинен в смерти ее приемного отца Олега Вещего. Счет велик, но тебе придется взять его на свою совесть.

— Я убью князя Игоря, — сквозь зубы выдавил Мстиша.

Свенельд усмехнулся:

— И тем отправишь его душу прямехонько к блаженным кострам Вальхаллы? И она, греясь возле них, будет смеяться над нами и всем родом нашим? Не спеши, клятва еще ждет тебя. А пока узнай, что отомстивший Рюрику воин твоего прадеда Трувора Белоголового, Ратимил, нашел способ лишить Рюрика жизни, не пролив ни единой капли крови конунга собственной рукой.

— Как?… Скажи, отец, как он это сделал?

— После клятвы. Мстиша встал:

— Я готов, отец.

— Когда-то конунг Рюрик взял с твоего деда страшную клятву, — сказал Свенельд, поднимаясь. — Твой дед исполнил ее слово в слово, но сын Рюрика отблагодарил его порубом. Поэтому я не люблю варяжских клятв. Ты — уже славянин, носишь славянское имя и знаешь, чем грозит славянину неисполнение клятвы.

— Знаю, отец. Но при мне нет меча.

— Ты поклянешься на моем мече.

Воевода молча положил на стол перед сыном меч в простых, обтянутых черной кожей ножнах. Мстиша знал — мечи в подобных ножнах не носили воеводы. Это был меч варяга.

— Это не твой меч, отец.

— Этим мечом Рюрик когда-то опоясал Сигурда, сына Трувора Белоголового.

— Моего деда? — насторожился Мстиша.

— Твоего деда и моего отца, — сурово ответил Свенельд. — Только сначала он взял с него клятву. Ты хочешь знать, в чем заключалась клятва?

— Я должен знать все о клятве моего деда, — очень серьезно сказал Мстиша.

— Ты прав, сын, — воевода вздохнул, внутренне, не разумом, а всем существом своим ощутив, что пришла минута, о которой он мечтал всю жизнь. — Сигурд дал страшную клятву викинга, что он и дети его будут защищать Рюрикова сына Игоря, не щадя собственной жизни.

— Зачем?… Зачем он дал эту клятву?… — с болью прошептал Мстиша.

— Ты плохо слушаешь своего отца, мой сын, — строго заметил Свенельд.

— Я?… Нет, я очень хорошо слушаю. Я могу повторить каждое слово.

— Ты плохо слушаешь не потому, что не слышишь, а потому, что не думаешь о том, что услышал.

Мстиша очень смутился, улыбнулся неуверенно:

— Не понимаю…

— Вижу, — недовольно сказал воевода. — Я — сын Сигурда, он, мой отец, дал Рюрику клятву и за меня, и я служу князю Игорю. Но ты — внук, ты в клятве не упомянут, твой дед не давал слова Рюрику, что ты умрешь за князя Игоря. Вот почему мы и назвали тебя Мстиславом-Мстишей, сын. Ты — наша надежда. Надежда, что мщение найдет убийцу твоего деда Сигур-да.

— Мщение найдет убийцу, — эхом повторил Мстислав.

Свенельд вынул из ножен меч и протянул сыну. Тот принял его двумя руками, почтительно поцеловал лезвие и бережно положил к ногам.

— Повторяй за мной. Громко и четко — каждое слово. Готова ли душа твоя?

— Я готов, отец.

— Я, Мстиша-Мстислав, сын Свенельда, клянусь ему и роду своему, что покараю смертью князя Игоря, сына Рюрика, за все то зло, которое он и его отец, князь Рюрик, принесли нашему роду. Если я погибну раньше его смерти, мою клятву исполнит мой сын или муж моей дочери, если небеса не даруют мне сына. При этом князь Игорь должен умереть той смертью, которую укажет мой отец. Клятва моя нерушима, и пусть меня и мой род покарают силы небесные, если я нарушу ее по своей воле. Клянусь.

Мстиша торжественно и медленно, слово в слово повторил речь отца. Потом опустился на колено, взял меч, выдвинул лезвие и столь же торжественно прикоснулся к нему губами.

— Я, твой отец и глава нашего рода Свенельд, принял твою клятву.

Мстиша вторично поцеловал холодное лезвие отцовского меча и обеими руками через стол вернул его Свенельду.

— Могу я спросить тебя, отец?

— Теперь — да.

— Как я должен покарать князя Игоря, чтобы душа его не смеялась над нами, греясь у костров Вальхал-лы?

— Ты должен…

Свенельд посмотрел в очень серьезные, широко распахнутые глаза сына, увидел на дне их проблески не исчезнувшего из души небывалого молодого счастья и вздохнул. Мстиша был сейчас не готов к тому, о чем отец должен был ему поведать. Не готов, душа его не могла принять отцовского сурового приказа, и воевода отвел свой взгляд. Что он мог сказать? Что его старший сын, гордость, надежда и опора семьи, должен разорвать князя Игоря, привязав его живым к вершинам двух склоненных берез?… И погасить, может быть, надолго, а может быть, и навсегда сияние буйного молодого счастья в его глазах?…

Свенельд вдруг понял, что напрасно затеял этот разговор. Что не должен, не имеет права сейчас, в этот предсвадебный полумедовый месяц, что выпал сыну как подарок богов, рассказывать ему кровавые подробности казни, к которой род их приговорил сына Рюрика. Самого грозного варяга Рюрика, чья жалкая тень скитается сейчас далеко от благословенных костров Вальхаллы.

И произнес, помолчав:

— В свое время тебе скажет об этом Горазд. И ты сделаешь так, как скажет Горазд.

— Я готов, отец.

— Или Ярыш, — подумав, добавил Свенельд.

— Или Ярыш, — послушно повторил сын.

— Ступай.

Мстиша встал, низко поклонился отцу, пошел к выходу.

— Живым!… — вдруг резко выкрикнул воевода. — Князь Игорь знает, какую смерть принял его отец, а потому должен успеть восчувствовать ее живым. Живым, Мстиша!…


4


Княгиня Ольга жила таинственной, невероятно, сказочно счастливой жизнью, даже во сне ощущая в себе растущую и крепнувшую с каждым мгновением жизнь другого существа. Она думала только о нем каждый час и каждую минуту, ни разу не вспомнив о законном муже князе Игоре. Ей было совершенно все равно, где он, что с ним, жив ли… Сейчас муж был ей более чем безразличен. Мало того, он вызывал отвращение, и она инстинктивно гнала все мысли о нем, чтобы не огорчать растущее в ней существо. Это было чудо, и в этом чуде лишь изредка, искоркой мелькал Свенельд, потому что сейчас, в сладкие мгновения утробной жизни ее будущий ребенок в нем не нуждался.

Он нуждался только в ней, в своей матери. И именно это было самым великим счастьем, которое когда-либо испытывала княгиня Ольга.

Поначалу, когда ребенок скорее чувствовался, нежели ощущался ею, княгиня часто и всегда с благодарностью вспоминала испуганного священника, пояснившего ей, как понимает его Учение чудо непорочного зачатия. А как-то, выбрав подходящий повод для челяди, и навестила ту бедную христианскую обитель. Скакали молодые всадники в белых, расшитых золотом рубахах, и она молодо скакала с ними, понимая, что скачет едва ли не в последний раз. И так же пугались немногочисленные прихожане, так же маленький служка звал священника, и точно так же появился священник, изо всех сил скрывавший охватившую его тревогу. Не за себя. За обитель. И великая княгиня богато и достойно наградила тогда и его, и его обитель.

И осталась совершенно безразличной, когда ей доложили, что пропала старая кормилица. Да, умом Ольга понимала, что исчезновение наиболее близкого ей человека совсем не случайно, но то — умом, а он сейчас, в этот период ее жизни, существовал как бы отдельно от ее собственного существа, переполненного чувствами и ежесекундными ощущениями. И даже известие, что ее супруг возвратился из похода с победой, ровно ничего не изменило ни в ее настроении, ни в ее уютной женской жизни. Она принадлежала не себе и никого, решительно никого и ничего не допускала в свой, такой теплый, женский, закрытый для всех внутренний мир. Но ночами, в чуткой материнской дреме, княгиню навещали иные мысли. Жаркие и благодарные. К ней являлся ее бог, сотворивший это чудо. Являлся всегда в кольчуге, с тяжелым мечом у пояса, и она понимала, что он — единственный спаситель и ее, и ее ребенка. И звала — беззвучно, во сне:

— Свенельд…

Но проходило забытье, и возвращалось материнское чувство. И исчезал тот, кто сделал ее матерью и женщиной, и она спокойно и ясно понимала, что у ее ребенка есть только один воин. Только один.

Она сама.

И когда ей испуганным шепотом доложили, что Игорь с дружиной приближается к Киеву, она даже удивилась своей готовности к свиданию с ним.

## ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1


Но Рюрикович в очередной раз оказался человеком вяло текущих и, значит, непредсказуемых поступков. В то время как его единственный преданный и верный советник Кисан хотел, чтобы великий князь навестил свою супругу, Игорь, неожиданно оставив дружину, поднял в седла верных отроков и во главе их помчался…

Куда? Зачем?… Кисан не мог этого понять. И подозревал, что великий князь тоже не понимает.

Игорем трудно было управлять не потому, что Рюрикович был награжден волей и собственным видением мира, а потому, что не имел ни воли, ни стремления к чему-либо, ни личного понимания мира и обстоятельств. К несчастью для себя, он это осознавал, а потому безумно боялся поступать так, как ему советовали.

Советы нужны сильным вождям. Слабые вожди видят в них подвох. Посягательство на личное право выбора.

Кисан ясно представлял себе это. Но другой опоры для своих собственных планов у него не было. А планы упрямо строились сами по себе. Кроме того, он любил Игоря слепо, как недалекий художник любит собственные полотна.

Впрочем, он не очень понимал, что такое «любить». Он скорее ощущал в себе понятие «не любить». И не любил всех, кто так или иначе был повинен в том, что искалечил его детство. А поскольку князя Олега уже не было в живых, то свою нелюбовь он перенес на княгиню Ольгу. Но Олег дальновидно заставил князя Игоря взять ее в жены, чем связал все мстительные помыслы Кисана.

Сейчас, как ему казалось, появилась возможность уничтожить свою Нелюбовь. Ольга не рожала, наследник не появлялся, года шли, бояре осторожно выражали свои опасения, и Кисан чувствовал, что еще чуть-чуть, и князь Игорь дрогнет. Дрогнет его упрямство, он обвинит княгиню Ольгу в неспособности дать государству продолжателя рода Рюриковичей, отправит ее в ссылку, а то и в заточение, и…

И возьмет в жены другую. А христиане что-то бормочут о непорочном зачатии. И новая супруга непорочно и, главное, своевременно родит наследника. Ведь непорочное зачатие — всего лишь легкий и приятный блуд на стороне, остальное — сказки. Такое условие можно оговорить заранее с той, кого выберет Игорь в жены. Объяснить ей, что из себя представляет великий князь, и внушить, что исполнение этого условия есть первая ступенька к великокняжескому трону.

И такая непорочная есть: Кисан заботливо ждал, когда она подрастет. Теперь она достаточно подросла, став аппетитным наливным яблочком.

. Он правильно выбрал жену. За это время ее сестра стала завидной красавицей, уже женихи под окнами бродят. Но она — не для них. Она — для великого князя Игоря, когда Ольгу отправят в ссылку или заточение. А уж наследника Кисан обеспечит, если, конечно, женит великого князя, как задумано. И заодно породнится с ним, что очень важно для его, Кисана, детей.

Все будет так. Князь Игорь ходит на его веревочке, которую не следует часто дергать. Упрямство — единственное оружие слабых духом. Единственное…


2


Княгиня Ольга знала другого Игоря. И совсем по-иному представляла себе, почему ее супруг блуждает с отроками по Киеву вместо того, чтобы явиться к ней. Она предполагала, что он продуманно выматывает ее ожиданием, хочет довести до раздражения, когда она перестанет следить, что именно говорит и как именно улыбается. Он был большим мастером выматывать душу еще до свидания, до первого сказанного слова и со злым прищуром наблюдал, как изворачивается его жертва. Цеплялся за оговорки, сказанные без злого умысла, случайно, просто от перенапряжения; за жесты, позы, украшения, угощение — даже за улыбки. И долго, с пристрастием допытывался, почему измотанный ожиданием собеседник говорит именно то, а не иное, угощает именно этим, а не чем-то иным, улыбается не так, как хотелось бы ему, Великому Киевскому князю.

Обычно так ведут себя слабые, истерично взнерв-ленные женщины. Ольга терпеть не могла подобных в своем окружении, немедленно убирала их с глаз подальше, но женоподобного истерического мужа терпела. Терпела и даже жалела — улыбалась, ласково разговаривала и непременно угощала. Она обращалась с ним точно с капризным избалованным ребенком, больным неизлечимой болезнью. Так повелевала отнюдь не любовь к супругу, а чувство материнского сострадания.

И вино было приготовлено, и сушеные, вываренные в медовом переваре греческие груши, и любимые Игорем перепела с кисло-сладкой подливой. Она хорошо изучила его вкусы и всегда старалась поскорее перейти к угощению. Игорь громко грыз перепелиные косточки, причмокивая от удовольствия, и разговор приобретал совсем иное звучание.

Эта услужливость выглядела очень странно не только потому, что Ольга родилась королевой. В ней с детства воспитывали и поощряли то, что князь Олег хотел бы видеть в сыне, если бы Берта его родила. Ольга владела мечом и конем, умела слушать советников, не попадая под обаяние их речей, и говорить столь непререкаемо, что собеседник внутренне вздрагивал душою, услышав властные, воистину королевские ноты.

Ее отец, первый Великий Киевский князь Олег не обладал этими свойствами натуры володетелей. Он был потомственным конунгом русов, то есть, в конечном счете, боевым вождем дружины, знал, что место его — на «острие» дружинной атаки, гордился своей боевой славой и не претендовал ни на что иное. Именно в этом и заключалась причина, по которой лукавый, подозрительный, никому решительно не доверяющий сын Рюрика сумел взобраться на Киевский Великокняжеский Стол. Он легко перехитрил простосердечного Олега. Переиграл не на поле битвы, а на шахматной доске, тайком расставив фигуры так, как выгодно было ему, как только его соперник отвернулся.

Так говорили советники отца. Это казалось убедительным, и Ольга верила им. Но теперь, став если еще не мудрой, то уже взрослой, поняла, что они не правы. Просто ее отец не мог унизиться до подозрений, неверия в окружающих его вчерашних боевых товарищей, в их неискренность, а уж тем паче — подлость. Он был выше всей этой околотронной суеты, как сидящий в седле воин выше толпы, суетящейся на базарной площади. А ее отец, конунг русов Олег, всегда сидел в седле.


3


Бесшумно приоткрылась дверь, вошел молодой человек с правом ношения меча. Таковые назывались на Руси детьми боярскими, поскольку в отличие от отцов личного боярства еще не выслужили, и с недавних пор Кисан распорядился, чтобы именно они несли службу при княгине Ольге.

— Асмус просит дозволения войти, великая княгиня

— Пусть войдет.

Боярский сын отступил, пятясь за порог. Благополучно перешагнув через него (споткнуться считалось дурной приметой для хозяев дома), распахнул дверь настежь и провозгласил, как полагалось:

— Асмус!

Вошел еще молодой, чуть ниже среднего роста мужчина с тонкой талией и развернутыми, привыкшими к тяжелому мечу плечами воина. Легко и даже не без изящества поклонившись княгине, сказал на греческом языке:

— Дозволишь ли, великая княгиня, мне говорить на моем наречии?

— Ты убежден, что я им владею?

Ольга спросила это тоже на языке ромеев, поскольку еще в раннем детстве ее обучили основному языку Византии.

— Я убежден, что треть твоей дворни докладывает о каждом твоем слове и о каждом твоем шаге Кисану, великая княгиня, — Асмус еще раз поклонился.

— А остальные две трети?

— Еще треть ответит на все вопросы, которыми заинтересуется тот же Кисан. Остальным можно доверять, но говорить лучше на языке ромеев.

— Ты дважды упомянул это имя с неприязнью. А ведь мне известно, что именно Кисан выкупил тебя у палача, когда над твоею головой завис топор.

— Это так Однако бывает цепь событий, в которой причины важнее следствий, великая княгиня.

— Ты не похож на человека, который не умеет просчитывать дальнейшие шаги.

Странный грек, выкупленный Кисаном у палача, не имел никаких придворных званий. Он был явно из родовитой семьи, свободно говорил по-славянски, читал на латинском и греческом Кисану перед сном, а потом вдруг его определили в свиту Ольги с очень неясными обязанностями. Направляя его, Игорь буркнул что-то о старом желании княгини, чтобы ей читали «Жизнь двенадцати цезарей» Плутарха в оригинале, но сама Ольга такового своего желания припомнить так и не смогла. Для нее было ясно одно— Кисан послал к ней свои глаза и уши, и нужно всеми способами беречься от этих острых глаз и чутких ушей. Большего она и не желала делать, тем более что Асмус испросил свидания с глазу на глаз в первый раз.

А первый разговор с обладателем этих глаз и ушей пока складывался странно, и Ольга, сохраняя на лице вполне благожелательное выражение, пыталась понять, чьи ходы сейчас проигрывает умный и ловкий грею свои собственные или все-таки Кисана.

— Я из почтенной семьи, — продолжал тем временем Асмус. — С Детства был зачислен в гвардию императора, дважды отличился в боях, был на отличном счету. Когда пришло время, я влюбился, наши родители были не против, уже готовились к свадьбе, как вдруг угораздило влюбиться самого императора. Нет, не в мою невесту, хотя это было бы естественнее, а в пригожего юношу, сына вольноотпущенника. Может быть, тебе прискучило слушать, великая княгиня?

— Ты сам себе объясняешь, как получилось, что ты, любимец Византии, стал то ли полурабом, то ли полузаложником киевского варвара Кисана, — спокойно сказала Ольга. — Может быть, я ошибаюсь?

— Ты — мудра, — Асмус позволил себе слабую улыбку, не удержавшись при этом от вздоха. — Да, великая княгиня, вот уже почти год, как я сам себе пытаюсь объяснить, что же все-таки произошло.

— И что же произошло?

— Новый любимец императора оскорбил мою невесту при множестве уважаемых людей. И все тогда примолкли, ожидая, что я скажу и как поступлю. Я поступил верно, испросив у императора разрешения на поединок.

— Каково же было решение императора?

— Турнир. Император не любил, когда его воины гибли в мирные дни. Турнир с турнирным оружием, и победа присуждалась тому, кто усидит в седле, сбросив противника наземь.

— Однако…

— Да, великая княгиня, случилось непоправимое. Я имел все основания полагать, что выбью своего противника из седла в первой же атаке, но он прикрылся щитом, мое копье скользнуло по поверхности его щита и ударило соперника в забрало. Он упал на круп лошади, которая вдруг понесла, потому что народ на площади стал восторженно орать. А этот любимец императора зацепился шпорой за стремя, освободиться не сумел, и на повороте лошадь занесла его головой о камень. И все замерли… И я чаще всего вспоминаю эту замершую вдруг площадь. И удивляюсь: ведь только что все так вопили, что лошадь понесла…

— Но все молчали, когда тебя обвинили в убийстве любимца императора. Не огорчайся, таково свойство толпы вообще.

— Да, меня обвинили в преднамеренном убийстве на турнире, за что по нашим законам полагается отсечение головы. — Ромей вновь не смог удержаться от вздоха. — Именно поэтому я и решился на личную встречу с тобой, великая княгиня.

— Не уверена, что я правильно поняла тебя, — помолчав, проговорила Ольга.

— Я хочу служить тебе, великая княгиня, — тихо и очень серьезно сказал Асмус. — Я буду служить тебе верой и правдой, мечом и словом, своей честью и честью рода моего.

— Мне?… — Ольга не сдержала горькой усмешки — Опальной жене Великого Киевского князя? Чем ты руководствуешься, ромей?

— Двумя истинами. Слабостью великого князя и силой великой княгини. Меня с детства учил отец, что следует выбрать себе достойного владетеля и служить ему столь же достойно. Без хитрости и лукавства.

— И чем же сможет отблагодарить такого верного слугу опальная жена?

— Настанет время… Скоро настанет, верь мне, великая княгиня! Настанет день, когда все владыки государств европейских будут называть тебя королевой. Настанет! Только верь в этот день, как верю в него я!

И, опустившись на одно колено, Асмус низко склонил голову пред опальной великой княгиней…


4


Великий князь Игорь изволил навестить супругу, великую княгиню Ольгу, ночью. Впрочем, Ольга предполагала и такой оборот. Игорь был склонен к оглушительной демонстрации своей силы, поскольку не ощущал ее в душе. И летели всадники в черных, расшитых по подолу золотом рубахах, гикая и стуча мечами о щиты, и редкие прохожие поспешно сторонились, норовя нырнуть в любую щель, только бы подальше от этих молодцов. Подобная потеха ласкала, уязвленное княжеское самолюбие, а медоречивые бояре и приближенные ахали и всплескивали руками:

— Тебя боятся, как никого еще не боялись. Ничто не устоит перед тобою, великий князь!

Боялись не князя Игоря, а нечеловеческой жестокости его пыточных клетей. Правда, и сам великий князь порою любил посмотреть, как пытают, и послушать, как вопят от боли, призывая смерть Таковы были обычные развлечения того времени, небогатого развлечениями иными.

Впрочем, это не совсем точно. Многие девушки и юноши из дворцовой челяди шепотом рассказывали, что вытворяют скоморохи, которые приходят из непокорной земли вятичей. Повеселив народ в отдаленных деревнях, они тут же и скрывались среди своих болот

— Они великого князя в женской одежде показывают!. — тихохонько, в кулачок хихикали девушки.

За такое порушение княжеского достоинства полагалась мучительная смерть в пыточных клетях. Только пойди разыщи этих скоморохов в земле вятичей…

Поначалу Ольге было крайне неприятно слышать подобные разговоры, и она строго пресекала их. А потом… Потом наступило некое раздраженное равнодушие, и она уже не повелевала челяди молчать. И в конце концов само это равнодушие приобрело не раздраженный, а злой и немного даже торжествующий, что ли, оттенок. Великие киевские князья никогда не садились на кобыл, видя в этом бесчестие, а сына Рюрика прилюдно показывали в женском платье…

Так что Ольга нисколько не удивилась, когда ее супруг заявился среди ночи с оравой всадников. Она вообще не думала об этом после разговора на языке ромеев. Бесстрашная откровенность Асмуса не просто поразила ее — она стала первым знаком крушения Игоря.

Ольга была истинной дочерью конунга, а потому знала, на что опирается власть. Да, на меч, да, на страх, да, на почти священный трепет простолюдина пред сиянием и непогрешимостью этой власти. Но все это лишь внешние стены глухого, таинственного, полного слухов и домыслов замка власти. Власть владыки опирается на преданность ближайшего окружения, а уж куплена эта преданность дарами или детской дружбой — второстепенно. Важно одно: когда это окружение дает трещину, через которую начинают один за другим утекать вчерашние друзья, дни власти сочтены. Годхард был первым, но он в то же время был одним из самых верных сподвижников ее отца, конунга и великого князя Олега, прозванного Вещим. Асмус был вторым, но, как ни странно, оказался первым среди молодой поросли, давшей кучные побеги подле Игоря И если бегут они, если Ки-сана сумел провести никому не известный полураб-полузаложник из Византии, значит, по великому князю Игорю, сыну Рюрика, уже зазвучал погребальный плач.

Именно после разговора с Асмусом Ольга пришла к твердому решению не говорить Игорю, что ждет ребенка. Вначале она много думала, когда и как объявить ему эту чрезвычайно важную новость. Здесь следовало угадать не только благоприятный момент, но и состояние мужа. Он мог быть зло напряженным, близким к истерике или блаженно расслабленным, и блаженная расслабленность как нельзя лучше способствовала приятным воспоминаниям, которых в их жизни было несравненно меньше, нежели воспоминаний, неприятных для обеих сторон. Необходимо было точно просчитать его состояние, ловко перевести разговор на некую таинственную ночь и сообщить о шевельнувшейся в ней жизни как результате этой таинственной ночи. Это было и нелегко, и глубоко противно всему ее существу, но положение супруги ^великого князя обязывало забывать о себе самой. И думать только о своем долге, все подчинять этому долгу и во имя его ничего не страшиться Ни сплетен, ни пересудов, ни гнева самого князя Игоря

Сегодня говорить о беременности было преждевременно и даже опасно Будущий ребенок должен ощущаться не только ею, его матерью, но и другим человеком Тем, чью руку она однажды положит на чрево свое, дабы убедился он в том, что наследник Великого Киевского княжения уже существует Уже зреет, наливается силой, а завтра с помощью самого близкого человека — матери — станет оценивать, кто именно из бояр желал, а кто не желал его появления на свет.

После беседы на языке ромеев Ольга поняла, что совсем не так одинока на этом свете, как ей представлялось. Уж если ее будущность просчитал далекий от киевских слухов византиец, то свои, близкие, безразлично, русы или славяне, тем более должны вскоре прозреть и все понять

Когда стемнело, она распорядилась, чтобы дом светился огнями от подклетей до чердачных помещений. Игорь должен был увидеть издалека этот сияющий огнями дом, почувствовать вечный праздник под его крышей. Сообразить наконец, что здесь не боятся ни его самого, ни его черных всадников. И зажгли светильники и жировики, факелы и лучины, и в каждом окне горел свет.

По повелению княгини челядь накрыла два стола. В пиршественной зале было накрыто для дружинников с отдельно стоящим столом для их командиров и приближенных Игоря. Ольга никогда не зияла., кого именно он с собою притащит, но не сомневалась, что в эту ночь кого-то непременно захватит Маета души, часто охватывающая его, заставляла великого князя искать людского скопища, и чем разнообразнее, шумнее и неожиданнее для княгини было это скопище людей случайных, то ли охранников, то ли собутыльников, тем свободнее, раскованнее, а проще сказать, наглее чувствовал себя ее супруг.

Для него стол был накрыт в личных покоях великой княгини. На столе было то, что Игорь любил пить и есть и ел и пил с жадностью, точно боялся, что вот-вот, еще глоток, еще кусок, и кто-то непременно отберет все эти яства и все эти вина Ольге всегда было неприятно угощать его, но времена, когда она еще пыталась хоть как-то приучить его к пристойным манерам, давно остались позади. Вместе с мечтаниями о ребенке И не просто о сыне или дочери, а о наследнике для одного из самых больших и могущественных государств Европы.


5


Темнело, а великого князя не было и в помине. Тревога — не за него, разумеется, а за себя — сама, собой росла в душе Ольги. И даже, в общем-то, не за себя, а за своих людей. Разбойные загулы Игоревой дружины, на которые подталкивал ее сам князь, -упивавшийся чужим горем и ужасом, были хорошо известны Безнаказанность его молодцов могла привести к тому, что пострадала бы и дворня, и особенно ее девичья половина, поскольку распаленные легкой добычей дружинники были до девиц весьма охочи. Пока она еще надеялась, что Игорь вот-вот опомнится, что кровавый загул еще не зашел далеко и она сможет убедить супруга не пускать в ее усадьбу загулявших подручных Пока надеялась, но с каждым часом этой надежды оставалось все меньше и меньше

А когда ее осталось совсем мало, заполыхала вдруг усадьба Хильберта, сына Зигбьерна. Боярина Хильберта великий князь Игорь отправил на покой, но пока был жив Зигбьерн, воевода и друг детства самого Олега Вещего, а главное, пока в дружине оставались старшие воины, еще помнившие своего отчаянного воеводу, сына его не трогали. Но Зигбьерн умер полгода назад, Ольга сама поджигала его погребальный костер и горевала на тризне. Игорь тогда где-то блуждал с обновленной дружиной, кого-то примучи-вал из славян, и никто не мешал ни ей, ни осиротевшему сыну проститься с покойным так, как того требовал обычай русов. И вот настал черед Хильберта…

Стража тревожно застучала в щиты рукоятями мечей, загомонила дворня, кто-то уже открывал ворота. «Игорь!…» — с неясной тревогой подумала Ольга, но вместо великого князя дежурный сын боярский ввел в горницу двоих перепуганных донельзя совсем еще маленьких мальчиков в сопровождении изможденного седого старика. Мальчикам явно еще не было и пяти лет, потому что они не прошли обряда пострижения и волны золотистых кудрей достигали плеч.

Войдя, старик рухнул на колени, а дети, прижавшись друг к другу, стояли безмолвно и неподвижно.

— Великая княгиня, спаси внуков Зигбьерна!… — задыхаясь, еле выговорил старик. — Великий князь приказал убить их отца Хильберта, я чудом спас их от его дружинников…

Он говорил с трудом, мучительно тиская грудь. Княгиня еще ничего не успела понять, растерянно глядя на него. И он вынужден был продолжить:

— Я нес их на руках. Спрячь их. Спрячь, именем моего вождя Зигбьерна заклинаю тебя, дочь Олега. Спрячь…

Еле выговорив последние слова, старый дружинник судорожно вздохнул и неожиданно упал ничком, лицом в пол. Кто-то из челяди бросился к нему, а Ольга, наконец-то все сообразив, приказала сыну боярскому идти к выходу и ждать великого князя. А как только он вышел, тотчас же распорядилась спрятать детей в тайной комнате своих покоев.

— Кто-нибудь пусть останется с ними, чтобы не плакали.

Детей увели две немолодые челядинки. И едва они скрылись, как княгиня услышала:

— Он мертв.

— Кто? — не поняла она.

— Старый дружинник. У него не выдержало сердце.

— Если кто-нибудь проговорится о детях… — Ольга вздохнула, строго оглядела всех. — Тело убрать. Похороним, когда уедет… — Она запнулась, поправилась: — Когда уедут дружинники. Скажите всем, чтобы молчали.

Низко поклонившись, челядинцы вышли, забрав с собою тело дружинника. Ольга пометалась, не зная, что еще предпринять, и очень беспокоясь, что князь Игорь станет расспрашивать о детях убитого Хильберта. «Он может меня ударить, — почему-то звучало в ее голове. — Ударить…»

Она не думала о казни, о позоре или заточении. Ее больше всего страшило, что этот ничтожный сын Рюрика осмелится ударить ее. Ее, дочь Вещего Олега…

«Асмус!…»

Это имя мелькнуло вдруг, Ольга не думала о подосланном Кисаном византийце. Мелькнуло, но озарило некую не очень определенную возможность хоть какой-то защиты.

— Асмуса ко мне. Быстро!…

И нашли быстро, и пришел быстро. Остановился у порога, низко поклонился. Молча замер у дверей. Но, каким бы быстрым ни было его появление, Ольга успела сообразить, для чего позвала его и как ей для этого следует поступать.

— Пойди в оружейную и скажи оружейному боярину, что я велела тебе принести меч. Небольшой, мне по руке. Выберешь сам.

Асмус был на редкость проворен, понятлив и исполнителен. Он очень быстро доставил Ольге меч, причем именно тот, который она подразумевала, отдавая наказ: короткий, приспособленный для пешего боя в тесном пространстве. Молча поклонился, молча протянул его княгине.

— Что сказал оружейник?

— Сказал, чтобы я не вздумал цеплять меч к поясу, так как не имею права носить оружие.

Она предполагала именно этот запрет. А потому и повелела волей великой княгини великого княжества:

— На колена!

Асмус опустился на одно колено перед Ольгой.

— Правом и властью, дарованными мне Великим Киевским князем Игорем, я, великая княгиня Ольга, жалую тебя званием русского дворянина с правом постоянного ношения оружия. За эту милость ты и все потомки твои мужеского пола обязаны не щадить здоровья своего, именья своего и живота своего, огнь и меч обращая против врагов Руси до скончания веков ее. — Великая княгиня ударила византийца мечом по плечу. — Встань и пристегни меч к поясу.

— Благодарю, великая княгиня. — Асмус чуть выдвинул меч из ножен и поцеловал лезвие. — До скончания веков.

— Не знаю, почему я верю тебе, Асмус, — озабоченно сказала Ольга и вздохнула. — Может быть, ты обладаешь даром кудесников внушать веру в себя, может быть, ты и впрямь беспредельно искренен и честен пред богами и людьми, а может быть, у меня просто не осталось тех, кому можно доверять до конца. Не знаю, но я верю тебе.

И опять византиец лишь молча поклонился. Со двора вдруг донесся тяжелый грохот мечей.

— Сюда скачет князь Игорь, — быстро проговорила Ольга. — Я спрячу тебя в своих покоях. Сиди тихо, но, если мой супруг ударит меня, ты выйдешь и убьешь его на месте.

— Я убью его, великая княгиня, — хрипло от перехватившего вдруг горло удушья сказал Асмус. — Клянусь всем святым…

Этот невольный, ненаигранный, внезапный хрип из-за спазма в перехваченном от волнения горле убедил великую княгиню в искренности Асмуса больше всех самых торжественных клятв. И она искренне ответила:

— Верю!…


6


Раздались грохот мечей, бивших в щиты, собачий лай, и в покои заглянул встревоженный сын боярский:

— Всадники, великая княгиня!

— Дружину не пускать в усадьбу Пустить только великого князя с отроками. Собак убрать.

— Будет исполнено, великая княгиня. Боярский сын скрылся за дверью. Ольга в упор посмотрела на Асмуса. В самые зрачки.

— Настал твой час.

Она спрятала его за занавесью н личном покое. Шепнула на прощанье:

— Когда крикну: «Ко мне, дворяне!» — ты выскочишь и меч — в Игоря.

— Я понял тебя, королева русов.

— Меч обнажи заранее, пока их нет.

Со двора донеслись шум, крики. Ольге показалось даже, что она расслышала тяжелый звон скрестившихся мечей. Но потом все смолкло, успокоилось, и уже в доме тупо застучали торопливые мужские шаги.

Как выяснилось позднее, стража строго выполнила наказ великой княгини не пропускать за ворота дружинников. И не пускала вопреки их требовательным крикам, и обе стороны уже схватились за мечи, уже самые нетерпеливые начали схватку, однако Ки-сан, вопреки обыкновению сопровождавший на сей раз Игоря, прекратил начинавшийся бой. И убедил Игоря исполнить все требования княгини Ольги. Поэтому дружина осталась за воротами, в саму усадьбу пропустили только Игоря и Кисана с отроками, и дело закончилось миром.

В покои Ольги князь Игорь вошел не один, как полагалось бы заходить к супруге. Он буквально гнал перед собою безъязыкого истукана, несколько напуганного таким неожиданным оборотом дела, а за ними с явно недовольным лицом (хотя выражение этого лица всегда было творожно-кисловатым) следовал Кисан.

В таком порядке они и ввалились. Безъязыкий остался у входа, Кисан, поклонившись великой княгине с невиданным ею прежде почтением, отошел к занавеси, за которой был спрятан Асмус, а великий князь стал бегать по палате, захлебываясь собственной речью, но не прерываясь ни на секунду:

— Я знаю, знаю, знаю! Все знаю, все понимаю, все вижу отчетливо я собирал зернышки истины, как голодные смердь собирают колоски с убранного господского поля И я собрал. Собрал целый сноп!… Я отмолотил его, провеял зерно, отделив его от половы, и мне осталось т олько смолоть муку. И я испеку первый блин!…

Ольга хотела было заметить, что первый блин — всегда комом. Но тут ярко вспыхнул один из четырех факелов, освещавших личный покой княгини. Вспышка света озарила полумрак, Ольга внезапно встретилась со взглядом Кисана, и готовые сорваться с языка слова рассыпались, как горох.

У Кисана всегда был тусклый, словно погасший взор, но зеликой княгине постоянно где-то в глубине его глаз, будто под серым пеплом, чудились красноватые, тлеющие уголья глубоко спрятанного коварства и продуманной хитрости. Однако сейчас, при столкновении их взглядов в упор, она вдруг увидела насмешливый, даже злой отблеск издевки. Кисан тотчас же задернул живую искорку мертвой пеленой привычной тусклости, но огонек этот был. Был! Ольга видела его отчетливо и ясно. И настолько была поражена открытием, что на какое-то время оглохла и онемела, так и оставшись с полуоткрытым ртом.

— …время пришло, дочь Олега, навязанная мне в супруги, — продолжал тем временем великий князь. — И если ты признаешься во всем сама, я избавлю тебя от правежа и позора! Я просто наложу на тебя опалу свою и отправлю в ссылку вместе с твоим любовником. От тебя требуется всего лишь…

Ольга с трудом опомнилась, глухо, как в тумане, расслышав упоминание о любовнике. И с опозданием — Игорь уже кричал о чем-то ином, столь же, впрочем, путано и непоследовательно — перебила его весьма резко:

— Любовником?… Ты сказал — любовником, я не ослышалась?… Так назови же прилюдно имя его, великий князь!…

Это была попытка контратаки, отчаянная вылазка из осажденной крепости. В голове ее мелькнуло имя Свенельда, но ей требовалась ясность Она не желала да и не умела сдаваться, а потому должна была убедиться, что ее супруг знает все или ничего. Если он назовет имя своего воеводы, ей остается одно. Крикнуть: «Ко мне, дворяне!…»

Странно, она совершенно не знала Асмуса, но у нее, обычно осторожной, привыкшей обдумывать каждый шаг, ни разу не шевельнулось и тени сомнения, что он может не исполнить собственной клятвы. Эта убежденность в чести порою случайных, доселе существовавших где-то за гранью ее привычного окружения людей досталась ей от отца. Но если у конунга русов эта вера в изначальную честность человека подтверждена была редкой прозорливостью и знанием людей, то у его дочери — безоглядной женской интуицией.

А князь Игорь настолько был поражен ее неожиданным вопросом, что некоторое время беспомощно плямкал губами, не в силах произнести ни звука. Это его разозлило больше, чем слова собственной супруги.

— Хильберт!… — заорал он наконец. — Боярин Хильберт, сын покойного Зигбьерна! Мои отроки повесили его на воротах собственной усадьбы!…

— Напрасно, — сухо сказала княгиня. — Боярин Хильберт был предан Киевскому княжеству, как и его отец.

Ей было искренне жаль молодого Хильберта. Однако дети его спасены, и Ольга тут же дала себе клятву, что воспитает их под своим крылом.

— Киевское княжество — это я! Я!… — кричал князь Игорь. — А он постоянно перечил мне, он позволил себе даже в Думе сомневаться в смерти…

Он оборвал сам себя, сообразив вдруг, что вступает на ненадежную почву. И тут же путано поспешил заговорить о другом, чтобы у присутствующих не застряла в умах его случайная проговорка:

— Ты с Хильбертом приходила к старой колдунье в пещерку! Зачем? Зачем ты ходила к этой старухе, по которой тосковали все пыточные клети и костры Киева? Молчишь? А я знаю. Знаю! Ты взяла у нее отраву, чтобы убить меня! И подсунула мне, да только я не умер, а просто заснул! Помнишь, Кисан, я рассказывал тебе об этом? Ну, как же, как же! Еще какой-то сон…

— Ты мне рассказывал, великий князь, что подобные сны тебе никогда прежде не снились, — негромко сказал Кисан. — И что тебе было в этом дарованном сне так хорошо и приятно, как не было никогда доселе.

— Она хотела меня отравить! — крикнул Игорь. — Отравить своего супруга!… Я обвиню ее в этом злодеянии, и ты, Кисан, подтвердишь мои слова.

— Боюсь, великий князь, что никто не поймет ни твоего обвинения, ни моего подтверждения, — в голосе Кисана прозвучала вдруг весьма суровая нотка — Тебе снился не смертный, а свадебный сон

— Свадебный, ты сказал? Свадебный? Да она не желает рожать мне наследника, Кисан! Не хочет, не желает, даже не думает об этом! Но я ее заставлю Заставлю!.

— Великий князь…

Кисан неожиданно шагнул к Игорю и протянул руку, точно намереваясь удержать великого князя от неосторожного слова. Потом вдруг остро глянул на Ольгу, тотчас же отвел глаза, опустил руку и замолчал.

— Я решил, как я с тобою справлюсь, — продолжал великий князь, то ли не заметив предупреждающего шага Кисана, то ли пренебрегая им. — Решил!… Ты уедешь в загородное именье, я запру тебя в палаты, и ты будешь сидеть безвылазно, пока не понесешь ребенка в чреве своем.

— Позволь, великий князь… — растерянно произнес Кисан. — Для этого нужно…

— Знаю, что хочешь сказать, знаю! Не одну запру ее, а вот с ним. С ним!…

Перст великого князя уперся в бронзового истукана. Плохо понимая славянский язык, раб глупо улыбнулся безъязыким ртом. А Кисан, подавив вздох, нервно потер руки.

— Жаль, что тебе не отрубили уши, когда рубили язык. — Ольга говорила по-гречески, почти спокойно улыбаясь при этом. — Теперь тебе придется умереть.

— Не смей говорить в моем присутствии на языке, которого я не понимаю! — крикнул Игорь.

— Великим Киевским князьям непозволительно не понимать языка ромеев, — с упреком сказала Ольга. — Если ты не убьешь его, то это сделаю я. Он слышал то, что недопустимо слышать рабу: великую хулу на твою супругу.

— А чтобы все ему было доступно, мои дружинники будут тебя держать, — в упоении от им же самим нарисованной картины князь Игорь уже ничего и никого не слышал. — И начнем, не откладывая, с сегодняшнего дня. Ты сегодня… Нет, завтра! Завтра ты уедешь в Берестов вместе с этим безъязыким. Иначе — правеж! Старая кляча, старая повозка, к которой палач прикует тебя, голую по пояс. И проведет по улицам Киева, хлеща бичом…

— Вон, — спокойно сказала вдруг Ольга. Молчание длилось довольно долго. Потом великий князь спросил неуверенно:

— Что?… Что ты сказала?

— Вон из моего дома, — повторила Ольга, хотя внешнее спокойствие и негромкий голос давались ей с величайшим, необычайным напряжением всех сил. — Со всей своей оравой и этим ромейским калекой. Вон, великий князь Игорь. Это — дом Вещего Олега.

— Ты слышал, что она сказала? — в растерянности спросил Игорь Кисана. — Слышал?… Я не ослышался, нет?

— Нам следует покинуть этот дом, великий князь, — твердо сказал Кисан.

— Покинуть?… — взъерошился великий князь.

— Это и вправду дом Олега. Если мы не уйдем, за поруганную честь его дочери поднимутся кривичи и новгородцы, псковичи и сабиры. Все племена, кто к нам присоединился добровольно. И тогда уже ничто не удержит остальных славян от восстания. Нас сметут топоры смердов.

— Ее дом в садах с белыми лилиями! — возмущенно крикнул Игорь. — Думаешь, я забыл кувшинки на прудах?…

— Вон из дома Олега, — вновь негромко повторила Ольга.

— Великий князь, — тихо, но так, чтобы слышала Ольга, сказал Кисан. — Если мы сейчас не уйдем, завтра начнется славянский бунт во всем Великом Киевском княжестве. Поверь мне, великий князь, это будет так.

Игорь долго молчал, возмущенно пыхтя и раздувая ноздри. При этом он смотрел только на свою су-пруту, и Кисану пришлось взять его под руку и повести к дверям. Князь не сопротивлялся своему первому советнику, но все время оглядывался на Ольгу. Пока не скрылся в дверях.

Где— то в доме, а позднее -во дворе раздались команды. Топот ног, металлический звон стремян, мечей, упряжи, голоса дружинников, ржание взнузданных лошадей. А потом…

А потом великая княгиня Ольга рухнула на ковер, вдруг потеряв сознание.

## ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1


— Очнись, королева русов…

Ольга пришла в себя. Она лежала на ковре в собственной палате. Над нею склонился обеспокоенный Асмус:

— Позвать лекаря?

— Нет. Сама.

Протянула руку. Асмус помог ей подняться, отошел к окну и склонился, заглядывая в него, чтобы не смущать княгиню.

— Где Игорь и его люди

— Твоя дворня закрывает ворота за последним всадником Игорева стада.

Он помолчал. Сказал вдруг с почтительным удивлением-

— Сегодня особый день. Сегодня все увидели в тебе королеву русов.

— Я впервые сама увидела в себе королеву. Может быть, не без твоей помощи, Асмус.

— Короли вырастают из детства, императорами становятся, а военных вождей-конунгов выбирают воины, — немного нараспев произнес Асмус, точно пересказывал песню. — Ты вырастала на прудах с белыми кувшинками, а твой супруг — на гнилом болоте, окруженный толстозадыми бабами и потными дружинниками. Все мы — родом из детства, но это не значит, что мы все — одинаковы, потому что детство у каждого свое.

— Ты очень странно говоришь, Асмус. — Ольга не привыкла к утонченной византийской лести, а потому, заслушавшись ромея, пожалованного дворянством, забыла и о своем решении, и об опасности, которой только что чудом избежала. — Мне слышится напев в твоих словах

— Я слагаю о тебе песнь славы, королева русов. В дверь осторожно постучали.

— Войди!

В ответ на повеление великой княгини вошел дежурный сын боярский. Почтительно — куда подобострастнее и ниже, чем прежде — склонился у порога:

— Прости, великая княгиня, что напоминаю тебе Боярин Кисан сказал, что ты завтра переезжаешь на загородную усадьбу. Какие будут повеления?

Только сейчас Ольга окончательно пришла в себя, а главное, избавилась от опасного, странно лишавшего ее активной деятельности влияния Асмуса. Она вновь стала великой княгиней Великого Киевского княжества, перестав таинственно ощущать себя королевой русов. И распорядилась с присущей ей властностью и трезвостью:

— Конюшему наказ. Подготовить коней и обоз к переезду в Берестов. Ко мне дворецкого. Ступай, боярский сын.

Отдав глубокий поклон, боярский сын вышел

— Наказ тебе, дворянин Асмус. Выберешь в моих конюшнях доброго коня, возьмешь толкового гридня в помощь и поскачешь настречу воеводе Свенель-ду. Мне известно, что на днях он должен выйти из земли древлян.

— Что ему передать?

— Ты все слышал и, надеюсь, все запомнил Расскажешь все воеводе, он сам решит, что делать.

— Ты повелишь мне остаться при великом воеводе Свенельде, королева русов?

— Н-нет, — не очень уверенно выговорила княгиня. — Ты вернешься в Берестов, минуя Киев. И я скажу, что тебе надлежит делать дальше.

— Повинуюсь.

Асмус низко поклонился и поспешно вышел из сумрачной, задымленной горящими факелами и светильниками палаты. Ольга некоторое время стояла в раздумье, вспоминая то ли с великой гордостью, то ли с великим страхом, как изгнала из покоев великого князя Потом приказала погасить все огни и прошла в самый дальний придел дворца, куда переход знали только особо посвященные.

За дверью потайного прохода стояли два стражника, скрестившие копья, как только княгиня приоткрыла дверь. Увидев ее, развели преграду и склонили головы, прижав правые руки к рукоятям мечей.

— Дети здесь? — спросила она.

— Да, великая княгиня. Никто к дверям не подходил

Ольга миновала сени, откинула полог. Навстречу тотчас же бросилась молодая служанка, держа кинжал лезвием к себе. И отпрянула, узнав великую княгиню в тусклом свете жирового светильника.

— Прости, великая княгиня

— Хвалю Как твое имя?

— Айри, госпожа.

— Завтра зайдешь ко мне, Айри. Где дети?

— Спят Старшая нянька велела мне охранять их здесь.

— Хвалю еще раз, — сказала Ольга и прошла за тяжелый полог, который откинула перед нею Айри.

Здесь горел факел. Ольга увидела детей, спавших рядом на одном ложе, хотела шагнуть к ним, но из полумрака появилась дородная старшая нянька.

— Они спят, великая княгиня. Не разбуди их, детский сон целителен.

— Постараюсь. Как они?

— Были очень напуганы. Сначала плакали и цеплялись друг за друга, но я утешила их. Они еще малы и не понимают, что произошло.

— Совсем маленькие?

— Одному около трех, второму еще нет пяти Когда немного успокоились, сказали свои имена. Который постарше — Сфенкл, маленького зовут Икма-ром.

— Отныне они — мои воспитанники, скажи челяди. Если с ними что-нибудь случится…

— С ними ничего не случится, великая княгиня. Ольга внимательно посмотрела на нее, но старшая нянька не отвела глаз.

— Доверяю их тебе, Статна.

Та склонилась в низком поклоне.


2


Кисан так и не смог заснуть в эту ночь. Метался по личным покоям, избегая женской половины дома. Пытался задремать или хотя бы забыться, но тревожные, пугающие думы зловеще ворочались в сознании, и дрема уходила от него.

В ту ночь великий князь Игорь в его присутствии испытал второй по счету припадок. И куда более сильный, затяжной и страшный, чем тот, который обрушился на великого князя, когда византийцы, разгромленные им на суше, греческим огнем спалили все киевские лодьи. Великий князь возвращался из удачного похода на Царьград с богатой добычей, и византийский флот перехватил его у берегов Болгарского царства. Тогда Игорь был столь потрясен внезапным разгромом, что упустил управление остатками дружины и воротился в Киев скорее с соратниками по грабежам и гульбе, нежели с преданными и стойкими оружными людьми. Сегодняшний припадок полубезумия-полугульбы случился вообще без видимых на то причин, и именно эта беспричинность и не давала спокойно заснуть его верному другу, первому советнику и первому боярину Кисану.

Дружинники смотрят на вождя и поступают по образцу, который видят перед собою. Кисан не был ни дружинником, ни тем паче воеводой, хотя очень неплохо владел мечом, пройдя ту же школу обучения, что и юный князь Игорь. Но об этом свойстве дружинного сообщества знал, хотя в походы никогда не ходил и в схватках не участвовал. У него было другое оружие: ясное представление о том, что происходит, и почти мистическое видение того, что воспоследует в скором времени. Он был лучшим советником для великого князя Игоря, так как всегда облекал свои весьма дельные советы в форму, которую Игорь, как правило, воспринимал не сомневаясь, без сопротивления и даже без никчемных колебаний.

Кисан до тонкостей изучил капризный, всегда непредсказуемый и истерично надломленный характер великого князя. На это ему вполне хватило времени: они вдвоем сосали одну грудь. Случилось это потому, что на острове вспыхнула цинга и мать Киса-на мудро продлила кормление детей грудью, хотя они к тому времени уже ходили на собственных ногах

Поэтому все у них шло мирно, пока Игорь после разгрома на море не стал совсем уж не в меру раздражительным, потерявшим уверенность в своем военном счастье и в преданности собственной дружины.

Именно тогда он вдруг заговорил об измене, зачем-то возложил опалу на ни в чем не повинного Хиль-берта и выгнал из дружины нескольких старых, еще Олеговой выучки, а потому и наиболее опытных дружинников. Князь метался душою куда более, нежели телом, и Кисан это прекрасно понимал. И быстро сообразил, как отвлечь его от этих метаний.

Это его люди купили на византийском рынке могучего юношу-левантийца, отлично говорившего на языке ромеев. Но говорить ему не следовало, почему Кисан и приказал еще там, в Царьграде, лишить его языка. А потом обставил приезд этого немого раба как подарок от самой Византии.

Это был верный ход. Игорь получил отдушину не только для тела, но и для души. Как всякий слабовольный истерик, он склонен был верить в желаемое, в некие утешительные мечты, если эти мечты ему подсовывали вовремя, как осторожные предположения других. Так он с необыкновенной легкостью поверил, что Византия его боится, почему и послала прекрасный немой подарок. Он настолько не любил размышлений, погружений в думы, поисков следствий у причин и причин у следствий, что ни разу не подумал о том, что цареградские советники императора не могли знать о его болезненной тяге к юным мужчинам и столь же болезненном страхе перед женщинами.

Впрочем, ничего странного для византийской знати в этом влечении к юношам не было. Наоборот, это было широко распространено в ближайшем окружении цареградских владык, и не один молодой воин прыгал в седло полководца прямо из постели очередного императора.

Кисан об этом знал. Его учили вместе с княжичем Игорем, полагая, что рассеянный и нелюбознательный сын Рюрика легче воспримет книжную и всякую иную премудрость, если рядом будет столь же юный плебей. Но плебей знал античную историю назубок, как знал не только славянский, но и греческий и латинский языки вместе с обиходным на острове древ-негерманским. Он был очень способным, трудолюбивым, любознательным мальчишкой, с детства точно знающим одно: владыкой ему не быть. Против этого поднимутся не только знатные рода русов, но и племенная знать славян. И однажды сообразив это, он о высшей власти никогда и не помышлял. Игорь даровал ему боярство, сделал его своим первым советником и главой Княжеской Думы, а к большему Кисан и не стремился. Он выгодно женился на дочери знатного руса, имел двух дочерей и сына, любил собственную семью и подумывал об обеспеченной и безопасной старости куда больше, чем о славе и почестях.

Эти думы никогда не мешали спать. Наоборот, добрые и уютные, они успокаивали его, отодвигая на задние рубежи памяти все государственные хлопоты, заботы и неприятности. Но в ту припадочную — по вине великого князя — ночь с бессмысленными метаниями, с разгромом и поджогом усадьбы опального Хильберта, с убийством самого хозяина, единственного сына покойного Зигбьерна, друга великого князя Олега Вещего, с наглым вторжением в дом княгини Ольги и наглыми оскорбительными речами князя Игоря — что-то случилось с добрыми думами о спокойной и безмятежной старости. Что-то случилось почти непоправимое — а может, и «почти» тут никакого уже не надо?… — в судьбе самого Кисана.

Он это предчувствовал. Звериная способность предчувствовать опасность жила в нем с самого раннего детства. Еще в лодье, которая переправляла на остров маленького Игоря, мамок, нянек и кормилиц вместе с охраной, такой же маленький — всего-то на три месяца старше княжича Игоря! — Кисан нырял под материнский плат и замирал, дышать не решаясь, когда еще и не слышал никто шагов старшего дружинника…

Да, природа щедро одарила ничем не приметного сына кормилицы. Не только умом, памятью, расчетливостью, но и чисто звериным предчувствием опасности.

Вот это предчувствие и не давало ему успокоиться весь остаток той сумасшедшей ночи.


3


Пока Асмус, не щадя коня, торопился перехватить Свенельда на выходе из древлянских лесов, воевода уже успел выбраться оттуда. До Киева, правда, не дошел, до своей дружины тоже. Его сопровождала очень малочисленная личная стража, но новый родственник славянский князь Мал повелел своей отборной страже проводить великого киевского воеводу, пока он не войдет в пределы собственно Киева. Это было сделано скорее из вежливости, поскольку само грозное имя Свенельда хранило его от всяких. неприятных неожиданностей, но воевода не спорил. Он всячески стремился укрепить дружбу с древлянским князем, имея в голове некоторые далеко идущие планы. И вообще считал, что его старшему сыну ' повезло как с женой, так и с тестем.

Свенельд был не столько расчетлив, сколько дальновиден. Умел не просто обдумывать свои планы, но и строить их задолго до времени осуществления, прикидывая силы противной стороны и заранее подыскивая союзников. Поэтому, как только отряд вышел на близкие подступы к Киеву, воевода приказал разбить шатры, устроил сопровождавшим его воинам-древлянам прощальный пир и с благодарностью отпустил их домой.

— Перелайте своему князю, что мы с ним не только родственники, но и друзья навек.

На следующий день, когда воевода еще завтракал в своем шатре вместе с Ярышем, доложили, что двое княжеских дружинников просят их принять.

— Пусть входят, — сказал Свенельд.

— Любопытно знать, зачем, — проворчал Ярыш.

— Потому и велел впустить.

Вошли двое молодых дружинников в черных рубахах, расшитых золотым шитьем по подолам. Одновременно резко склонили головы, прижав правые ладони к мечам.

«Русы», — сразу же определил воевода.

— Не гневайся, великий воевода, что тревожим тебя не ко времени, — сказал тот, что выглядел чуть постарше — Отец велел нам к тебе идти, коли что неясное объявится в княжеской дружине, в которую мы оба были записаны с детства.

— Имя отца?

— Боярин Годхард, великий воевода. Свенельд и Ярыш непроизвольно переглянулись.

Чересчур уж неожиданно прозвучало сейчас это имя.

— Что же объявилось в княжеской дружине?

— Вернувшись из похода на радимичей, великий князь повел дружину по киевским боярским усадьбам. Но нам двоим велено было остаться в Киеве. А вскоре прокатились слухи, и мы догадались, почему нас оставили.

— Почему же? — спросил Ярыш.

— Потому что начали гореть усадьбы старых бояр-русов, которые уже были на покое. И мы поняли, что следующими будут сыновья дружинников нашего конунга Олега Вещего.

Свенельд и Ярыш снова переглянулись. Новость была неожиданной и тревожной, но спешить не следовало. Вечно недоверчивого и подозрительного Игоря всегда настораживала чужая поспешность.

— Я не могу вас взять в свою дружину, — сказал Свенельд. — Если вы согласны служить в дворцовой охране великой княгини Ольги, я постараюсь исполнить ваше желание.

— Мы умрем за дочь конунга Олега! — вдруг выпалил молчавший доселе младший брат.

Ярыш рассмеялся. Сказал воеводе на языке русов-

— Знаешь, Свенди, мне нравятся эти юнцы. Свенельд ничего не успел ответить, как братья радостно заулыбались.

— Я дам вам бересту, которую вы завтра же из рук в руки передадите боярину Берсеню. Ваши имена?

— По-славянски или по-русски? — спросил младший, окончательно уверовавший, что все тревоги позади.

— Мы — русы, — строго промолвил старший. — Адвольф и Рудвольф, сыновья боярина Годхарда.

Свенельд достал из стоявшей на полке темной византийской шкатулки с инкрустациями вываренную в золе бересту Расправив, нацарапал на ней поясным ножом одно слово: «ПРОШУ», — и протянул старшему:

— Боярину Берсеню расскажете все, что сказали здесь. Ступайте.

Братья резко и коротко, по-русски, склонили головы и вышли из шатра

— Славные молодцы, — вздохнул Ярыш. — Жаль, если Берсень ничего для них не сделает.

— Берсень никогда не отказывал в просьбах побратимам.

— Побратим, — несогласно проворчал Ярыш. — Ты даже не подписал бересты

— Зачем? — усмехнулся Свенельд. — Берсень просто ее понюхает. Запах крепче подписи, его не подделаешь.

— Запах7 При чем тут запах?

— Я храню бересту в шкатулке из сандалового дерева. Ее запах крепче всех подписей и печатей.

Ярыш рассмеялся:

— Забыл! Ты же мне говорил об этом.

— Больше не забывай, очень прошу, — серьезно сказал Свенельд. — Подходят времена платы за честь рода, а потому всегда нюхай бересту.


4


Два молодых разноцветных волка из стаи покойного Годхарда, чрезвычайно довольные беседой с самим Свенельдом, тотчас же помчались в Киев. В стольный город, к самому думскому боярину Берсеню.

Довольны они были потому; что великий воевода, что-то черкнув на бересте, ничего определенного им не сказал. Он мог взять их в свою дружину или направить на службу куда-либо на окраины Великого Киевского княжества, а такое решение братьев не очень-то устраивало. В Киеве оставались мать и незамужняя сестра, а времена становились все тревожнее и тревожнее, и братьям-волкам нужна была служба неподалеку от стольного города. Тем более что и для них великая княгиня Ольга оставалась прежде всего дочерью Вещего Олега.

Однако скакать в столь добром настроении молодым волкам довелось недолго Едва братья миновали лесок, как сразу же придержали коней, увидев, что прямо чрез поле к ним скачут пятеро вооруженных дружинников.

— Да это же свои!… — радостно воскликнул младший — Смотри, Ад, на них княжеские рубахи…

И сразу же примолк, потому что скакавший впереди всадник в черной, расшитой золотом по подолу рубахе обнажил меч и указал им на сыновей Годхарда.

— Прыгай с седла, — поспешно сказал Адвольф. — В седлах не отобьемся.

— Может, назад, к воеводе Свенельду?

— Не успеем. На землю, брат. И спиной к спине. Спиной к спине, понял? Ни полшага в сторону, иначе конями сомнут.

Рудвольф тут же исполнил повеление, но, спешившись, меча все же не обнажил, закричав:

— Да свои мы! Свои!… Младшие дружинники…

— К бою, Руди. Не трать зря дыхание. Неизвестные всадники в одеждах дружинников великого князя атаковали братьев молча и без особого рвения. Братья спешились на самом выезде из леса среди кущ густо разросшегося кустарника, и дружинники даже не пытались их окружить. Но нападали без перерывов, заставляя все время отмахиваться тяжелыми мечами. При этом они сменяли друг друга на узкой дороге, и братья в конце концов стали биться рядом, поняв, что нападения сзади не будет, а их просто-напросто возьмут измором.

Так бы, по всей вероятности, и случилось — братья были еще слишком молоды, чтобы выдержать затяжной бой. Они пока еще успешно отбивались, но время работало уже не на них. Только вдруг за спинами дружинников показался всадник. Азарт боя и звон мечей не дали дружинникам возможности ни услышать конский топот, ни тем более оглянуться. Они продолжали с прежней неохотой атаковать, точно исполняли приказ, который им был явно не по душе.

— Оглянитесь!… — громко закричал всадник, выхватив из ножен короткий меч. — Оглянитесь и защищайтесь!…

Крики его были услышаны, когда он оказался совсем рядом. Двое дружинников успели развернуть коней, но всадник на скаку вдруг поднял своего коня на дыбы. Это было так неожиданно, что конь одного из дружинников испуганно шарахнулся в сторону, внезапно увидев перед собою копыта, а не ожидавший этого дружинник в черной рубахе вылетел из седла. Второй от неожиданности тоже замешкался, с трудом, кое-как отбил выпад невесть откуда появившегося витязя и, не искушая более судьбы, помчался через поле подальше от упавшего товарища и свалки у кромки леса.

— Помощь, Руди!… — задыхаясь, крикнул старший. — Держись, брат!…

— Именем великого князя Игоря!… — закричал старший пятерки, высоко подняв меч.

Неизвестный сдержал коня и опустил меч.

— Не знаю, кто ты, и не хочу знать, — чуть задыхаясь, продолжал старший. — Но ты мешаешь нам исполнить повеление великого князя Игоря. Берегись!…

— И ради исполнения этого повеления вы впятером напали на двух юнцов, вчера взявших в руки боевое оружие?

— Не тебе обсуждать повеления князя!

— Но мне всегда следует поддерживать слабых, — улыбнулся всадник. — Однако есть выбор. Мы сразимся с тобою, и кто победит в нашем турнире, тот и решит, как следует поступить.

— Давай, — с неохотой согласился дружинник. — Слезай с седла, и скрестим мечи.

— Только верхом. Мой меч короче твоего, да и конь поможет мне удрать, когда ты станешь побеждать.

Братья, по-прежнему стоя плечом друг к другу, слушали эту почти мирную беседу, ничего не понимая. А один из дружинников негромко сказал старшему:

— Глянь, как он сидит в седле. Он привык к конному бою, не соглашайся.

В те времена русские дружины к конным боям прибегали редко, предпочитая сражаться в пешем строю. А на конях только передвигались, спешиваясь перед битвой. Все, кроме отборной старой дружины, которая являлась резервом полководца. Так было заведено еще с варяжских времен, и Свенельд был первым, кто завел кроме пешей еще и конную дружину, поскольку ему часто приходилось встречаться с кочевниками.

— Вообще-то мне эти парни не нужны, — неожиданно сказал старший. -Только что мне сказать под-воеводе?

— Скажи, что не нашел, — улыбнулся всадник. — Если согласен, не будем искушать судьбу.

— Не будем, — вздохнул старший.

— Эй, молодцы!… Можете ехать.

— Пропустите их, — старший еще раз вздохнул. Конные дружинники посторонились. Братья вскочили в седла и с оглядкой, настороженно тронулись в путь, все еще не очень веря, что свободны. Ад-вольф, поравнявшись с неизвестным, спросил:

— Как зовут тебя, витязь?

— А вот имена сейчас ни к чему. Скачите поскорее, а мы пока побеседуем.


5


В эту ночь княгиня Ольга даже не прилегла отдохнуть. Не столько потому, что в доме собирали пожитки для завтрашнего переезда, сколько из-за собственных тревожных дум. Они метались в ней, и Ольга понимала, что покоя они ей не дадут.

Она ничего не знала о внезапных припадках князя Игоря. Супруги встречались редко, и при встречах наедине великий князь при всех странностях все же держал себя в руках. Да, истерические всплески случались, но она никогда не поддавалась на них, и ее супруг как-то брал себя в руки. Но то, что произошло этой ночью, представлялось Ольге первым знамением объявленной великим князем войны. Войны не только против нее, но прежде всего войны ради полного самоутверждения, что потребовало уничтожения всех сподвижников ее отца, последовавших за ним в походе на Киев. Они уже укоренились на новой земле, получив поместья, женившись на славянках и родив детей, которые предпочитали говорить на языке славян.

Это было крушением всех мечтаний ее отца Олега Вещего. Он не мечтал о собственном могуществе — он считал своим долгом вывести собственный народ из приильменьских болот, избавить от вечного недоедания и постоянного страха голода, обеспечить ему достойную жизнь. Конунгу удалось создать могучую державу, с которой считалась не только Византия, но и Хазария, и соседствующие страны Европы.

Князь Игорь бездарно промотал его наследство, и Византия тотчас же сорвала Олегов щит с врат Царь-града. Он заигрывал с печенегами, прорвавшимися из-за Волги сквозь заслоны хазар. Игорь не слушал советников, наивно полагая, что степняки ударят по Византии и тем помогут ему. А печенеги оседлали Днепровские пороги, и от этого прежде всего пострадало само Киевское Великое княжество. Торго-. вые караваны вынуждены были платить дань печенегам за проход через пороги, и Киев стал получать лишь остаток этой дани. И тогда Игорь обрушил свои удары на славянские племена.

Олег тоже подавлял славянские восстания, приму-чивая прежних владельцев как богатейшего торгового пути из варяг в греки, так и небывало плодородных земель по Днепру. Но примучивая их, Олег никогда не доводил дело до крайности, до разгромов, карая только виновных и не подрывая самих основ существования славян. А существование славян, их внутренний покой и есть основа существования государства русов. Основа могущества государства. Значит…

Княгиня вдруг резко остановилась, поскольку до этого металась по покоям со скоростью собственных размышлений. Остановилась потому, что размышления эти привели ее к неожиданному, но, как она вдруг почувствовала, единственно правильному выводу.

Значит… Значит, необходимо навести порядок во всей подвластной русам славянской земле. Установить единые дани и пошлины, передать всю местную, племенную власть в руки самих славян, оставив за центральной властью лишь сборы дани и кару за преступления в межплеменных раздорах Нужен новый уклад, который может предложить только киевская центральная власть. Но… Но великий князь Игорь на этот шаг никогда не пойдет. И в этом, в этом заключена главная угроза самому существованию Киевского Великого княжения.

Значит…

Значит, великого князя Игоря нужно убрать. И чем скорее это свершится, тем лучше для всех племен, населяющих Киевскую Русь Для всех, а не только высоких родов конунга Олега и отважного витязя Сигурда Это — не родовая месть Это — необходимость. Просто — необходимость…

## ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1


В шатре великого воеводы Свенельда шла неспешная задушевная беседа. Такая беседа всегда возникает неожиданно, когда два бывалых, израненных воина вдруг и как бы ни с того ни с сего начинают вспоминать общее детство. Это — не грусть, это — потребность омыть огрубевшую душу, вспомнить, какой нежной она когда-то была…

— А помнишь…

Неожиданно дружинник у входа откинул полог, возвестив:

— Дворянин Асмус к великому воеводе!

— Что-то я такого не помню, — проворчал Ярыш. — Да еще ромей, коли по имени судить.

— Знать, не вовремя мы с тобой в детство окунулись, — усмехнулся Свенельд. — Вели войти.

Вошел Асмус. По-византийски, то есть несколько картинно, поклонился.

— Дворянин Асмус от великой княгини с весьма срочным докладом.

— Садись и рассказывай все, что велено.

Асмус тотчас же сел, но говорить не спешил, выразительно поглядывая на Ярыша. Свенельд пояснил:

— Мой побратим боярин Ярыш. Мы только что вспоминали с ним о детстве. При нем можешь говорить все.

Асмус коротко, без ненужных эмоций рассказал о посещении князя Игоря во главе собственной младшей дружины. Упомянул и о разгроме усадьбы сына Зигбьерна, при которой был убит хозяин, но детей удалось спасти. Добавил от себя, что охота за сыновьями Олеговых бояр идет повсеместно, но добавил как бы между прочим, особо подчеркнув главное:

— После того как великий князь Игорь оскорбил великую княгиню в присутствии раба, великая княгиня выгнала их всех одним словом, на моих глазах вдруг превратившись в великую королеву русов. Она повелела убить немого раба, и я его убью.

— И навсегда потеряешь дворянское звание, пожалованное тебе королевой русов, — усмехнулся Свенельд.

— За убийство раба?

— По законам чести ты должен сражаться тем оружием, которое изберет вызванный тобою на поединок. Это входит в славянское понимание чести воина.

— Я готов!

— Его оружие — кулаки. Его сила — звериная мощь. Он убьет тебя, Асмус.

— Прости меня, великий воевода, но ты считаешь, что на это не следует вообще обращать внимания? Княгиня Ольга так не считает, и я…

— Его убью я, — негромко перебил Ярыш.

— Он моложе тебя лет на двадцать, — вздохнул Асмус. — Прости, боярин, но это — так.

— Не совсем так, дворянин Асмус, — по-прежнему негромко продолжал Ярыш. — Ты слыхал о Соловье-разбойнике? Он встречал купеческие караваны без меча, потому что с мечом в лесах не побегаешь. И всегда выходил победителем, даже если ему случалось сражаться одному против троих, а то и четверых.

— Он пользовался ножом?

— Он знал приемы кулачного боя

— Он знал, не спорю. Но тебе, боярин Ярыш, его приемы неведомы.

— Я — его сын.

— Выбрось это из головы, — недовольно проворчал Свенельд. — Асмус прав, немой моложе и сильнее тебя. Тем более что никаких особых хитростей кулачного боя ты знать не можешь. Ты был еще ребенком, когда твой отец передал тебя в нашу семью.

— Больше некому, Свенди, — вздохнул Ярыш. — Лучше я, чем дворянин великой княгини. Он тонок в поясе.

— Ты тотчас же поскачешь в Берестов, — подумав, жестко повелел воевода. — Осмотришься, встретишь княгиню Ольгу и будешь при ней безотлучно.

— Мне по душе такая служба, — улыбнулся Ярыш. — Прими мою благодарность, Свенди.

— Сообщи, добрались ли туда сыновья Годхарда.

— Если не добрались, пошлю человека, — сказал Ярыш.

И, кивнув ромею, тут же вышел. И дворянину великой княгини это весьма понравилось. Наконец-то он попал к людям, которые не тратили лишних слов.

— Ты, Асмус, вернешься во дворец великой княгини, — продолжал Свенельд. — Поможешь ей с переселением в Берестов и защитишь от всех и всяких неожиданностей.

— Будет так, великий воевода.

— Если понадобится, ценою собственной жизни

— Ценою собственной жизни, — негромко повторил Асмус.

— Ступай и не медли. Игорь начал охоту. Асмус молча поклонился и вышел из шатра.


2


Первые обозы с пожитками княгини уже ушли в Берестов, когда воротился Асмус. Ольга ждала этого возвращения, а потому, уже собравшись, не покидала дворца Олега. Стража была начеку, где-то в стороне догорали усадьбы, ночью спаленные Игоревыми молодцами, но ни самих молодцов, ни великого князя посланные на разведку парнишки поблизости не обнаружили.

Странные чувства испытывала великая княгиня, размышляя об Асмусе. Он был не только статен, отважен, умен и образован — он должен был стать ее приманкой для великого князя Игоря. Ольга поняла это, когда он вернулся и она глянула на него какими-то иными глазами. Этот иной взгляд родился в ней не от изменившегося вида ее первого дворянина, а как итог всех ее мучительных размышлений.

Она не боялась непредсказуемого гнева Игоря. Ей показалось, что причиной могло послужить что-то, вдруг ставшее ему известным. Например, всадник, скачущий на иноходке по плотине. А всадником был отец ее ребенка. Ребенка, которого она уже ощущала в себе, которого уже любила и хранила больше, чем собственную жизнь. Свенельд еще не в Киеве, поэтому можно допустить, что великий князь мечется, безумствует и жжет усадьбы близких воеводе людей, ожидая, когда он вступится за них. В ее дворне есть если не люди Игоря, то люди Кисана, об этом говорил Асмус. И надо сделать все, чтобы эти люди и под пытками показали, как великой княгине дорог Асмус. Асмус, но не Свенельд! Еще рано, рано рисковать отцу ее будущего ребенка. Хотя бы потому, что может родиться девочка.

Она повелела устроить прощальный пир во дворце, когда-то принадлежавшем ее отцу, Олегу Вещему, и собрала на нем дворян и челядь, оставшуюся при ней стражу и явных людей Кисана, в свое время навязанных ей. Поблагодарив всех за верную службу, великая княгиня особую хвалу вознесла Асмусу.

— За верную службу и преданность я, великая княгиня, назначаю тебя, дворянин Асмус, распоряжаться нашим переездом.

Асмус рассыпался в благодарностях, про себя невесело отметив, что чем-то он великой княгине не угодил. Княгиня Ольга вскоре ушла, а пир продолжался, и Асмус все больше ощущал полное свое одиночество, не переставая, впрочем, размышлять, где, когда и как именно он умудрился огорчить королеву русов.

Переезд был назначен на следующее утро. Все, кроме стражи, ушли спать, но Асмус в эту ночь так и не ложился. Он тщательно осмотрел все покои, кроме, естественно, покоев великой княгини, через каждые два часа проверял стражу, перед рассветом поднял челядь, указав на обнаруженные им недоделки, и вообще вел себя полным хозяином.

Во время завтрака, когда великая княгиня еще пребывала в своих покоях, челядинка доложила, что дворянин Асмус просит его принять.

— Пусть войдет.

Вошел Асмус с холщовым свертком, который он торжественно нес в обеих руках. Низко склонился перед Ольгой. — Я слушаю тебя, Асмус.

— Моя королева забыла надеть свою кольчугу.

— У меня нет кольчуги.

— Тогда я очень прошу надеть эту. Я нашел ее в оружейной, где ее просто забыли.

Он развернул холстину и достал золоченую кольчугу.

— Это кольчуга моей матушки княгини Берты! — радостно воскликнула Ольга. — Как же они посмели забыть ее? Я благодарю тебя, Асмус.

— Ты должна надеть ее, моя королева. Лучники твоего супруга очень неплохо пускают свои стрелы.

— Я не боюсь лучников моего супруга, но надену эту кольчугу в память о матушке. Вели седлать мою иноходку.

— Прости, великая княгиня, но в такой кольчуге тебе лучше скакать на жеребце.

— На иноходке меньше трясет…

Княгиня осеклась, поняв, что с Асмусом не следует допускать никаких случайных оговорок. Не нашла иных причин, а потому сказала резче, чем ей хотелось:

— Исполняй.

Асмус поклонился и тут же вышел из покоев.


3


Сверкало утреннее солнце, ярко отражаясь в начищенной кольчуге великой княгини. Она рысила позади небольшого отряда стражи, возглавляемой Асмусом. За нею следовал обоз, способный в любую минуту превратиться в укрепленный лагерь, за которым можно было бы спрятать женщин и детей. Асмус вооружил крепких парней из челяди, приказав прикрывать обоз с обеих сторон.

Он показал себя толковым распорядителем, и Ольга не зря поверила ему. И боевая школа не прошла для него даром, и уверенность в себе была видна в его коротких точных распоряжениях, и сам он был внимателен, не упуская из виду ничего, стоящего внимания.

Однако кругом стояла умиротворенная утренняя тишина. Лишь в одном месте дымились развалины усадьбы, но ни Игоревых дружинников в черном, ни перепуганных беженцев нигде видно не было.

И вообще никого нигде видно не было, точно вымерла вдруг вся эта пригородная окраина. И чем дальше они от нее продвигались, тем как-то еще спокойнее становилось вокруг.

Вооруженные люди впервые показались на опушке леса вблизи загородной усадьбы. Асмус тотчас же отдал приказание перестроиться, но воины уже скакали к ним, что-то крича и не обнажая мечей.

— Это — свои! — крикнула Ольга, почувствовав огромное облегчение. — Впереди — Ярыш, я узнала его!

Ярыш вел навстречу Ольге стражу, которую успел и организовать и подготовить. И хотя сама стража принадлежала дворцовой охране великого князя Игоря, слава Ярыша была велика, а о его суровой требовательности знали дружинники не только киевских дружин.

— Поклон тебе, великая княгиня! — на скаку прокричал он. — Хвала и слава великой княгине Ольге!

— Хвала и слава! — дружно отозвались охранники.

Стража, переведя коней на шаг, почтительно остановилась, обнажив головы. Ярыш подъехал вплотную, и Ольга обняла его с седла.

— Все спокойно?

— Спокойно, великая княгиня. Здесь они не буйствовали. Ты тоже доехала благополучно?

— Асмус хорошо распорядился…

Ольга вдруг замолчала, глядя куда-то через плечо Ярыша. Он тоже оглянулся и увидел двух молодых дружинников в черных рубахах, которые в этот момент с огромным уважением приветствовали Асмуса.

— Он спас наши жизни, боярин Ярыш! — крикнул тот, который был постарше. — Когда великий воевода повелел нам ехать с берестой к боярину Берсеню!

— Асмус — мой личный дворянин, — подчеркнуто пояснила княгиня.

— Мы — добрые знакомцы, — улыбнулся Ярыш. — Приветствую тебя, дворянин. Что же ты нам с воеводой Свенельдом не рассказал о встрече накануне приезда?

— Дружинники разбежались сами, боярин, — улыбнулся Асмус. — Рассказывать было просто не о чем.

— Молодец, что помог волкам. — Ярыш добродушно, по-приятельски хлопнул его по плечу. — Их клыки помогут нам порвать кое-кому глотки, когда придет время.

— Когда оно придет, тогда и будем говорить, — с неудовольствием заметила княгиня.

— Значит, на пиру.

— На пиру?

— А ты думала, я тебя без пира с новосельем поздравлять буду? — усмехнулся Ярыш. — Вперед, к застолью веселому и песням дружинным!…


4


А на другой день нежданно-негаданно приехал Кисан. С очень небольшой охраной и в парадной одежде.

— Я приехал без твоего дозволения, великая княгиня, только того ради, чтобы узнать, нет ли у тебя каких-либо пожеланий, достаточна ли твоя охрана, полны ли твои погреба и не нуждаешься ли ты в чем-либо?

Этот продуманно длинный вопрос он задал после учтивого приветствия. Подробность вопроса предполагала какую-то беседу с княгиней Ольгой, возможно, с глазу на глаз.

Причина заключалась в том, что накануне первый боярин великого князя вынужден был провести неприятный разговор с самим владыкой Киевского княжества. Инициатива исходила отнюдь не от сорвавшегося со всех колков князя Игоря, а от самого Кисана, поскольку срыв со всех колков перепутал всю пряжу, которую так долго и любовно прял первый боярин.

В Киевском государстве было весьма неспокойно. Прорвавшаяся сквозь хазарские заслоны печенежская орда крепко оседлала пороги, где брала тяжкие пошлины с торговых караванов, а порою и просто грабила их. Внешняя торговля Киева хирела, что резко обострило отношения как со славянскими племенами, так и между родами русов, боровшимися за власть и влияние. Это подогревалось тем, что у правящей четы до сей поры не было детей, а князь Игорь старел и терял управление, срываясь в истерических припадках.

Возбуждение кровавым пробегом по усадьбам русов еще не покинуло великого князя. Когда Кисан вошел и, поклонившись, остался у дверей в ожидании дозволения пройти, Игорь продолжал метаться по личным покоям и бессвязно выкрикивать, словно и не замечая замершего у порога первого боярина:

— Я приказал повесить его, как собаку!… Я узнал, выведал, собственными ушами слышал признание!… Она, моя супруга, ходила к вещунье за приворотным зельем. Знаешь, для кого? Знаешь?… Для Хильберта! Для сына Зигбьерна, Олегова любимца!…

— Ты уже говорил об этом, великий князь, — очень тихо сказал Кисан.

— Что?…

Кисан знал, как успокаивать великого князя. Игорь перестал метаться и молча уставился на своего первого боярина.

— Ты рассказываешь то, во что не веришь сам. Следовательно, это — не истина. Об истине не говорят первым встречным, ее берегут, стерегут и постепенно понимают ее. Осознают и только тогда принимают решения, как действовать.

— Она… Она выгнала меня!…

— Выгнала не она, — все так же тихо пояснил Ки-сан. — Нас выгнала королева русов из дома ее отца, великий князь. Дозволь повторить то, что я тебе уже говорил.

— Не помню, — буркнул Игорь. — Я был так возмущен этой дерзостью, что…

Он неожиданно замолчал и развел руками.

— Ты сможешь противостоять боярским дружинам русов, в том числе и самому Свенельду? А ведь их тут же поддержат все славянские племена, которые ты примучивал с особым удовольствием.

— Ты смеешь указывать мне, холоп?!

— Я обязан удерживать тебя от поступков… — Кисан чуть помолчал. — Не очень продуманных, великий князь. Ты сам даровал мне это высокое право.

— Да?…

— Да, великий князь. Мы связаны одной грудью. Последний аргумент подействовал на Игоря. Он осторожно опустился в кресло, долго молчал, понурив голову. Кисан терпеливо ждал, зная, как медленно зреют в княжеской голове решения, противоречащие его настроению.

— Ну, и что же я должен делать?

— Навестить великую княгиню в Берестове и постараться уладить то, что произошло накануне.

— Да?… — Игорь вздохнул.

— Обещай, что сурово покараешь убийц и погромщиков, которые действовали против твоей воли.

— Они действовали по моей воле.

— Безусловно. Но пообещать великой княгине нужно именно в такой форме.

— Слишком много обещаний, — проворчал Игорь.

— Еще не все, — продолжал Кисан. — Если ты, великий князь, озабочен Киевским княжением и, главное, собственной жизнью, тебе рано или поздно придется выдать великой княгине левантийского истукана.

— Нет!… — дико заорал великий князь, вскочив с кресла и заметавшись по палате. — Нет, нет и нет!… Забудь об этом, забудь навсегда, слышишь?…

— Он стал условием твоей жизни, государь.

— А зачем мне жизнь без него?… Зачем, зачем, зачем?…

Он поднял лицо, глядя на Кисана как на спасение свое, и привычный ко всему первый боярин невольно вздрогнул и отшатнулся.

По неряшливо заросшим седой щетиной впалым щекам Великого Киевского князя текли слезы…

## ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1


Беседа наедине с великой княгиней состоялась, несмотря на нежелание Ольги. И беседой этой она, к собственному удивлению, осталась довольна, интуитивно почувствовав в ней тревогу первого боярина князя Игоря за себя и свою семью. Не давая никаких обещаний, она тем не менее весьма милостиво обошлась с первым боярином великого князя, что предполагало пока не столько ее покровительство, сколько намек, что это покровительство надо еще заслужить.

Об этом и говорили за столом, когда Кисан раскланялся и отбыл, не показав ни особой радости, ни особого расстройства. Великая княгиня проводила его до дверей, а до ворот провожал Ярыш, шепнув Ольге, что Кисан, с его точки зрения, чего-то не договаривает.

— Древние греки полагали, что перебежчики поклоняются богу Янусу, — заявил Асмус. — У них тоже два лика.

— Хотела бы я знать, какой лик показал мне Кисан, когда говорил о плохом здоровье великого князя, — сказала Ольга. — По его словам, это здоровье мешает князю принять верное решение, и нам следует постараться понять его.

— У стен есть уши, — сказал появившийся в дверях Ярыш. — Но это сущие пустяки по сравнению со сбором великокняжеской дружины.

— Ты полагаешь, что он осмелится напасть на Берестов?

— Нет, великая княгиня, я говорю лишь о сборе дружины в Киеве. Тогда там проводят кулачные бои, на которых левантийский немой вызывает желающих драться. Он очень силен, а потому без всяких хитростей бьет кулаком в сердце. Только в сердце, пока не свалит соперника. Если соперник не молит о пощаде великого князя или князь не дает этой пощады, немой ломает упавшему хребет ударом ноги.

— Уж не задумал ли ты выйти на бой с этим немым истуканом? — спросила княгиня Ольга. — Князь Игорь никогда не дарует тебе пощады, Ярыш.

— А я ее и не попрошу.

— Тогда забудь об этой новости.

— Я бы и не принял ее во внимание, только Кисан поведал мне о последнем крике великого князя, который он расслышал, выходя из его покоев.

— Мне Кисан ничего об этом не говорил.

— Это было для моих ушей, королева русов, — Ярыш чуть приметно улыбнулся. — Разговор у них шел о выдаче тебе левантийца головой. И тогда князь Игорь выгнал Кисана из палаты, закричав: «А зачем мне жизнь без него?…»

— Он — несчастный человек, — вздохнула Ольга.

— Не более, чем каждый убийца, — возразил Ярыш. — Убийца обречен ждать возмездия.

— Значит, Кисан решил выдать тебе не раба, а самого правителя Киева, королева русов, — сказал Асмус. — Плохи дела в их стане, и Кисан поспешил озаботиться о себе самом, махнув рукой на своего господина. Такой дар следует принять.

— Твой совет дурен, Асмус, — нахмурилась Ольга. — Ярыш немолод и не раз бывал ранен. Истукан бьет в сердце, и сколько ударов может выдержать сердце?

— Прости меня, королева русов, но Ярыш — воин, который привык в левой руке держать щит, а правой наносить удары.

— Именно на это я и рассчитываю, — вмешался Ярыш. — Левантиец умеет бить только прямым ударом и не знает, как защищаться в бою. Он — не воин и не знает никаких приемов. А я и до сей поры при замахе мечом от левого плеча к правому колену…

— Никогда не говори о своем боевом приеме, боярин, — улыбнулся Асмус. — О нем не должна знать даже твоя голова, а только твоя десница.

— Я прошу тебя, Ярыш, — умоляюще, что было совершенно на нее не похоже, сказала Ольга.

— Прости меня, моя королева, и не гневайся, но я ослушаюсь тебя. Немой раб слышал, как твой супруг осмелился тебя оскорбить, и он должен умереть. А меч я ему предложить не могу, потому что мой меч принадлежит только тебе.


2


На первый сбор княжеской дружины, который проводился ежегодно после уборки хлебов, всегда сходился народ. Родственники и приятели дружинников, молодежь, желающая себя показать и на других посмотреть, старики, еще помнившие добрые победы, дети, женщины, нищие со всей округи и просто зеваки. Великий князь на вороном жеребце объезжал дружинный строй, поздравлял дружинников с новыми походами, сулящими им неплохой прибыток, поздравлял и киевлян с добрым урожаем. Затем усаживался в тронное кресло на специально сооруженном помосте под балдахином и просил честной народ угощаться.

Совсем еще недавно на помосте рядом с великокняжеским креслом ставили и кресло для великой княгини. Но с появлением бронзового фаворита и жестоких кулачных боев, которые нередко заканчивались смертью, княгиня Ольга прекратила посещать сборы дружины, и второе кресло некоторое время пустовало, пока его не перестали ставить вообще.

Первый кубок подносили великому князю, и он всегда поднимал его за славянского бога веселья и пиров Услада, что очень нравилось киевлянам. После этого тоста княжеская челядь выкатывала бочки с ме-дами, пивом и квасом, выносила чаны с хлебовом и сваренным на меду сочивом и противни с кусками жареной дичи и рыбы. Начинались народный пир и всеобщее веселье со скоморохами и ряжеными, а когда народ вволю насыщался и напивался, великий князь объявлял о начале кулачных боев.

Начинали парнишки, потом шли пары постарше и поопытнее, потом — взрослые отцы семейств. Народ любил эти побоища, славил победителей и жалел побежденных, а великий князь непременно одаривал и тех и других. Он тоже упивался кулачной дракой, однако ждал крайнего накала страстей. И когда этот накал приходил, когда толпа, безумствуя, уже орала «Бей!», останавливал поединки. И, не вставая с места, объявлял главную награду — золотой кубок, из которого пил во славу славянского бога Услада.

И тогда в круг выходил полуголый немой леван-тиец, щедро намазанный деревянным маслом. Его невозможно было победить, и все это знали, но соперник всегда находился. Это был либо дружинник, ни в чем не прогневавший великого князя, а потому рассчитывавший на его милость, либо не киевлянин, впервые попавший на это состязание и позарившийся на дорогую награду, славу и почести. А если никого не находилось, великий князь просто назначал кого-нибудь в пару своему любимцу. Это было представлением прежде всего для самого князя Игоря.

Накануне сбора княжеской дружины Свенельд подвел своих воинов вплотную к Киеву и приехал в Берестов. За дружеским застольем Ярыш ни словом не обмолвился о решении выйти на бой с немым истуканом, но княгиня успела шепнуть воеводе об этом желании и своем беспокойстве.

— Ты должен его остановить, Свенди.

— Бесполезно. Ярыш упрям и предан тебе больше собственной жизни.

— Он убьет его!

— Не думаю. Но все же повелю своей старшей дружине прийти на площадь.

— Своей страже я уже отдала приказ быть там при мечах, но в обычной одежде киевлян.

Ольга помолчала, потом сказала неожиданно и непривычно смущенно-

— Мне нельзя волноваться. Так говорят мои женщины.

У Свенельда вспыхнули глаза:

— Ты… Ты чувствуешь его?

— Он зреет, Свенди, — улыбнулась Ольга.

Свенельду предстояло еще отдать повеление своей старшей дружине явиться на великокняжеский смотр и оговорить с ними возможные действия для оказания помощи Ярышу. Он выехал от Ольги вечером, и, как водится, княгиня проводила его до выхода, а Ярыш — до серого в яблоках жеребца воеводы. Нрав жеребца был под стать всаднику, и его под уздцы держали двое молодых дружинников, низко поклонившиеся воеводе.

— А я вас, кажется, знаю, молодцы, — улыбнулся Свенельд, сев в седло. — Молодые волки из стаи Год-харда?

— Мы, великий воевода, — сказал старший, Ад-вольф. — Все думаем, как нам отблагодарить тебя.

— Пришла пора действовать, а не только думать. У вас остались друзья в княжеской дружине?

— Есть добрые друзья, великий воевода.

— Повстречайтесь с ними до смотра. Меду выпейте, а за медом потолкуйте, как Ярышу помочь от княжеских катов уйти. Может, так сделать, будто дружина его на поединок выдвинула? Он ведь в ней службу начинал.

— Мы сделаем это, великий воевода. Немой покалечил трех добрых дружинников, теперь его черед на земле лежать, так в дружине считают.

— Хватит за меня беспокоиться, Свенди, — с неудовольствием перебил Ярыш. — До встречи!…

И звонко хлопнул жеребца по лоснящемуся крупу. Серый в яблоках обидчиво всхрапнул и взял с места в карьер.


3


Утро смотра начиналось, как заведено. Вышли трубачи с огромными ревущими трубами, заглушавшими крики собравшейся толпы. И под их рев из ворот княжеского дворца выехал великий князь на гнедом жеребце. За ним вышли первые бояре, среди которых был Берсень. Площадь, заполненная народом, разразилась восторженными кликами, и князь Игорь шагом проехал перед выстроившейся дружиной в черных рубахах с золотым шитьем. Ехал он молча и, как показалось только что подскакавшему Свенельду, был, как, впрочем, и всегда, весьма чем-то недоволен.

Площадь уже была заполнена заоравшим при виде великого князя народом, и воевода, придержав коня, огляделся. Конных на площади не было, лишь в стороне на углу улицы виднелась группа всадников, во главе которой на знакомой иноходке сидел всадник в золоченой кольчуге и золоченом шлеме с опущенным забралом. Свенельд понял, что это великая княгиня, но пробраться к ней через площадь было немыслимо, и он поехал кружным путем через кривые киевские улочки.

Пока он по ним пробирался, великий князь уже выпил кубок во славу славянского бога веселья и обжорства Услада, и теперь восторженная толпа жадно хватала куски рыбы и дичины с противней, которые подносили отроки, пила хмельной медовар и пиво, закусывала хлебовом, черпая его припасенными ложками. Кругом стоял шум и гвалт, пищали дудки скоморохов, гремели трещотки и барабаны. Киевляне гуляли всласть, и в этот день — вероятно, единственный в году — очень любили своего князя.

— Королева русов в боевом наряде сегодня? — улыбнулся Свенельд, наконец-то добравшись до Ольги.

— Я не позволю ему убить Ярыша.

— Мои старые вояки на площади, — тихо сказал воевода. — Остальные оцепили Киев. Если он вздумает повеселиться, то последними смеяться будем мы. Где Ярыш?

— Сыновья Годхарда спрятали его в княжеской дружине. Он выйдет оттуда и туда же вернется… Если вернется.

— У тебя недоброе предчувствие?

— Нашему дитя это не нравится, Свенди, — тихо шепнула Ольга, и он понял, что она улыбается. Там, под забралом. И ласково улыбнулся в ответ на невидимую улыбку.

— У меня — хороший лучник, — вновь шепнула она.

— Это — не королевский ход, моя королева. Не лишай Ярыша радости.

— Ты так убежден в его победе?

— Я всегда жду победы, а не поражения.

— Ожидания здесь недостаточно, Свенди. Мне говорили, что левантиец валит быка своим ударом.

— У Ярыша в запасе тоже есть удар, он показал мне его. Это — надежный удар, но сразу его не нанесешь. Надо выждать.

— Ну, вот и пир закончился, — вздохнула Ольга. — Трубачи поднимают трубы, сейчас выйдет бирюч и объявит о поединке.


4


Оглушительно ревели огромные трубы. Не успевшие насытиться торопливо расхватывали оставшиеся куски хлебов, шапками черпали жирное хлебово, а тиуны уже палками прохаживались по их спинам, торопясь очистить место для поединка. Когда оно было готово, смолк и трубный рев, доселе прикрывавший крики избиваемых киевлян. И великий князь Игорь встал с кресла. Ему тотчас же подали золотой кубок, и он высоко поднял его.

— Пью за победителя, которому достанется этот кубок!

Он до дна осушил кубок, отдал его молодому пригожему гридню, замершему возле княжеского кресла, и, как всегда, осторожно опустился на свое место.

И тотчас же из-за спин гридней появился голый по пояс немой богатырь. Перевитый мускулами торс его был щедро намазан деревянным маслом, и солнце, отражаясь, играло в его мышцах. Толпа на площади взревела, и было непонятно, с чего она вдруг взорвалась бешеным ревом. То ли потому, что ей нравился бронзовый истукан, то ли потому, что она ненавидела его так, как только может ненавидеть толпа.

— Награда великого князя объявлена! — громко выкрикнул бирюч. — Кто хочет пить из золотого кубка самого Великого князя Киевского? Неужто оскудела земля Киевская богатырями?

Первые ряды княжеской дружины раздвинулись, и вышел Ярыш. Он был без рубахи, как и полагалось на кулачных поединках, но могучая грудь его ничем не была намазана, и Ольга недовольно вздохнула:

— Напрасно Ярыша не намазали маслом. По маслу скользит кулак.

— У левантийца кулак не скользит, — сказал Све-нельд, тоже не сумев скрыть вздох. — Он умеет бить только прямо. Прямо в сердце.

— Почему ты вздохнул, Свенди? — обеспокоенно спросила Ольга. — Почему?

— Мне сейчас будет очень больно за Ярыша. Но ему надо, надо вытерпеть и устоять в первой атаке.

Немой спрыгнул с помоста и остался на месте, опустив могучие кулаки. Обычно в кулачных боях каждый боец настороженно кружил вокруг соперника, выбирая момент атаки и место, куда лучше всего следовало атаковать. Но и Ярыш тоже остался на месте и даже не поднял кулаков. Они просто молча разглядывали друг друга, и вся площадь замерла. Тишина стояла такая, что было слышно, как жужжат последние осенние мухи.

Внезапно левантиец прыгнул вперед, одновременно нанося сокрушительный удар в грудь. Но Ярыш был опытным воином и, как ни стремительно выбрасывал кулак противник, он успел вовремя прикрыть сердце.

Удары следовали за ударами с невероятной быстротой. Толпа смотрела, затаив дыхание. Слышались только глухие удары бронзовых кулаков, и молчание, с каким воспринималось это, было враждебным.

Наконец по сигналу великого князя ударили в било, и схватка прекратилась. Левантийца тут же увели гридни, а дружинники вылили на Ярыша ушат холодной воды и докрасна растерли суровой холстиной.

— Я заставляю себя смотреть, как его бьют, — тихо сказала княгиня Ольга.

— Пока он неплохо держит удары. И усталость не очень заметна. Пока, королева русов, Ярыш не пропустил ни одного удара по сердцу. Все пришлось на кулаки. Поглядим на немого…

Прозвучал новый удар в било, и оба противника вновь оказались в центре круга. Левантиец в бой не лез, а Ярыш просто был начеку и ждал, когда опять придется принимать все на собственные кулаки.

— Эти глупцы для устрашения намазали его маслом, — усмехнулся Свенельд. — Лучшей услуги Яры-шу и придумать-то невозможно.

— Услуги, ты сказал?

— Левантиец перегревается, потому что масло мешает ему потеть. А холодной водой его окатывать бесполезно, она по маслу скатывается. Только бы Ярыш.продержался!…

Снова ударили в било, и снова бойцы заняли свои места перед княжеским помостом. На сей раз бронзовый молчун не потратил ни мига, сразу бросившись в атаку. Ярыш качался под его ударами, но из последних сил прикрывал сердце, выжидая, когда противник наконец-то уразумеет, что в лоб соперника не сокрушить, перейдет к иным способам, вынужден будет открыться, и тогда…

И тогда Ярыш пропустил сокрушительный удар бронзового любимца великого князя. К счастью, удар пришелся не в сердце, которое Ярыш упорно прикрывал, а в правую половину груди, но дыхание сразу же сбилось, он закачался и, если бы в этот момент не ударили в било, упал бы на землю. Великий князь вскочил, что-то крича, но толпа ответила таким ревом ненависти, что Кисан, так вовремя появившийся подле князя Игоря, что-то торопливо зашептал ему, и князь с неохотной осторожностью опустился в кресло.

Ярыш опять получил передышку, но от окатывания водой отказался и дышал с трудом. Свенельду это не понравилось:

— Он сбил Ярышу дыхание.

— Это очень скверно?

— Если он не найдет возможности нанести свой удар в этот раз, боюсь, что немой его добьет.

— Я не допущу этого!

— Надо победить, великая княгиня, а не просто спасти Ярыша от гибели. Победить!…

В очередной раз прозвучал удар била, и противники вновь появились на площадке перед помостом великого князя. И на сей раз Ярыш вышел вторым, даже чуточку запоздав, что очень не понравилось Свенельду.

— Он не вернул себе дыхания, — с огорчением сказал воевода княгине.

— Я повелю лучникам…

— Подожди! — Свенельда вдруг точно осенило. — Или он прикидывается. Уверен, он прикидывается!…

— Зачем?

— Чтобы поверил бронзовый истукан. Конечно, Ярыш хочет, чтобы немой поверил, будто победа рядом, совсем рядом, великая княгиня!… Он точно оценил силу и молодость противника и продумал весь бой от первого до последнего удара. Ах, старая лиса! Твой удар и будет последним, побратим. Твой!…

Ярыш вел бой вяло, не пытаясь наступать, сдерживая обмазанного маслом силача лишь не очень яркой обороной. Но при всей внешней вялости бронзовому сопернику никак не удавалось нанести мощного решающего удара, который поверг бы противника наземь. Его кулаки неизменно встречали кулаки Яры-ша, который, правда, покачивался от каждого удара, но никак не падал. Левантиец, казалось бы, совершенно лишенный нервов, начал тем не менее явно выходить из себя.

Поняв, что ему никак не пробиться к сердцу Яры-ша, он правой рукой нанес противнику сильнейший удар в голову. Однако Ярыш был очень опытным воином. Он отвел голову от кулака, а поскольку левантиец, нанося удар, невольно развернулся корпусом, немедля рубанул ладонью своей правой руки от левого плеча к правому бедру. Именно этим ударом он рассекал мечом врагов от плеча до пояса, а потому и не промахнулся. Бронзовый истукан покачнулся и рухнул на землю.

Великий князь вскочил с кресла, все на мгновение замерли, а потом княжеская стража бросилась к Яры-шу. Но дружинники чуть раздвинули щиты, и Ярыш скрылся за спинами воинов, тут же сдвинувших щиты перед стражниками князя Игоря.

А великий князь Игорь, самостоятельно спрыгнув с помоста, упал на колени перед телом своего любимца с проломленным виском. Говорили потом, что взвыл он, но площадь вдруг разразилась таким торжествующим воплем, что все в нем утонуло. Кто-то уже ринулся с дубинами на стражников, кто-то вытаскивал и мечи, когда княгиня Ольга, встав на стременах, сняла с себя позолоченный шлем и вьющиеся волосы ее, упав на золоченую кольчугу, словно растаяли в ее позолоте.

— Молчать!…

Ольга крикнула так, что вся площадь вдруг примолкла. И все повернулись к ней.

— Я, великая княгиня Ольга, повелеваю вам вложить мечи в ножны и разойтись по домам своим1

Примолкшая площадь стала медленно и неохотно расходиться. Выдохлась ярость, и мечи вернулись в ножны свои.

Неожиданно возле князя появился Кисан. Что-то говорил ему, поднимая с колен.

— Гридни, помогите великому князю' — приказала Ольга.

— Это был порыв, великая княгиня, — с неудовольствием сказал Свенельд. — Они убрали бы Игоря навсегда без нашего вмешательства. И ты завтра же была бы провозглашена правительницей Киевского Великого княжения.

Ольга отрешенно посмотрела на него, надела шлем. Сказала вдруг очень серьезно:

— А если родится девочка?…

## ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1


Великая княгиня тут же поехала к себе, не заботясь более, что может произойти в Киеве после смерти любимца князя Игоря. Дома она переоделась в парадное платье и объявила, что немедленно едет к великому князю.

— Зачем, моя королева? — Асмус не скрывал своего удивления. — Кисан отдал его нам, расплатившись рассказами о способе боя его бронзового левантий-ца. Великий князь Игорь выбит из седла, зачем же спешить?

— Потому что выбит из седла, — резко ответила Ольга и велела готовиться к поездке с малой охраной.

— Ты… — Асмус запнулся. — Ты жалеешь его, моя повелительница?

— Он — несчастный, — Ольга помолчала. — Не знаю, как объяснить тебе свое чувство, я и сама-то его не понимаю. Может быть, мне просто жалко его, как всякой женщине жалко несчастного, глубоко страдающего человека.

— Тебя заточат в темницу, моя повелительница.

— Носилки! — крикнула великая княгиня, не обращая более внимания на уговоры очень взволнованного дворянина

Он напрасно тратил свое красноречие. Ольга, как и ее отец, Великий Киевский князь Олег, редко отменяла свои импульсивные решения. Вещий Олег считал их волей верховных сил неба и земли, а Ольга была прежде всего женщиной, верящей в свои чувства. Особенно если чувства эти были добрыми.

Однако при этом она, в отличие от большинства женщин, не теряла способности взвешивать возможные последствия своих внезапных решений. Почему и мелькнула вдруг мысль о носилках. Хотя княгиня не смогла бы внятно объяснить своего повеления, если бы кто-нибудь спросил, почему вдруг она распорядилась о носилках, когда превосходно управлялась с лошадью. Но никто не спросил, и великая княгиня уехала с почетной стражей в богато изукрашенном паланкине, когда-то подаренном Византией ее отцу.

Киевляне еще шумели на площади и внизу, на Подоле. Еще дрались стенка на стенку, но расступались с почтением перед ее паданкином.

Ворота дворца Великого Киевского князя тотчас же, как только трубач протрубил сигнал, распахнулись перед нею, стража, склонив головы, примкнула правые ладони к ножнам мечей. Паланкин остановился перед входом, и как только княгиня Ольга вышла из него, на парадном крыльце с низким поклоном ее встретил первый боярин Кисан.

— Да благословят боги твое благородное сердце, великая княгиня!

Ольга прошла мимо него молча. Кисан следовал за нею в шаге, держась за правым плечом, а когда шли по длинному переходу, ведущему в личные покои великого князя, шепнул:

— Но более всего преклоняюсь перед твоим умом…

Ольга и в этот раз промолчала, продолжая широко шагать по переходу. Стоявшие в нем воины безмолвно пропускали ее, но возле закрытых дверей покоев решительно скрестили копья. Великая княгиня остановилась, испытывая скорее гнев, нежели растерянность.

— Расступитесь, — тихо сказал Кисан.

— Великий князь повелел никого к нему не пускать, великий боярин, — твердо ответил старший.

— Расступитесь, — не повышая голоса, повторил Кисан.

Воины молча расступились, и старший распахнул двери.

Великий князь ничком лежал на ковре, спрятав лицо. Ольга подошла, опустилась на колени, бережно приподняла его голову.

— Я понимаю, сколь велика твоя утрата. Я понимаю твою скорбь.

Игорь глянул на нее мельком и без всякого выражения. Испятнанное засохшими слезами лицо его было искажено до неузнаваемости, подбородок странно выдвинулся вперед, оскаленные зубы застыли в страшной гримасе отвращения то ли к самому себе, то ли ко всему живому. Ольга помогла ему подняться, усадила на низкое ложе, села рядом.

— Ты сейчас успокоишь свое сердце, супруг мой, — она говорила завораживающе мягко, как с маленьким. — Я принесла тебе новость, которая вдохнет в тебя новые силы и новые желания, мой великий супруг. Дай мне свою руку.

Взяв его вялую руку, великая княгиня бережно положила ладонь князя Игоря на свой живот. И замерла. А великий князь впервые поднял на нее глаза.

— Слушай… — почти беззвучно, но с неким торжеством сказала она.

— Что?… — хрипло спросил князь Игорь.

— Слушай, как бьется сердце нашего дитя… Считанные мгновения казалось, что князь и впрямь пытается уловить, как бьется сердце младенца в утробе его матери. Но вдруг он вскочил, отбежал к маленькому оконцу, уставил дрожащий перст на княгиню и закричал:

— Хильберт?… Хильберт?… Хильберт?…

— Опомнись, великий князь, — не то тихо сказал, не то тихо вздохнул Кисан.

Игорь вмиг повернулся к нему:

— Ты… Ты… Ты же лучше всех знаешь, что я ненавижу женщин! И… И не могу. Не могу!…

— Ты сам рассказывал мне, государь, о счастливейшей ночи в твоей жизни, — продолжал первый боярин. — Вспомни. Вспомни о своем счастье.

Игорь помолчал, беспомощно глядя на Кисана. Потом всхлипнул, согнулся, закрыл лицо руками. Княгиня Ольга встала, подошла к нему, бережно подвела к ложу и осторожно усадила рядом с собой.

— Это — твое дитя, — тихо сказала она. — Твое, супруг мой. И я чувствую… Нет, я знаю, что это — мальчик. Твой наследник. И я сберегу его…

— Именно поэтому великая княгиня прибыла во дворец в паланкине, великий князь, — громче обычного сказал Кисан.

— В паланкине?… — растерянно переспросил князь.

— Слушай же, как уютно бьется сердечко твоего наследника, супруг мой. — Ольга вновь нежно приложила ладонь Игоря к своему животу.

И на некоторое время все застыло. Застыли все трое, застыл затхлый воздух в личном покое великого князя, и казалось, что застыло само время. Остановилось. Пока великий князь Игорь не промолвил:

— Слышу. Слышу.

Ольга поцеловала его седой висок, и Игорь впервые неуверенно улыбнулся.

— Да, да. Я благодарю тебя, супруга моя. Ты даровала жизнь не только нашему наследнику, но и мне. Мы устроим великий пир и великий праздник. Только не сегодня. Сегодня мне… Мне трудно. Кисан приведет ко мне лекаря. Прости своего супруга, великая княгиня моя Прости

Княгиня Ольга в сопровождении Кисана возвращалась теми же темными переходами, и оба молчали. И стража точно так же молча отдавала им почести, склонив головы и прижимая ладони к ножнам мечей.

Так они и вышли из дворца. И только когда Кисан склонился в глубоком прощальном поклоне, великая княгиня сказала ему.

— Ты сегодня спас свою жизнь, Кисан. Свою и своего потомства.


2


Несмотря на недюжинную силу, упорство и боевое уменье, Ярыш тяжко пострадал в кулачном бою. Да, он прикрыл сердце от сокрушительных ударов бронзового истукана, но прикрыть кулаками всю грудь не мог, и легкие были отбиты. Ярыш с трудом дышал и кашлял кровью, от боли не мог скакать на коне, и братья-волки немало повозились, чтобы укрыть его от мести великого князя, злого взгляда и стрелы из-за куста. Предоставленные в возникшей сумятице и неразберихе сами себе, они с честью вышли из положения, сначала спрятав Ярыша у друзей в младшей дружине, а потом на пароконных носилках доставив его глухой ночью во дворец опальной княгини.

Они ничего не знали о том, что великий князь простил ее. Братья получили повеление великого воеводы Свенельда не спускать глаз с Ярыша и исполнили это повеление.

А Свенельд тем временем утихомиривал наиболее горячие головы в собственной дружине и еще дважды побывал в дружине княжеской, где были свои горячие головы. Он разговаривал с воинами один на один, без стражи, явных соглядатаев и дружинных командиров, и ему удалось предотвратить, казалось бы, неминуемое столкновение двух основных боевых соединений Великого Киевского княжества.

Вернувшись домой, воевода с удивлением услышал от жены, что его разыскивают посланцы Хазарского кагана.

— В парадной одежде, — подчеркнула Всеслава, поскольку это обстоятельство особенно насторожило ее.

— Подождут, — сказал Свенельд. — Я соскучился по тебе и по дому.

С хазарскими послами он встретился только на следующее утро. Один из них был ему знаком: когда-то, давным-давно, они оговаривали вопросы длительного перемирия Оба хотели мира, но тогда князь Игорь решительно воспротивился этому.

— Нас не поймут левобережные славяне, воевода. Думцы поддержали великого князя, и мир так и не был подписан. Но с Хазарией войны более не возникало, все гасилось в приграничных стычках. И вот теперь хазары приехали сами…

— Великий воевода, мы приехали с просьбой к тебе, чтобы не беспокоить без нужды Великого Киевского князя, — сказал хазрекий вельможа, возглавлявший посольство. — Из-за Волги рвутся степняки, и наши войска с трудом сдерживают их натиск. Если им удастся прорваться, Великое Киевское княжество получит плохих соседей, живущих по законам степей.

Вельможа замолчал, давая воеводе время оценить опасность. Но Свенельд знал кочевников и с ответом не задержался:

— Твоими устами говорит сама истина, вельможа. Хазарский Каганат просит помощи Киева?

— Хазарский Каганат сам справится с кочевниками Дикой Степи, великий воевода. Мы просим не помощи Киева, а твоей помощи, воевода Свенельд.

— Прости, высокий вельможа, я не понял тебя. Я служу великому князю Игорю.

— Слава, о тебе гремит по всему достойному миру, затмевая славу твоего повелителя, великий воевода.

Хазары закачали бородами, выражая полное одобрение только что сказанным словам.

— Мне трудно правильно истолковать твои слова, вельможа, — осторожно сказал Свенельд.

— Наши кавказские границы тревожат ясы, великий воевода. Мы не боимся их, но для разгрома ясов нам придется снять войска с Волги. И тогда кочевники Великой Степи могут прорваться в степи, прилегающие к великому Киеву. Это будет опасно для Киевского княжества.

— Да, это — большая неприятность, — согласился Свенельд.

— Единственная сила, которая позволит Киеву и нам избежать этой неприятности, — твой разящий меч, великий воевода. Мы щедро оплатим твоих воинов и не претендуем на ту дань, которую ты наложишь на разгромленных ясов.

— Я не знаю, что решит князь. Но я понимаю опасность, которая угрожает всем нам. Через три дня я дам свой ответ.

Свенельд встал и склонил голову, давая понять, что их встреча окончена, но у нее возможно доброе продолжение.

Как только послы удалились, воевода тотчас же отправился к Берсеню. Именно отправился, а не поехал, потому что избегал лишних глаз и едва ли не впервые повелел отнести себя в закрытых носилках.

— Нет, это не ловушка, побратим, — сказал Бер-сень, внимательно выслушав Свенельда. — Из Великой Степи идут кочевники с таким остервенением, что Хазарскому Каганату без твоей помощи и впрямь станет туго. А потом туго станет нам. Придется идти на поклон к Игорю, но боюсь, что разрешения он тебе не даст.

— Может быть, ты объяснишь ему, что мой поход принесет больше пользы нам, чем хазарам?

— Рюриковича прельщает только личная польза, Свенди, — горько усмехнулся Берсень. — Однако путь есть. Ольга навестила его после кулачного поединка на площади.

— Зализывала раны?

— Королева русов куда умнее нас с тобой, воевода, — улыбнулся думский боярин великого князя. — И она любит тебя, а не своего жалкого супруга. Это — ключик, побратим. Надежный ключик. Очень надежный, поверь мне.


3


Однако посетить великую княгиню Свенельду удалось только спустя некоторое время. В первую очередь следовало посоветоваться со старыми дружинниками о выгодном, но чересчур уж неожиданном предложении хазар. Полностью он смог собрать своих постоянных советников и старых друзей к вечеру следующего дня, разослав гонцов. Наконец они собрались, а едва воевода появился, начали шуметь, требуя сурово отомстить княжеским дружинникам за убийство Хильберта и пожоги многих дружинных поместий.

— Доколе самоуправство терпеть будем, воевода?

— До времени, — жестко сказал Свенельд. — Всему свой час, дружина. Зеленые яблоки едят только мальчишки.

Он кратко изложил предложение хазар, возможности дружины и явную выгоду подобной сделки. Своего мнения не высказывал, да этого и не требовалось. Старые вояки понимали, что он никогда бы не стал с ними советоваться, если бы внутренне сопротивлялся предстоящим сражениям с ясами. Его дружине, действовавшей на юге, неоднократно приходилось встречаться с молчаливыми всадниками в косматых бурках — разрубить такую бурку можно было далеко не каждым ударом

— А какая нам выгода, воевода, подставлять свои щиты ясам ради хазар7

— Вся добыча — наша. Расходы на дружину хазары берут на себя.

Дружинники сдержанно пошумели, оценивая-условия Наконец Горазд сказал-

— Это славно, если они тратятся на дружину. Только что скажет великий князь, воевода?

Свенельд усмехнулся:

— Боярин Берсень подсказал мне ключик к согласию великого князя.

Дружина опять пошепталась, на сей раз тише и дольше. И снова Горазд выразил единое мнение:

— Веди нас, славный воевода. Наши мечи — в твоей деснице, наши стрелы — в твоем колчане.

Дружинники встали и склонили головы. Свенельд поблагодарил их и только на следующий день наконец-то посетил великую княгиню.

Он хорошо знал Ольгу. Она всегда либо навязывала свою тему беседы, либо перехватывала ее, если собеседник упорно говорил не то, что ей было угодно слышать. А поэтому решил начать с упреков, для чего заранее сдвинул брови, заведя ворчливую речь чуть ли не с порога.

— Объясни мне, почему ты отправилась с утешениями к великому князю?

— Я уже говорила тебе, Свенди, — недовольно вздохнула Ольга.

— Что ты говорила?

— Я сказала: «А если родится девочка?»

— Какая девочка?

— У нас с тобой, Свенди. Представляешь, что было бы, если бы после гибели Игоря родилась девочка?

— Наверно, под броней тупеют, — помолчав, сказал воевода. — Но я опять так ничего и не понял. Ну, родится девочка, вырастет, мы выдадим ее за хорошего воина…

— А кто будет править княжением, пока мы с тобой будем выращивать невесту для хорошего воина? — Ольга уже с трудом сдерживала себя от выплеска княжеского гнева. — Чьим именем мы станем управлять Киевскою землей? Да все славянские племена немедля восстанут, потому что в их глазах мы не имеем никакого права на правление в Киеве.

— У меня лучшая дружина…

— На всех славян ее не хватит, Свенди. — Ольга опять вздохнула. — Вот почему я призналась Игорю, что понесла.

— Что?!

— От него, от него, — поспешно пояснила Ольга. — И Кисан это подтвердил.

— Как подтвердил? — опешил Свенельд.

— Спасал свою шкуру, Свенди, — усмехнулась великая княгиня. — Я обещала жизнь ему и его потомству, и, кто бы теперь у нас с тобой ни родился, Игорь уже признал себя отцом.

— А я?… — помолчав, тихо спросил воевода. Ольга невесело усмехнулась. Потом сказала:

— Этой ценой мы узаконили наше дитя. Узаконили, мой Свенди. Смирись. Это не так трудно, у тебя есть дети. И будут внуки и правнуки. А кровь конунга Олега Вещего не должна угаснуть никогда. Ольгови-чи, а не Рюриковичи будут править этой землей, пока над нею восходит солнце.

— Да, королева русов. — Свенельд подавил вздох. — Пришла пора уйти в иной мир князю Игорю. И душа его будет бесконечно бродить во мраке и холоде, а не пировать вместе с воинами у священных костров Вальхаллы.

— Нет, Свенди, — твердо возразила Ольга. — Сначала должен родиться ребенок, которого Игорь поднимет на руках перед всеми боярами по закону русов. Вот после этого и пробьет его смертный час.

Свенельд долго ходил молча, несогласно хмурясь. Потом сказал:

— Прости, но я уведу из Киева дружину. Она вся кипит после боя Ярыша. Я уже говорил с Берсенем, и это — его совет.

— А что скажет великий князь? Воевода позволил себе улыбнуться:

— Он скажет то, что ты вложишь в его уста, королева русов.


4


Ярыш поправлялся медленно. Правда, он уже не кашлял кровавыми сгустками, но был еще очень слаб, почти ничего не ел, зато пил охотно и помногу. Ему подмешивали в питье снадобья, которые рекомендовал знахарь княгини Ольги, озабоченно качая при этом голым черепом с чубом на макушке. Больного прятали в дальних глухих покоях, о которых знала только старая, проверенная челядь самой Ольги. Великая княгиня навещала его каждый день, просила отлежаться, уверяя, что могучая сила непременно вернется в его избитое тело.

— Нет, наша королева, не надо со мной лукавить, — улыбаясь через силу, говорил Ярыш. — Это — плата за победу. Но ведь — за победу!…

В прерывистом голосе его звучала откровенная гордость, и княгиня страшилась признаться старому другу детства, что тотчас же после поединка помчалась утешать великого князя. Боялась, что Ярыш не поймет ее, не одобрит, а главное, будет глубоко разочарован. И повелела молчать всем, кто знал об этой поездке в византийском паланкине.

А возвращаясь от Ярыша, она непременно заходила к спасенным внукам Зигбьерна. Двум мальчикам, пока еще очень тихим и задумчивым, Сфенклу и Ик-мару. Они уже робко улыбались ей, но глаза были отсутствующими, и великая княгиня понимала, что сейчас видят эти глаза и какие звуки терзают детские души. Рев пламени горящего дома и рев неожиданно, среди ночи напавших вооруженных людей, и тонущие в этом реве, как в пучине, крики женщин и плач детей. Яркие вспышки пламени и отблеск мечей, внезапно им освещенных, вырванных из окружающего мрака. Мать с отцом, плечом к плечу с мечами в руках. Гибель матери и отца и длинный, мучительно страшный путь через поля и перелески подальше от родного дома…

Такое никогда не забывается, такое снится в беспокойных снах юности и в ночных кошмарах стариков всю оставшуюся жизнь. Княгиня знала об этом, почему строго наказывала старшей няньке Статне никогда не спрашивать мальчиков о той ночи и о родителях.

А яростно бесстрашной рабыне неизвестного племени, подаренной византийскими купцами, великая княгиня повелела защищать внуков Зигбьерна, не щадя жизни, и обещала за это свободу. Айри низко поклонилась ей в ответ на это обещание, но сказала:

— Воля твоя, великая княгиня, только я никогда не оставлю тебя.

— Никогда? — Великая княгиня улыбнулась. — Даже в обмен на свободу?

— Кто же оставляет королев на их пути к трону? — улыбнулась в ответ Айри.

Ольга очень надеялась, что великий князь непременно приедет к ней, показав тем самым, что принял ее признание и благодарно поверил в него. Она понимала, что Игорь тяжко переживает гибель своего любимца, что нужно время, зализывающее любые раны, но супруг ее что-то уж очень медлил с ответным поклоном. Пока еще легкое опасение, что он не поверил ей, только начало копошиться в глубинах души, и великая княгиня вполне успешно с этим справлялась.

Пока.

И еще ее очень заботила просьба Свенельда уговорить великого князя дать согласие на поход против ясов. Вообще-то такая мощная опора, как дружина воеводы, очень была нужна ей самой как возможный противовес в борьбе с вечно недоверчивым, хитрым и жестоким князем Игорем. С уходом Свенельда она лишалась этого противовеса, но… Но так сладостно было подчиняться хотя бы одному мужчине во всем Великом Киевском княжестве!

Великий князь навестил супругу не так скоро, как ей хотелось, но и не настолько затянул ответное посещение, чтобы она начала серьезно беспокоиться. Приехал он в сопровождении Кисана, и хотя княгиня Ольга терпеть не могла первого боярина великого князя, в этот раз его присутствие сняло с нее определенное напряжение. Она легче и быстрее взяла себя в руки, и ее радушие было столь мастерски разыграно, что даже осторожный и остро наблюдательный Ки-сан почти в него поверил. И еще раз восхитился в душе силой и умом великой княгини.

Она принимала супруга, как всегда, стараясь угодить его вкусам и его нраву. Именно в таком порядке Ольга и воспринимала великого князя, осознанно ставя его вкусы прежде его капризного норова. Так поступают с детьми умные воспитатели, но отнюдь не матери, и великой княгиней двигал расчет, а не материнский инстинкт. И этому отдал должное приметливый Кисан.

Угощая великого князя густым фряжским вином и любимыми им византийскими грушами, княгиня говорила без умолку. Но отнюдь не от растерянности, а чтобы не дать возможности князю Игорю с порога засыпать ее вопросами. И больше всего боялась, что он в гневе велит ей замолчать. Однако Игорь угрюмо помалкивал, и Ольга вдруг поняла, что он помнит о ее признании и по-своему бережет ее спокойствие.

А великий князь, поглощая яства и хмуро слушая ее, спросил вдруг:

— Где Ярыш?

Ольга ожидала этого вопроса, а потому ответила с полной искренностью:

— Ведать не ведаю, супруг мой. Говорили, что его увезли…

— Чтобы ты ведать не ведала, где твой приятель?… Я не забыл, не забыл прудов с кувшинками, не забыл!… Я все, все помню, к-к-королева русов…

Он начал заикаться и дергаться и замолчал.

— Я и вправду не знаю, — тихо сказала Ольга. — И не надо гневаться на меня за мое незнание. Мои пути с друзьями детства давно разошлись…

Ей не следовало говорить о друзьях детства. Великий князь вскочил, заметался по палате, что-то гневно выкрикивая и брызгая слюной.

— Мне доложили, что Ярыша увезли в Псков, великий князь, — тихо сказал Кисан.

Игорь сразу замолчал и перестал бегать. Пожевал бледными губами.

— Воевода Ставко давно мертв.

— Да, но остались его люди. Они и прячут Ярыша. И будут прятать, пока он жив. Это ненадолго, великий князь.

— Почему?

Великий князь задал этот бессмысленный вопрос не потому, что не понял, что имеет в виду его советник, — он хотел получить подтверждение.

— Удар Ярыша в бою был последним. На большее у него уже не оставалось сил.

Игорь неожиданно захохотал. Трескучим прерывистым смехом.

— Наш бронзовый гигант хорошо его отделал, да?

— На нем нет живого места, — подтвердил Кисан. Это окончательно успокоило великого князя.

Он вновь уселся угощаться, спросил с набитым ртом:

— Кто же помог Ярышу добраться до Пскова? Великая княгиня только успела подумать, есть ли возможность, зацепившись за этот вопрос князя Игоря, помочь Свенельду увести дружину из Киева. Только мелькнула в голове мысль об этом, как Кисан неожиданно сказал:

— Дружинники Свенельда, великий князь. Они мешают нам навести в Киеве порядок, и хорошо бы отправить их куда-нибудь подальше. Место воеводы Свенельда — на южных рубежах, в этом его повинность перед тобой.

— Да, да, Берсень что-то говорил об этом, — припомнил Игорь. — Отправить на южные рубежи. Это правильно. Пусть держит кочевников в узде.

На этом, собственно, и закончилось тогда это напряженное свидание. Великий князь утихомирился, со вкусом ел, спрашивал, как Ольга себя чувствует, и даже подержал руку на ее животе, уверяя, что он слышит, как бьется сердце их дитяти.

— Береги себя, супруга моя, — сказал он на прощанье. — Ты носишь не просто мое дитя, ты носишь наследника Великого Киевского княжения.

И отбыл. А великая княгиня, переведя дух, подумала, что Кисан заслуживает не только жизни, но и кое-чего еще…

## ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1


Когда— то, во времена расцвета Хазарского Каганата, обширные степи, лежавшие на левобережье Днепра южнее Киева (Летопись именует их Диким Полем), и в самом деле были дикими. Хазары прочно удерживали волжские рубежи, и в степи эти просачивались лишь редкие, а потому и неопасные для Киевского княжества группы кочевников. Но из Великой Степи, лежавшей в южном Заволжье, пришли печенеги, которых хазары не смогли удержать. Они переправились через Волгу, нашли в низовьях Дона и Днепра огромные и никем не занятые степи и осели здесь, разводя тысячные табуны коней. Еды было много, враги -далеко, и печенеги, разбившись на несколько орд, прочно обосновались в этих местах.

Тогда на южных рубежах Киевского государства стало весьма неспокойно. Здесь практически не было укрепленных городков, здесь в основном селились землепашцы-славяне и скотоводы из подвластных Киеву мелких кочевых племен. Всадники в рогатых шапках появлялись в вечернем мареве или на утренней заре, жгли жалкие селения, убивали мужчин, а женщин и детей уводили в полон, чтобы через перекупщиков продать их на невольничьих рынках Крыма. С печенежскими ханами договаривались о вечном мире, но за дикие налеты печенежских удальцов никакой хан ответственности нести не мог.

Это в Киеве понимали, а потому и вменили в обязанность воеводе Свенельду всячески улаживать возникающие пограничные конфликты. Это было его государственной обязанностью и перед великим князем, и перед народом киевским.

Свенельд не просто отвечал за южные границы Великого Киевского княжества — он досконально изучил их, лично перезнакомившись со всеми более или менее сильными ханами печенежской орды. И он не боялся Юга.

Юга боялся Киев.

Самую большую из левобережных печенежских орд водил Куря. Отец его, с которым Свенельд поддерживал дружеские отношения, погиб в битве с болгарами, оставив ханский титул сыну. Молодой Куря строго следовал заветам отца. И первым среди этих заветов значилась дружба с великим киевским воеводой.

К воинственным ясам из Киева можно было добраться либо через Крым с последующей переправой на Тамань, либо через Дикую Степь, и Свенельд выбрал путь через степи. Это был длинный и опасный путь, но воевода рассчитывал на помощь Кури — то есть не только на проводников, но и на посредников для переговоров со степными владыками. Поэтому его обоз на добрую половину состоял из подарков — как самому Куре (ему отдельно предназначалась осетровая икра), так и тем, с кем предстояли различные встречи. На пути через степи необходимо было во что бы то ни стало избегать даже мелких стычек.

А припасы для дружины воевода сократил до последней необходимости. Он вез походные кузни, запасное оружие и железо, снаряжение, холстину для перевязок ран и увечий, шорников с ремнями и кожами и совсем мало продуктов — только муку да немного соли. Для прокорма дружины он рассчитывал в основном на охоту, потому что в степях водилось множество сайгаков.

Куря не обманул его ожиданий. Свенельд получил не только проводников и толковых толмачей, но и личные знаки Кури, подтверждающие, что воевода Свенельд и его дружина находятся под покровительством хана Западной орды.

— Меня побаиваются, — Куря не удержался от похвальбы, но тут же поспешил объяснить: — Через меня идет вся степная торговля, и я держу цены в своих руках.

Он провожал Свенельда в степь на одно поприще. Расставаясь, вручил знаки своего рода и припал к плечу воеводы, выражая высшее почтение.

— Ты спас мое лицо воина, великий воевода. Я буду служить тебе и делам твоим всю жизнь, и, даже если мне суждено прожить долго, я не смогу расплатиться с тобой.


2


Казалось бы, все устроилось. Великий князь уже признал ожидаемого первенца своим, Свенельд исчез с глаз князя Игоря по своей воле и по его согласию, даже Ярыш в конце концов перестал натужно кашлять, хотя сила еще не вернулась в его могучее тело. И в стольном Киеве все затихло и замирилось, и…

Но Ольга вдруг стала испытывать непонятный страх. Будучи весьма разумной женщиной, она пыталась найти причину этого страха, продумывая все возможные его корни, но ей ничего ниоткуда не грозило. Ни ей, ни растущему в ней младенцу. И ясным разумом понимая это, княгиня Ольга ничего не могла с собой поделать.

Когда страх стал разрастаться, давить ее, не давать спать и просто спокойно существовать, она поняла, что не избавится от него, если кому-нибудь не расскажет, что ее мучает. Правда, «кому-нибудь» для великой княгини подразумевало: только ее супругу. Но вот как раз ему-то и не следовало говорить, и великая княгиня о нем никогда не думала как о друге, к которому спешат, чтобы просто облегчить душу.

Друга она встретила в дальнем дворцовом переходе, когда шла навестить внуков Зигбьерна. Столкнулась лицом к лицу, не думая, что вот он, тот друг, которому можно доверить непонятную тоску, рождающую еще более непонятный страх.

Навстречу, тяжело опираясь на палку, шел коренастый мужчина с такой нечесаной бородой, что казался похожим на лешего. И не посторонился — совсем как леший. И сказал:

— Здравствуй, королева русов.

— Ярыш?!

— Ходить учусь, — он улыбнулся в косматую бороду. — Будто маленький.

— А бороду почему не стрижешь?

— Так ведь не один я тут ходить учусь, — туманно пояснил Ярыш, понизив голос. — Твой ромей тут часто шастает. А он — человек Кисана.

Ольга вздохнула. Объяснять Ярышу здесь, в полутемном переходе, что многое изменилось, было неуместно и небезопасно. Сказала только:

— Я пожаловала ему личное дворянство, Ярыш. И он уже оправдал это пожалование.

— Не доверяй ромеям, наша королева.

— Доверять можно только друзьям детства, — она чуть помедлила, решаясь. — Идем со мной. Идем.

— Куда повелишь.

— Боюсь только, что бороды твоей они испугаются. — Ольга улыбнулась. — Пошли.

Внуки Зигбьерна нисколько не испугались прихрамывающего мужчины с косматой бородой. То ли доброта от него исходила, то ли кого-то он им напоминал, а только они очень быстро оседлали его колени, дергали за бороду и даже смеялись. Правда, еще не так звонко, как бы хотелось княгине Ольге. Статна вышла, за дверью дежурила Айри с кривым ножом за поясом, и друзья детства наконец-то могли поговорить без опаски.

Признаваться воину, что твоя тревога не имеет никакой причины, было по-детски наивно. Ольга понимала это, а потому и изложила свою тревогу с весьма явной причиной, сказав, что беспокоится о походе Свенельда. Ярыш покачал ребятишек по очереди, отдельно каждого, на оседланных ими коленках, и, подумав, сказал:

— Марево.

— Что — марево?

— В степи. Плывешь в седле, как по волнам. А впереди вдруг — конники. Ты за меч, а они не впереди, а за два поприща. Вот так и маешься.

— Вот я и беспокоюсь, — вздохнула Ольга, хотя беспокоилась о чем-то ином, что невозможно было объяснить Ярышу.

— Свенельд со степью дружит, — Ярыш тем не менее тоже вздохнул. — Ты лучше у Берсеня спроси.

Ярыш отвечал невпопад и, явно избегая разговора, чересчур уж заботливо возился с детьми. Но при этом то и дело вздыхал, красноречиво поглядывая на княгиню. Ольга прекратила расспросы, тоже приласкала ребятишек и ушла в свои покои.

А смутное беспокойство никак не желало ее оставлять, все валилось из руте, и, подумав, она решила поговорить с Берсенем — по таинственному совету Ярыша.


3


Однако сразу повеления о своем желании увидеться с Берсенем она не отдала — то ли все еще колебалась, то ли испытывала какое-то неясное опасение. А когда, все привычно продумав и распределив, уже решила, что поговорить с советником великого князя и первым думцем и впрямь следует, доложили, что Берсень сам просит его принять и уже прибыл в усадьбу.

— Проводить в мои покои.

Берсень вошел с улыбкой. Поклонился большим поклоном с порога, лукаво подмигнув единственным глазом:

— Здравствуй, королева русов.

— Узнал, что встречи с тобой ищу?

— Ярыш сказал.

— Он… странный какой-то, — вздохнула Ольга.

— Это от беспомощности, у воинов такое случается. То был богатырь богатырем, а стал — и парнишка с ног собьет. В душе неуверенность копится, а от неуверенности до подозрений — длань одна.

Он замолчал, потому что вошли две челядинки и шустро стали расставлять на столе заморские яства. Накрыв стол, челядинки молча вышли, низко поклонившись у дверей. Берсень присмотрелся к кушаньям, сказал:

— Греческие маринованные груши.

— Из запасов, предназначенных для великого князя, — улыбнулась Ольга. — Ты не утратил приметливости, даже потеряв глаз.

— Теперь эта приметливость меня и кормит, — усмехнулся Берсень. — Так что же тебя беспокоит, королева? В детстве, помнится, тебя беспокоило, к чьим ногам положат первую охапку кувшинок. А то, что проявляется в детстве, не проходит никогда, как бы человек ни старался это скрыть.

— Угощайся, боярин. — Великая княгиня подала пример, отщипнув виноградинку.

— У тебя хорошее вино, которое ты боишься даже пригубить. — Берсень отпил из византийского кубка. — И беспокоишься о походе Свенельда через Дикую Степь.

— Нет, — решительно сказала княгиня. — С тобою, Берсень, очень легко складывается беседа, а легкая тропа — не для меня.

— Прости меня, великая княгиня, что я столь доверчиво отнесся к словам Ярыша. — Берсень учтиво склонил голову. — Однако позволь мне все же дойти по этой тропе до конца. Хотя бы ради покоя нашего друга.

— Ради друга, — холодно согласилась Ольга.

— Ведь Ярыш не знает, что Свенельд ушел в поход по твоей просьбе…

Ольга протестующе подняла руку. Берсень еще раз почтительно склонил голову, однако продолжал:

— ..Я не очень точно выразился, великая княгиня. Следовало сказать — ради твоего спокойствия. Свенельд навещал меня перед тем, как отправиться в поход на ясов. Мы с ним обсудили его путь, я отдал ему своих лазутчиков вместе с именами ханов, которые избегают ссоры с нами. За спиной Свенельда — хан Западной орды Куря, и воеводе нечего опасаться. Для него куда опаснее было оставаться в Киеве. А ведомо ли тебе, почему я посоветовал воеводе принять предложение хазар? Потому что великий князь объявил Думе, что у него будет наследник.

— Я это знаю, — со странной досадой сказала Ольга. — Знаю, знаю…

— Но ты не видела, как князь Игорь при этом улыбнулся. Той самой улыбкой, которой так опасался твой великий отец, королева русов.

Ольга почувствовала, как ледяной холод сковал ее грудь, гортань, язык, даже волю. Она хорошо знала эту улыбку. Слишком хорошо знала… Но быстро взяла себя в руки и даже сумела улыбнуться.

— Пей вино, угощайся. Мне приятно смотреть на тебя, Берсень.

— Мне тоже приятно видеть тебя, наша королева, — боярин отхлебнул из кубка. — Только не Све-нельд тебя тревожит. Беспокойство твое имени не имеет. Я не прав?

— Ты прав, — Ольга не удержалась от вздоха. — Когда у беспокойства нет имени, его невозможно выбросить из души.

— Сейчас у него появилось имя, — негромко сказал Берсень.

Ольга грустно покачала головой и замолчала. Берсень внимательно следил за нею, продолжая смаковать вино. Наконец она сказала, странно усмехнувшись:

— Может быть, мне обратиться к волхвам?

— За ядом?… Злая сила не поможет тебе.

— А есть такая сила, которая поможет? Берсень промолчал.

— Я спросила, — напомнила Ольга

— Есть, — тихо произнес он.

— И что же это за сила?

Берсень молча расстегнул застежку на груди, достал нательный крестик и торжественно показал его Ольге.

— Ты… Ты христианин?…

— Это единственное учение, защищающее душу человеческую, моя королева.

— За счет ее унижения?

— Унижения в этом мире и торжества в том. Это дает великое утешение душе Если бы ты побеседовала с моим священником, ты не испытывала бы тех терзаний, которые сегодня смущают тебя.

Ольга задумалась. Берсень говорил столь убежденно, что спорить с ним было пустым делом.

— Ваше учение допускает ложь?

— Ложь — великий грех…

— Тогда ответь мне, христианин, ты исполнишь клятву мщения, данную нами в детстве? Там, на озерах с кувшинками, где вы называли меня королевой русов?

Берсень вздохнул и горестно покачал головой.

— Я признался в этой клятве своему святому отцу. Он сказал, что нельзя изменять порыву ангельской детской души, но это — великий грех, и, когда клятва будет исполнена, он наложит на меня тяжкое церковное покаяние.

— Не знаю, чему еще тебя научили христиане, но мой вопрос требовал ответа в одно слово: «да» или «нет» Да или нет, мой детский друг Берсень.

— Да, — тихо сказал боярин и опустил голову.

— Я загляну как-нибудь к твоему священнику, — помолчав, сказала Ольга.

— Пусть твой верный дворянин тайно провезет его во дворец, — осторожно посоветовал Берсень. — Не следует дразнить князя Игоря попусту


4


Беседа не сложилась, и в этом Ольга обвиняла себя. Это ведь она вытянула из Берсеня признание, что он — тайный христианин, поставив и его, и себя в положение ложное и двусмысленное. Да, их боги — суровые и беспощадные судьи на этом свете, но человек вправе выбрать себе бога — на том. Великая княгиня сама для себя признала это право, заглянув в несчастные, прячущиеся глаза друга детства.

А беспокойство не проходило. И Ольга понимала, что беспокойство души не может пройти, пока с этой душою не побеседует кто-то, кто умеет с нею беседовать.

Ключики к душам людским были в руках христианских священников. И это была сила, которую великий князь не мог ни учесть, ни тем более уничтожить.

Правда, славяне поклоняются богам языческим, и открытая поддержка христианской церкви может их отпугнуть, насторожить, даже заставить перейти в лагерь великого князя. Это маловероятно — уж очень князь Игорь насолил славянам, — но это следует иметь в виду. Куда опаснее частые посещения церкви ею, великой княгиней Ольгой Игорь не остановится и перед открытым христианским погромом.

Она рассказала Асмусу о своих колебаниях.

— Что ты мне посоветуешь, мой дворянин?

— Я привезу священника, великая княгиня. Попрошу его явиться без облачения, но беседовать с тобою он должен как представитель христианской церкви.

— Он должен знать, что ему угрожает, если об этом узнает великий князь.

— Мучения за веру Христову открывают двери рая, великая княгиня.

— Это — слабое утешение, — усмехнулась Ольга. — Что значит беседовать со священником для христианина?

— Твоя душа ничего не должна скрывать, моя королева. Только тогда она очистится и утешится. Это и называется исповедью.

— И нельзя стать христианином, не исповедавшись в грехах?

— Невозможно.

«В каких грехах исповедался Берсень? — подумала вдруг княгиня. — В своих или моих?…» И сказала:

— Я согласна.

Исполнительный и проворный в подобных делах Асмус доставил священника, спокойно провел мимо стражи и спрятал в дальних покоях. Там святой отец облачился в соответствующую его сану одежду и только успел помолиться, как вошла княгиня Ольга.

— Приготовь душу свою для очищения от грехов… — торжественно возгласил священник, отвесив глубокий поклон.

Но великая княгиня властно прервала его:

— Это ты приготовь душу свою, чтобы отвечала на мои вопросы, не лукавя.

— Но твой человек сказал, что ты, великая княгиня, жаждешь…

— Я жажду пророчества. И коли уста твои солгут мне, ты познаешь не Божий ад, а мой. И не после смерти, а сегодня, пока жив.

Обмер священник. Залопотал:

— Помилуй, великая княгиня…

— У Бога своего милости проси. Чтобы ниспослал тебе откровение. Помолись ему об этом мгновении.

Священник рухнул на колени.

«Что?… Что она хочет услышать?… Господи, помоги, Господи, не оставь раба Твоего… Ребенка зачала, князь Игорь сказал это… Чего же боится она? Поздних родов своих?… Нет, нет, не родов, не родов… Слухи, слухи, о них говорил Берсень на исповеди… Но, пока носит, слухи ей не страшны. Пока носит, а потом? Потом, когда родит?… Когда родит, оживут слухи. Оживут, оживут, замечутся… А когда мать родила, без нее уже можно обойтись… Господи мой, благодарю Тебя, благодарю!…»

Поднялся с колен, простер руку:

— Господь мой хранит женщину, зачавшую в любви и согласии, — торжественно начал он. — И тебя Он хранит, великая княгиня, и враг людской не волен свершать зло. Но, когда рождается дитя, злые силы кружат вокруг него, а мать, родившая его, уже начинает мешать этим силам.

— И что же мне делать? — хмуро спросила Ольга. — Не рожать?

— Кормить его грудью своею. Знаю, у знатных русинок это не принято, но, если ты сразу же дашь младенцу свою грудь, злые силы отпрянут от него и от тебя. И корми его два года. Два года, никого не допускай к нему, великая княгиня!…

## ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1


В двух сражениях разгромив ясов, Свенельд оттеснил их в ущелья, разорил равнинные аулы и с богатой добычей вернулся в Киевскую землю. Хазары в благодарность за этот поход с восточной пышностью одели его воинов и оградили от разбойных нападений лихих касогов. И дружина Свенельда была избавлена от мелких утомительных стычек.

В одном поприще от собственно киевских земель его встретил Куря. Поздравил с удачей, припал к плечу, а обнимая, шепнул таинственно:

— В моем шатре тебя ждет вестник от великой княгини. И вести он привез добрые, великий воевода.

В роскошно убранном шатре хана Западной орды Свенельда ждал Асмус. С достоинством поклонившись воеводе, сказал:

— Великая княгиня разрешилась от бремени наследником Киевского Великого княжения.

И замолчал. Свенельд молчал тоже, но не торжество, а тревога сейчас царила в его душе. Куря понял их молчание:

— Прими мои поздравления, великий воевода, и позволь отдать повеление о торжественном пире.

И вышел. А молчание осталось.

— Великий князь Игорь признал наследника, — негромко сказал Асмус.

— Назначил кормилиц? — угрюмо спросил воевода.

— Великая княгиня сама будет кормить княжича, — Асмус с трудом сдержал улыбку.

— Нарушив обычаи знатных русов?

— Она объявила, что сама вырастит богатыря и великого воина, — Асмус все же позволил себе улыбку. — Королева русов мудра, великий воевода.

— И великий князь с нею согласился?

— Он далеко не так мудр, как королева русов, воевода.

— Значит, у нее есть два года безопасности, — Свенельд впервые улыбнулся. — И кажется, мне следует по пути в Киев повидать князя Мала.

— Ты прав, великий воевода. — Асмус с почтением поклонился. — К решениям судеб следует готовиться заранее. Если позволишь, я доложу о твоем намерении великой княгине.

— Надо сделать так, чтобы князь Игорь увел свою дружину из Киева.

— Дружина заряжается нравом своего вождя. Великий князь очень обидчив, дружинники — тоже очень обидчивы, а твоя дружина, воевода, изодета куда как изрядно, — сказал византиец. — Киевский народ будет громко восхищаться, а дружинники великого князя — роптать.

— Мне нравится твоя мысль, ромей, — усмехнулся Свенельд. — Поручи разноцветным волкам разогреть этот ропот. Если ропот вскипит, князь Игорь вынужден будет бросить клич о походе на твою родину.

— И вернется с добычей, пограбив болгарские селения?

— Он вернется с половины пути.

Воевода отпахнул полог шатра, повелительно сказав что-то страже. И в шатер вошел Куря.

— Ты звал меня, великий воевода?

— У нас большая к тебе просьба, хан Куря. Если князь Игорь двинет свою дружину на Византию, не давай ему согласия на проход через пороги.


2


Оставив дружину на подходе к Киевской земле, Све-нельд послал гонца к древлянскому князю Малу и поехал следом к древлянам с двумя верными воинами. Конечно, гонца можно было и не посылать, но воевода хотел повидаться с сыном, а он мог быть где угодно. На охоте, в гостях, на осмотре пограничных рубежей, наконец. И не просто повидаться по-родственному, но и поговорить о предстоящем, потому что общие их дела стремительно приближались к развязке.

Свенельд привык принимать собственные решения, прославился как воевода, первым атакующий противника. В этом было его несомненное достоинство, но в этом достоинстве заключался и некоторый недостаток. Предпочитая наступление обороне, он не склонен был выжидать, предоставляя противнику право на ошибку. Он предпочитал ошибаться сам, исправляя собственные оплошности собственной яростной атакой впереди всей дружины. Не поговорив с княгиней Ольгой, не зная, что творится в Киеве, он уже готовил силки на зверя, который был еще очень далек от тех дебрей, где воевода намеревался расставить свои ловушки.

Это не было следствием опрометчивости, хотя долгое ожидание исполнения родовой мести могло привести и к оплошности. Но Свенельд хорошо знал нрав великого князя. Как всякий слабый духом человек, Игорь во всем усматривал прежде всего уничижение собственного достоинства.

Да, дружина наследует нрав вождя, это Свенельд твердо усвоил по огромному личному опыту. Великий князь был завистлив, значит, и его воины не могли избегнуть этого недостатка. Зависть — женский удел, и женоподобный вождь дружины заражал завистью все свое воинское окружение. Это тлело в их рядах, и нужен был лишь легкий ветерок, чтобы раздуть тлевший трут до пожара.

Вот почему он вспомнил о разноцветных волках в разговоре с умным и хитрым ромеем.

И помчался к древлянскому князю Малу. Так как был убежден, что просчитал все шаги великого князя Игоря. И шаги эти неминуемо вели Игоря в Древлянскую землю.

— Хазары приодели мою дружину и Киев встретит ее кличем восторга, — говорил он князю Малу за доброй чашей медового перевара — Игорь затеет поход на Византию, чтобы отдать своей дружине болгарские окраины на поток и разграбление. А печенежский князь Куря через пороги его не пустит. Скажи мне, князь Мал; хватит у князя Игоря смелости идти в Болгарию, имея за спиной тысячи всадников Западной печенежской орды?

— Он не пойдет в Болгарию, — усмехнулся славянский князь. — Он пойдет в Древлянскую землю. И станет грабить меня, воевода. Ты этого хочешь?

— Да, — сказал Свенельд. — Ты, князь, не дичь. Ты — приманка в западне. Как только князь Игорь сунется в нее, мы захлопнем все выходы.

— А что я скажу его посланцам? Что я воюю с Великим Киевским княжеством?

— А ты скажешь его гонцу, что заплатил дань мне, князь Мал. Князь Игорь сам пожаловал мне это право, так что все будет соблюдено.

— Он спалит Искоростень, — озабоченно вздохнул древлянский князь.

— Я взял богатую добычу на ясах, — сказал Све-нельд. — Половину ее я отдам тебе, вели послать за нею лодки. Часть — малую — вручишь Игорю, а вторую пообещаешь после заключения договора о мире. Мира без согласия дружины не подпишешь, а дружина такого согласия великому князю не даст.

— Почему не даст? Я же буду предлагать добрый выкуп за Искоростень.

— Это уж моя забота, князь Мал. Игорь вернется к тебе без дружины, только с охраной, и ты с моим сыном возьмешь его голыми руками.

— Твои хитрости не для моего ума, воевода, — проворчал древлянский князь. — Чтобы дружинники великого князя отказались взять добычу?… Не-ет, этого и быть не может.

— Князю Игорю важно, чтобы дружинники получили свою долю из его рук, а не из твоих, князь Мал. Чтобы вернуть их преданность, Игорь наступит и на собственную жадность. Готовь лодки. Их приведет тебе Горазд. У него свои счеты с князем Игорем.


3


Вечером состоялось ставшее уже традиционным невероятное по обильности еды, питья и веселья застолье у князя Мала в честь воеводы Свенельда. А потом отец с сыном увиделись наедине. И на этом свидании Мстише удалось дважды удивить воеводу.

— Прими мои поздравления, отец, — сказал он, едва переступив порог. — Ты скоро, даже очень скоро станешь дедом!

— Благодарю тебя за заботу о моей старости, сын, — улыбнулся Свенельд, обнимая Мстишу. — Знает ли второй дед об этом?

— Мы уже отпировали, — Мстиша был чрезмерно возбужден, как с огорчением приметил воевода. — Но он не знает о второй новости, потому что я поклялся не говорить ему о ней. Только ему. Тебе — разрешено.

— Кем разрешено? — Свенельд был ошарашен не столько новостью, что вскоре станет дедом, сколько взвинченным напором Мстислава.

— Вещим кудесником, — со странной интонацией произнес Мстиша.

— Ты стал верить женским утехам? — с неудовольствием спросил отец.

— Я не искал его, — искренне, даже немного удивленно сказал Мстислав. — И даже не думал об этом. Но он сам нашел меня. Сам!… И сказал…

Мстиша неожиданно замолчал.

— Почему ты замолчал?

— Ты бы тоже замолчал, когда бы услышал его пророчество. Я — услышал и молчал два дня.

— И что же это за пророчество?

Свенельд задал свой вопрос с неприкрытым равнодушием. Он был прежде всего воином, привыкшим во всем полагаться на себя и своих дружинных товарищей. Всякие пророчества и гадания вызывали в его привычной среде только насмешку.

— Великое, — тихо сказал сын.

— Вот даже как?

— Ты напрасно улыбаешься, — в голосе Мстиши звучала обида. — Если бы ты слушал, как он говорил, ты бы поверил тоже.

— Во что?

— Мой сын, а твой внук будет великим богатырем Руси. И прославит в веках наш род.

— В это очень приятно верить, сын. Но… Мстиша предостерегающе поднял руку.

— Подожди, это еще не все пророчество.

— Ну, уж куда больше-то…

Свенельд с трудом сдерживал усмешку. Он щадил сына и отлично помнил, что испытывал сам, когда Всеслава призналась, что ждет ребенка.

— Это — что касается сына. Но он родится вторым. Первой будет девочка. И если я назову ее тем именем, которое мне подсказал кудесник, она… — Мстиша запнулся и закончил шепотом: — Она родит великого князя и великого богатыря.

— И что же это за имя?

— Малфрида, — по-прежнему шепотом сообщил Мстиша.

— Насколько мне известно, в нашем роду не было женщин с таким именем.

— Но мы решили назвать ее именно так.

— А знаешь ли ты, что наш род не имеет права на великое княжение? Мы — потомки бездомного варяга, а не Рюриковичи и не Ольговичи, сын.

— Твою внучку, а мою дочь Малфриду может взять в жены законный наследник Рюрикова Дома.

— Так сказал тебе кудесник?

— Так сказал князь Мал, — с вызовом ответил Мстиша.

Сын свято верил в пророчество какого-то кудесника — а таковых на Руси всегда было с избытком, потому что для славян, придавленных тяжким гнетом разного рода поборов, чудо оставалось единственной надеждой, — и Свенельду это не понравилось. Эта несбыточная, как и все пророчества, мечта путала планы самого воеводы. А эти планы уже начали осуществляться, он сам их готовил со всей дотошностью человека, привыкшего бороться с неожиданностями.

— Мои люди отвезут твою беременную красавицу к княгине Ольге. И пусть девочку, если она и впрямь родится первой, назовут Малфридой, хотя это имя и чуждо слуху как славян, так и русов. И где его только откопал твой кудесник?

— Прости, отец, но так не получится, — виновато сказал Мстиша. — По славянским обычаям женщине полагается родить дома, чтобы его глава поднял ребенка на руках перед старейшинами. Тем более что мой тесть души не чает в своей дочери.

— Ты помнишь о своей клятве?

— Я — славянин, отец, — гордо ответил Мстислав. — Славяне никогда не забывают о своих клятвах.

— Березы для князя Игоря согнешь ты, сын мой. Те березы, на которые укажет тебе Горазд.

Лицо Мстислава потемнело, взрослея на отцовских глазах. Видимо, он что-то слышал о казни князя Рюрика. Но сказал со всей твердостью:

— Для князя Игоря я завяжу узлом рощу берез, отец. Самых гибких и самых стремительных.


4


Слухи о том, что дружина Свенельда с богатой добычей возвращается в Киев, с невероятной быстротой распространились по всему стольному городу. Киевляне высыпали на площади и улицы, собирались толпами и группами, восторженно орали и столь же восторженно дрались. А княжеских дружинников встречали свистом и насмешками, и они старались на улицах не появляться.

В этом буйном торжестве ясно проглядывал не столько обычный для толпы восторг перед победой, сколько демонстративное пренебрежение к слабому неудачливому князю. И великий князь затворился в дальних покоях.

А великая княгиня гордо торжествовала в своей усадьбе. Князь Игорь провозгласил ее ребенка наследником Великого Киевского Стола, неуклюже приподняв его перед боярами и даже не понимая, что этим признанием он подписывает себе смертный приговор. Однако этот приговор требовал утверждения, а княгиня Ольга пока упорно не давала своего согласия.

Она не поддерживала никаких связей не только с дворцом великого князя, но даже с Киевом. Часто и подолгу гуляла по саду, потому что лекарь из Византии сказал, что этим она «нахаживает богатырское молоко», и советовал думать об этом, когда она кормит ребенка. И великая княгиня — думала, и ребенок рос крепеньким и ладным.

Ежедневные прогулки по саду были многолюдными. Великую княгиню, которая всегда сама несла ребенка на руках, сопровождало множество нянек, служанок, советниц, приживалок и прочего женского люда, кормившегося крохами с великокняжеского стола. Справа и слева от княгини шествовали старшие няньки, впереди нее — Айри с кривым ножом за поясом и яростными, все замечающими глазами, вокруг — в кустах, чтобы на глаза не попадались — Ярыш прятал особо отобранных охранников, а сам шел позади, готовый ответить не столько на вопрос великой княгини, сколько на подозрительное шевеление листвы на ее пути. Он еще не совсем оправился после смертельной схватки, еще задыхался и порою заходился в приступах мучительного кашля, но свою службу при Ольге исполнял неукоснительно и точно. И великая княгиня понимала, что отныне ее усадьба находится в самых надежных руках, какие только можно было сыскать. Правда, ее новый боярин-управляющий до сей поры так и не получил официального прощения Великого Киевского князя.

Полностью отдаваясь материнским заботам и хлопотам, княгиня Ольга устранилась от каких бы то ни было хлопот иных. И даже не спрашивала, что там говорят во дворце великого князя или о чем орут киевляне на площадях и улицах стольного города. Ей вполне хватало счастья кормить младенца и наблюдать, как он с каждым днем крепнет и наливается силой И слушать вдохновенный шепот нянек, рассчитанный на ее уши-

— Богатырь растет

— Великий воин будет. Великий.

Дворцовые и столичные новости привозил Асмус. Она никогда не принимала его не только наедине, но и вообще в покоях, и ромею приходилось докладывать только на прогулках. Впрочем, это его не смущало.

— Говорят, хазары изрядно приодели дружину воеводы Свенельда, моя королева. — Даже боком продвигаясь по тропинке сада, чтобы ни на мгновение не терять из вида глаз великой княгини, он умудрялся учтиво кланяться — Прослышав об этом, киевляне кричат, дерутся и даже задевают княжеских дружинников, выкрикивая им в лицо, что они — ободранные холопы.

— А что же великий князь? — лениво спрашивала Ольга.

Некоторое охлаждение меж великой княгиней и ее личным дворянином наметилось после того, как Ольга нарекла младенца Святославом. Это было еще не имя, а прозвище, рекло. Потому что официальное имя присваивалось младенцу мужского пола после посажения на коня Это событие было одним из самых важных в человеческой жизни, мужчина приобретал законность существования, общественный статус и имя, после чего опоясывался мечом и переводился из женской половины дома на мужскую его половину. Таков был обычай русов, ни одно славянское племя его не восприняло, но русы держались за старинный обычай цепко. И поэтому имя, которым называли малыша мать, няньки и прочая женская челядь, не имело ровно никакого значения.

Однако рекло, которым Ольга назвала сына, было славянским, и византийцу Асмусу это не понравилось.

Беда не в том, что не понравилось. Беда заключалась в том, что личный дворянин великой княгини несколько переоценил свое влияние на нее. Да и слова, которыми он постарался объяснить свое отношение к славянам, были скверно им продуманы.

— Тебе ли, королеве русов, называть единственного сына именем челядинов? — Он постарался вложить в тон своего дерзкого вопроса как можно больше теплой дружеской улыбки. — Великий князь все равно наречет его по-иному, а рабы привыкнут, и что придется слышать наследнику Киевского Стола?

Ольга изо всех сил стремилась сохранять добродушное настроение, потому что лекарь из Византии и пожилые няньки сказали ей, что дурные чувства кормящей матери отражаются на младенце. Это было нелегко, потому что роды ей достались трудные, долгие и мучительные.

— Русы — река в славянском море, Асмус. И она уже начинает пересыхать.

— Твой великий отец Олег Вещий объявил все славянские земли владениями русов, моя королева.

— А хватит ли у нас сил, чтобы удержать эти владения? Славяне непокорны и своенравны, но свято исполняют свои клятвы. Так лучше взять эти клятвы с них, чем потрясать мечами.

— Славяне — варвары, моя королева. Они умыкают невест на гульбищах, продают своих же земляков в рабство за долги и творят кровавые жертвы своим идолам.

— Ты прав, гордый византиец. — Ольга улыбнулась несколько напряженно. — Только варварство преодолимо, и твоя родина служит тому примером. Говоря такие слова, ты нарушаешь заповеди Христа, Асмус.

— Возможно, ты не так поняла меня, моя королева… — Ромей попытался отступить, почувствовав сдержанный гнев великой княгини, но чуточку опоздал.

— Я постараюсь внушить своему сыну, что единственный путь к созданию могучего государства есть объединение славянских племен вокруг Киева, а не бесконечные усмирения и тяжесть новых даней. Не меч, но мир должен править этой огромной землей. И если сыну это не удастся, мой внук завершит этот великий труд и великий подвиг. К сожалению, ты огорчил меня, и младенец получит сегодня горькое молоко. Ступай, Асмус. Я позову тебя, когда ты мне понадобишься.

## ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1


Лодочники князя Мала по лесным речкам и протокам, которые они знали в совершенстве, доставили в Иско-ростень часть добычи Свенельда. Горазд отбирал ее лично и, прекрасно зная жадность великого князя, не поскупился на драгоценные камни. Индийские смарагды и рубины по чистоте и яркости красок спорили с бирюзой и яхонтами, украшающими браслеты, а старинные, кованого золота перстни можно было отсыпать ковшами. Такой добычей князь Игорь никогда бы не стал делиться с дружиной, и Горазд правильно понял тонкую игру своего воеводы.

— Золото отдашь великому князю, а камни пообещаешь передать ему из рук в руки, когда он подпишет с тобою договор, — строго говорил воевода князю Малу, показывая ему доставленный Гораздом груз. — Скажешь, что это — для него лично. Твоя благодарность.

— Хитер ты, воевода! — усмехнулся Мал.

Тем временем дружинники Свенельда возвратились в стольный град. Киев возликовал, а княжеская дружина взроптала.

— Воины Свенельдовы изоделись, а мы в сермяге ходим! — орали наиболее горластые. — Веди нас, великий князь, за добычей и честью воинской!

Братья— волки, сыновья Годхарда, не орали, но их тихие доходчивые беседы за братиной пива стоили любого крика на площадях и перекрестках.

— Не любит великий князь своей дружины…

— У Свенельдовых дружинников перстни на руках. А уж как жены-то их изукрашены!

— Слабый вождь нам достался, братья.

— Значит, принудить надо, коли слабый! Бушевал Киев…

Великий князь знал и о криках, и о тайных шепотках. Люди Кисана бывали везде, где собиралось больше трех дружинников. Они старательно передавали все, что слышали, Кисану, но первый боярин пересказывал их донесения великому князю осторожно, только в самых общих чертах, не упоминая при этом ни одного имени

— Нужен поход, великий князь — Он повторял эти слова, как припев, после каждого доклада.

Князь и сам понимал, что поход нужен. У него не было иных сил ни против орущего Киева, ни против ворчащих бояр. Он повелел выплатить дружинникам жалованье вперед, еще не объявляя о походе, но это лишь ненадолго притушило тлеющие угли недовольства.

А Кисан неторопливо и вкрадчиво продолжал точить князя Игоря изнутри. Он чувствовал, что еще немного, вот-вот, две-три беседы наедине, и великий князь повелит собирать дружину и вострить мечи. Однако Рюрикович и здесь остался непредсказуемым: вместо похода он повелел передать великой княгине, что навестит ее для доброй беседы.

Весть о желании великого князя навестить супругу и рожденного ею наследника передал Ярыш.

— Распорядись сам, великий князь обидчив, — сказала Ольга. — Ко мне — мою боярыню.

— Сейчас пришлю. — Ярыш подумал, спросил вдруг: — Может быть, мне лучше не попадаться на глаза великому князю?

— Почему?… А, да. Его прощение… — Великая княгиня усмехнулась. — Хорошо, не встречай. Но провожай обязательно со всем почтением.

— Я понял тебя, королева. — Ярыш еще раз поклонился и вышел,

Вошла боярыня. Ольга передала ей сына, усадила в кресло.

— Не вставай перед великим князем.

Проверила запас любимых Игорем маринованных груш и фряжского вина, села напротив боярыни с младенцем Взяла рукоделие, изо всех сил делала вид, что вышивает, но сама прислушивалась, что происходит во дворе

— Помни, ты целиком занята младенцем.

— Да, великая княгиня.

Вскоре раздался шум во дворе, грохот мечей, звон стремян спешившейся княжеской стражи. Затем послышались шаркающие шаги, и боярский сын распахнул дверь.

— Великий князь!

Вошел князь Игорь. Как всегда, хмурый, мятый, желтый, точно только-только поднялся с постели, на которой так и не смог уснуть в очередную ночь.

— Супруг мой! — Ольга склонилась в почтительном поклоне. — Что привело тебя в столь неурочный час?…

— Почему?… — неожиданно воскликнул великий князь.

Поскольку в этот момент он смотрел на боярыню, сидящую в его присутствии с ребенком на руках, Ольга решила, что он возмущен, и спокойно разъяснила:

— Я только что покормила нашего младенца, ему нужен покой.

— Я не о том! — загремел Игорь. — Почему удача улыбается моим врагам и никогда не улыбается мне? Чьи козни творят эту несправедливость? Я докопаюсь, докопаюсь до них!

— Боюсь, что я не очень поняла тебя, супруг мой, — Ольга и впрямь выглядела растерянной, что ей никогда не было свойственно. — Поясни, что ты…

— Ты видела, какой вернулась дружина Свенельда из Дикой Степи? Перстни!… Перстни на пальцах даже у простых дружинников, слыханное ли это дело? А я, я, великий князь, примучиваю радимичей, с которых еле-еле получаю два воза лаптей да бочонок меду!

— У тебя — могучая дружина, мой супруг, и ты не раз громил византийцев, — неторопливо и вразумительно, как ребенку, принялась втолковывать Ольга. — Разве может такими победами похвастаться Свенельд? Он способен сражаться только с кочевыми варварами в степях.

— Но мои советники все время указывают мне на славянские мятежи, — уже значительно тише сказал великий князь. — Я примучиваю славян, а дружина нищает, броня старая, и все ворчат.

— Ты изволишь выслушать мой совет, супруг мой? Великий князь нахмурился.

— Ну?…

— Разгони всех своих советников, когда вернешься из похода с богатой добычей и славой победителя, — очень серьезно сказала княгиня Ольга. — И выбери новых из славянской знати.

— Из покоренных славян? — взъерошился князь Игорь. — Такому не бывать!

— Славяне будут преданы тебе до гроба, потому что ты возвысишь их, супруг мой. Скрепи избранных клятвой, и княжение твое будет долгим и счастливым.

Великий князь неожиданно широко улыбнулся.

— Я сделаю тебя своей главной советницей, когда вернусь с победой над ромеями!

— Прими мою благодарность, супруг мой. И дозволь обратиться с просьбой твоему будущему первому советнику.

— И откуда тебе ведомо, что все советники начинают с просьб? — Игорь еще раз улыбнулся.

— Я вижу в твоей улыбке поощрение, супруг мой, — Ольга тоже улыбнулась. — А прошу я о прощении для Ярыша. Он очень страдает от твоего гнева и очень боится помереть без твоего прощения.

— Он вернулся из Пскова? — В голосе великого князя послышались напряженные нотки.

— Да, он вернулся с полдороги, слишком тяжелой она оказалась для него. — Ольга вовремя нашлась, что ответить. — Во имя нашего сына, великий князь мой.

— Только во имя нашего сына, — недовольно вздохнул великий князь. — И пусть не попадается мне на глаза.

— Еще раз благодарю тебя, супруг мой. — Ольга вдруг обратилась к боярыне, молча сидевшей с ребенком на руках. — Ты можешь идти. Распорядись там.

Боярыня была особой сметливой, и Ярыш не попался на глаза великому князю. Но, как только великий князь вместе со стражей скрылся вдали, тотчас же появился в покоях великой княгини.

— Свенельд прислал бересту

— Она не подписана его именем.

— Зато она пахнет сандалом, — сказал Ярыш. — Он просит отправить в княжескую дружину братьев-волков. Только пусть они сначала повидаются с ним.


2


Адвольфа и Рудвольфа сопровождал Асмус. Они служили еще в младшей дружине, хотя их сверстники, имеющие точно такой же опыт боев, уже были переведены в дружину основную. Такова была своеобразная месть великого князя их отцу Годхарду, посмевшему умереть без соизволения князя Игоря. Поэтому они не могли передвигаться без сопровождающего, за что и были остановлены однажды дружинниками князя Игоря. Тогда из беды их выручил Асмус, и вот ему снова пришлось оберегать братьев от всяческих неприятностей.

Они были благодарны своему спасителю, а потому держались в меру почтительно и в меру свободно, стараясь развлечь сопровождающего их дворянина веселыми дружинными побасенками.

Однако Асмус вяло откликался на веселье молодых людей. Он выглядел недовольным и недовольства этого не скрывал, точно стараясь избавиться от него и поскорее вновь обрести равновесие духа, в общем-то куда более свойственное ему.

Почувствовав его слегка раздраженное неприятие, братья несколько увяли. Но Асмус был настолько занят собственными мыслями, что не обращал никакого внимания на настроение юных дружинников. Его вниманием целиком владели сейчас настроение иных людей и, естественно, вопрос, почему оно изменилось.

Почему, например, Свенельд, впервые повстречавшись с Асмусом, отнесся к нему вполне благожелательно, но через какое-то — очень небольшое! — время сменил эту благожелательность на явное неприятие и, что самое главное, даже недоверие? Кто именно нашептал в уши воеводы нечто такое, что в корне изменило его отношение? Кому Асмус пересек дорогу, хотя старался ходить осторожно, понимая, что ему, полурабу, не следует никому наступать на пятки? И, однако же, где-то он чего-то то ли не заметил, то ли не понял.

Почти то же самое произошло в отношениях с великой княгиней. Она тоже сменила милость если не на гнев, то на легкое — пока, женщины переменчивы! — раздражение. Правда, княгиня Ольга — прежде всего именно женщина, и улыбчивая лесть в конечном счете всегда пробьет себе дорогу к ее сердцу. Именно — к сердцу, а не разуму; хотя королева русов очень умна, но женщины интуитивно руководствуются прежде всего понятиями «нравится» — «не нра-вится», а уж потом разумом и логикой происходящих событий.

Византийский двор всегда был паучьим гнездом. Кто только не ткал в нем своих тенет, надеясь заполучить крупную добычу, которой хватит не только на собственную распутно-роскошную жизнь, но еще и останется внукам и правнукам! Заговорами сбрасывали с тронов императоров, меняли полководцев, отправляли в изгнание целые семьи и кланы. В огромной лоскутной империи занимались тайной войной куда чаще и куда с большим энтузиазмом, нежели войной внешней.

Асмус не был интриганом от природы. Однако все правила детства и навыки юности привели к тому, что он свободно плавал в гнилом болоте интриг, подсиживания и откровенной лжи. Способности, данные ему от рождения, постепенно заглохли в его душе, заросли сорняками притворства и густой жгучей крапивой изначального неверия в человеческую искренность, честь и личную порядочность.

Свенельд, постоянно соприкасаясь с пограничными областями Византийской империи, отлично разобрался в способах ее управления. С его точки зрения, Империя грызла саму себя изнутри, постепенно, слой за слоем разрушая основной фундамент государства.

Правящая знать кочевых племен тоже была и коварна, и лжива, и изворотлива. Однако существовала определенная грань, которую не осмелился бы перейти никакой степной владыка. Такой границей степного коварства была клятва рода. Именно рода, а не ее отдельного представителя. И за нарушение ее род обязан был сам наказать клятвопреступника и делал это неукоснительно, присылая оба уха и язык этого человека тому, чьи надежды на честь он не оправдал.

Свенельд любил степь, дружил со степняками, держался с ними либо на равных, либо почтительно, если встречался со старым человеком. И степь доверяла ему.

Свенельд не любил и не доверял Византии. Юношеские восторги по поводу ее высокой культуры кончились быстро и, в общем-то, безболезненно. Свенельд сам разобрался, что эта, корнями уходящая в Элладу культура — всего лишь фасад насквозь прогнившего здания, кое-как сооруженного из обломков былого могущества.

Асмус был умен, чуток и наблюдателен. Он понимал, что воевода не доверяет ему, потому что привык не доверять ромеям, но поначалу по какой-то причине не выдавал своего коренного недоверия, относясь к византийцу вполне благожелательно. Почему произошел поворот в его душе, Асмусу было неясно, и он сейчас мысленно перебирал собственные оплошности, которые могли послужить толчком к этому повороту. А тут — эти жеребцы со своими дружинными побасенками…

Что— то разладилось в доселе таком продуманном и четком плане обретения имени и положения на чужбине. Да, он, приговоренный к смертной казни, был продан, как раб, с торгов в Царьграде. Такое практиковалось неоднократно, но только для осужденных особого круга. Круга знати. Она выкупала родича, кто-то клал в карман солидный куш, выкупленному жаловали свободу и отправляли служить на границу огромной империи, подальше от дворцовых глаз. И все были довольны.

А его, благородного всадника Асмуса, выкупил Кисан. И послал служить, а практически подарил его великой княгине. Ладно, у него есть придворное звание с правом ношения меча, есть те, кто перед ним пресмыкается и кто его ненавидит, есть уже сложившееся право докладывать великой княгине то, что он предпочитает доложить лично. Есть все признаки власти. Признаки. А власти— нет. Он— советник, которого слушают вполуха, доверенный, которому не доверяют, личный порученец, которому поручают сопровождать молодых дружинников да передавать свои впечатления о беседах званых и незваных гостей великой княгини людям, которые при этом делают вид, что они ничего не знают.

Может быть, Свенельд чисто по-мужски приревновал его к княгине Ольге? Что же, это вполне реально. Королева русов выделила полураба-полузаложника из всей своей челяди, даровала ему звание личного дворянина, допускает до бесед с глазу на глаз, что, конечно же, известно воеводе. Он получил блестящее воспитание в отличие от полуграмотных вар-варов-русов, не говоря уже о славянах. Он вращался среди придворной знати Византии, он хорошо сложен, изыскан в беседах, красив лицом, в конце концов… Куда ведет эта тропа?…

Если бы это все происходило с ним в Византии, Асмус точно знал бы, куда она ведет. В украшенное золотом высокое седло полководца. Но эти варвары мерили иными мерками.

Свенельд смеялся только в кругу своих самых близких друзей детства. Да и то чрезвычайно редко. Но он бы расхохотался в голос, если бы узнал, куда тайные мысли привели нарядного ромея.


3


Воевода был прежде всего — воеводой. Он им родился, он любил и гордился своим делом и своим мастерством. Он научился быстро и точно разбираться в людях, потому что от этого зачастую зависела судьба как его самого, так и его дружины. Особенно в степи, в оторванности от родной земли, в окружении чужих людей, которые относились к нему в лучшем случае терпимо и всегда выжидательно.

Асмуса он раскусил довольно быстро. Да, смелый, да, слову верить можно — до известного предела, разумеется, — да, умеет, если надо, понравиться и даже убедить в чем-то, нужном прежде всего ему самому.

Когда эта мысль пришла Свенельду в голову, он внутренне вздрогнув. Нарисованный им в уме характер ромея показался вдруг характером соблазнителя, перед которым не устоит ни одна женская душа. И мгновенно подумал о княгине Ольге.

Он любил ее, а значит, представлял прежде всего женщиной. Не умной и горделивой дочерью конунга русов Олега, не полудетской королевой русов, не супругой Великого Киевского князя, а — женщиной. Причем женщиной, напичканной такими тайнами, что воеводе стало жарко.

Может быть, это чувство и называлось ревностью. Ревность — страх потерять что-то чрезвычайно ценное, невероятно дорогое, лично принадлежащее мне. И недоверие к тому, кто олицетворяет это, будь то мужчина, женщина или ребенок. Как бы там это ни называлось, но, ощутив возможность потери, Све-нельд иными глазами взглянул на византийца.

Опытный придворный сердцеед Асмус верно определил причину вдруг изменившегося отношения воеводы к нему. Причина была вычислена правильно, только не вытекала из тех следствий, которые предполагал византиец.

Свенельд встретил его сухо. Куда суше, чем это допускалось во взаимоотношениях киевской знати.

— Свободен. Княгине передашь, что я жду ее решения. Только ее. Если голоден, скажи моей челяди. Ступай.

Асмус вышел в полной растерянности. Молча сел в седло, замер, точно боялся, что все мысли растрясутся во время скачки. И довольно долго не трогался с места, стараясь успокоиться и начать более или менее хладнокровно прикидывать, что же вдруг произошло с обычно очень выдержанным воеводой.

— Что-нибудь не так? — спросил старший стражи.

— Задумался, — сказал Асмус, трогая коня. — И, кажется, все понял.

Он понял то, что его устраивало. Свенельд взбеленился от долго сдерживаемой ревности, только и всего. И, успокоившись, византиец перевел коня на походную рысь.

А пока он размышлял о причинах, воевода с доброй улыбкой объяснял братьям, зачем он возвращает их в княжескую дружину и чего ожидает от них в самом ближайшем будущем.

— Вы очень правильно поступили, когда подняли шум среди воинов, что мои дружинники изодеты, а княжеские ходят в сермяге. Это вынудило князя Игоря решиться на поход, который ему ничего не сулит. Вы слышали об этом походе?

— Вроде бы великий князь говорил что-то о Византии. Не дружинникам, конечно, великий воевода, но такие слухи дошли до нас.

— Верные слухи и неверные мечты! — Свенельд жестко усмехнулся. — Печенеги не пустят его дальше порогов. А вы, братья, поднимите шум, что это — пустая угроза и надо идти через пороги. И — запомните и будьте осторожны! — у порога Неясыть всадники печенегов ударят вам в спину.

— У Неясыти, — старательно повторил младший волк и вздохнул.

Воевода улыбнулся. И разъяснил:

— Нападение будет коротким, но с очень большим шумом. Вы все поняли, молодые волки Годхар-да? Тогда какая ваша задача?

— Заорать, что надо уходить, пока всех не перебили, — ответил Рудвольф.

— И вы ее выполните, — строго сказал Све-нельд. — Надо, чтобы великий князь направил дружину в Древлянскую землю.

— Там хуже, чем на порогах, — заметил Ад-вольф. — Там кругом — лес, и ничего не видно. А из леса летят стрелы. Мы были там с великим князем на полюдье.

— Князь Мал отбиваться не станет, — сказал воевода. — Важно, чтобы князь Игорь с дружиной оказался в Древлянской земле. Как только вы там окажетесь, вам передадут, что следует сделать.

Вот в этой задаче и заключалась основная причина почти оскорбительной резкости воеводы в ответ на приветливую улыбку Асмуса. Византиец должен был уехать немедленно, потому что Свенельд не выносил самой мысли, что кто-нибудь уловит хотя бы намек на его тайны.


4


Через неделю после свидания со своей супругой и сыном — оно было последним, но только Ольга знала, что оно будет последним — великий князь выехал на смотр дружины, а еще через десять дней отправился в поход на Византию вниз по Днепру. И вновь тяжко застонали рабы на веслах, и вновь надсадные вопли их начали рвать речную тишину.

За это время молодые волки вернулись из отлучки и дисциплинированно выехали сначала на смотр, а потом и в поход на второй насаде. Они хорошо усвоили задание и начали действовать задолго до того, как дружина великого князя свернула с Царьградского пути в дебри древлянских лесов. Не потому, что посмели ослушаться приказания Свенельда — во всем Киевском княжении не нашлось бы, пожалуй, человека, который решился об этом хотя бы подумать, — а потому, что, здраво обсудив между собой, как, когда и что именно нужно будет сделать, пришли к мысли, что почву для посева следует готовить загодя.

Великий князь сплавлялся на первой насаде, на второй никогда не появлялся, и все же братья действовали весьма осмотрительно. У них уже имелись единомышленники, по тем или иным причинам несогласные с князем Игорем, и в этот тесный дружинный круг по одному, по двое приглашались наиболее отъявленные ворчуны и ругатели. Никто с них не брал никакого слова, но их держали в таком тесном кругу друзей проверенных, что и самому отчаянному не могло бы прийти в голову нарушить негласную дружинную клятву.

По обоим берегам Днепра шли конные дозоры. Они не отрывались далеко от речного каравана, стараясь не выпускать его из виду, потому что великий князь не знал степняков и побаивался их. Но степняки что-то слишком долго не показывались, и князь Игорь уже начал нервно прохаживаться по палубе. А посоветоваться было не с кем, поскольку он, никому не доверяя, разогнал старых, опытных в схватках с кочевниками дружинников.

Наконец из-за левобережной возвышенности вылетел галопом всадник. Вздыбил коня, замахал копьем с привязанной к нему тряпкой.

— Печенеги, — с облегчением вздохнул великий князь. — Пошлите лодку. И остановите насады.

И вновь натужно застонали гребцы, табаня разогнанные по течению тяжелые и неуклюжие насады.

Когда это удалось, сбросили якоря, и замер весь караван.

К тому времени дозорный был доставлен к великому князю. Его на руках подняли с лодки, поставили перед князем Игорем.

— Печенеги, великий князь.

— Орда?

— Нет. Разъезд.

— Доложили, что Великий Киевский князь следует с дружиной на Византию?

— Все, как ты повелел. Только старший разъезда твердо стоит на том, что должен с тобой побеседовать.

— И ты осмелился передать это мне, холоп?

— Не гневайся, великий князь. За ним по левому берегу стоит орда.

Князь Игорь рассвирепел, но на удивление быстро взял себя в руки. Вступать даже в быстротечный бой было сейчас недопустимо. Это означало не только задержку похода — выгрузка дружины, само сражение, раненые, убитые, снова погрузка в насады, — слух о столкновении достигнет византийских ушей куда раньше, чем войско великого князя приблизится к рубежам самой Империи. Ромеи успеют подтянуть силы, договорятся с болгарами о совместной защите, призовут на помощь соседей.

— Поезжай вперед, — князь не смог скрыть досады. — Скажи, что я встречусь с их ханом

— Повинуюсь, великий князь! — Дружинник метнулся к борту, чтобы тут же спрыгнуть в лодку.

— Но — только с ханом! — прокричал великий князь. — Только с ханом, ты понял?

Пока князь Игорь готовился к встрече, челядь по его повелению отобрала второстепенные подарки, перевезла на берег коней для великого князя и почетной стражи, уложила дары в переметные сумы. Потом перевезли стражу, выслали вперед дозорных, и только после этого князя Игоря доставили на левый берег.

Игорь недаром досадовал. Ему пришлось задержаться ради весьма пожилого, толстого, одышливого хана, который принимал его с нудными и длинными степными церемониями. И если сильные ханы занимались важными делами, то на долю второстепенных выпадало строгое соблюдение ритуала. Великий князь об этом был наслышан, однако тягомотина, которую упо-енно демонстрировал толстяк, выходила за рамки.

— Чего он тянет? — с неудовольствием спросил великий князь переводчика из торков, которому доверял.

— Его посланец должен успеть доскакать до ставки хана Западной орды, великий князь, — переводчик позволил себе усмехнуться.

— Вижу! — резко сказал князь Игорь: ему не понравилась усмешка переводчика. — Заставь его говорить о деле.

— Если дозволишь, великий князь, я скажу ему о подарках.

— Ты смеешь перечить мне?… — заорал князь Игорь.

— Он не может говорить о делах, великий князь, — растерялся переводчик. — Это слабый хан, он целиком зависит от хана Западной орды Кури и пьет из его ладони…

— …травы были сочными, и табуны хорошо подкормились… — продолжал тем временем обрюзгший толстяк.

— Ты сказал, что Куря водит Западную орду? — помолчав, спросил князь Игорь.

— Да, великий князь, его отец погиб в бою. Орда сторожит пороги…

— Я знал его отца, — не слушая, проговорил Игорь. — Я когда-то пропустил его на границы Византии.

— Тогда Куря был еще мальчиком, великий князь. Теперь он водит самую сильную орду. И держит пороги…

— Уходим! — внезапно крикнул князь Игорь. — Прикажи забрать все подарки.

— Это… — Толмач от удивления даже поперхнулся. — Это считается величайшим оскорблением у кочевников…

— Я сказал!… — гаркнул великий князь и, не простившись с толстым ханом, вышел из шатра.

Он не успел доскакать до берега, где стояли его насады, как по повелению смертельно обиженного обрюзгшего хана уже мчался всадник лично доложить хану Западной орды Куре о небывалом оскорблении, нанесенном печенегам Великим Киевским князем.

## ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1


Куря прославился не только личной отвагой и умелыми действиями в боях, но и как политик, осторожный, вдумчивый, умеющий извлекать выгоду из, казалось бы, безвыходных положений. Он оказался неплохим дипломатом, наладил добрые отношения с соседними владыками и частенько заключал с кем-либо из них союз против третьего лица. Активно помогал своей конницей, но в решающий момент бросал своего союзника, заключая более выгодный договор с тем, кого только что помогал колошматить. Это позволяло ему не просто своевременно выходить из войны, но и сохранять некое равновесие, не допускать полного разгрома одних соседей, чтобы другие не усилились выше определенной степени. Подобную стратегию много веков спустя использовали крымские татары, вступая в союзы то с Польшей, то с Россией, то с Венгрией и всегда получая выгоды прежде всего для себя, вовремя предав вчерашнего союзника.

У Кури была сильная конная дружина, что в общем-то понятно для степняка. Но у него была и очень неплохая пехотная дружина, вооруженная вполне современно и обученная бежавшими из Руси опальными дворянами. Без нее он не сумел бы столь тщательно контролировать Днепровские пороги, где конница мало что могла сделать.

Гонцы от левобережного хана прибыли с небольшим разрывом, поскольку у второго конь был куда резвее. Да и донесение первого гонца не принесло Куре ничего нового: у него были свои разведчики, и он был прекрасно осведомлен о каждом шаге Великого Киевского князя. Зато доклад второго гонца доставил ему большое огорчение. И он немедленно вызвал к себе в шатер командиров обеих своих дружин

— Правильно говорил мой отец, что первый признак безумия — оскорбление соседа, — сказал он. — Я не пропущу киевского князя к границам Византии. Пошлите в Царьград гонца с сообщением о походе князя Игоря и о моем решении. И немедленно поднимите дружины. Мы загородим ему пороги.

Повеление хана было тотчас же исполнено: Куря всегда следил за исполнением своих повелений и беспощадно снимал с высоких должностей любого ослушника. Одновременно орда срочно свернула шатры и ушла с заднепровских пастбищ. Поэтому когда до прежней стоянки орды добрался специальный гонец Свенельда, чтобы предупредить о походе княжеской дружины, там уже никого не было, кроме пастухов.

А Куря послал своих пехотинцев прикрывать пороги, конную дружину спрятал так, чтобы она оказалась в тылу князя Игоря, и спокойно ждал киевского князя, приказав разбить шатер.

К тому времени дружина Игоря уже начала роптать. Не только потому, что ее к этому подталкивали сокровенные беседы братьев-волков, но и потому, что сохранившиеся еще старые — Олеговой выучки — дружинники решительно осуждали великого князя за ссору с печенегами.

Великому князю вовремя доложили дозорные разъезды, что по пути — ставка хана Западной орды с немногочисленной охраной У князя Игоря хватило ума, чтобы не нападать — ему уже донесли о ворчании дружинников, да и он сам, опомнившись от гнева, понял, что погорячился на предыдущей встрече. И князь решил, что пора вступать в переговоры.

На сей раз он повелел отобрать самые лучшие подарки. Правда, великий князь не очень-то верил разговорам, что у хана Западной орды такая уж грозная сила, но пороги с лету не атакуешь, подходы к ним узки и извилисты, а потому через них следует пробиваться не мечом, а словом. Игорь не любил дипломатических переговоров, улыбок, подарков и добрых бесед с людьми, к которым он испытывал брезгливое недоверие. Но в данном случае этим необходимо было поступиться, потому что Куря, судя по всему, и впрямь считал себя грозным владыкой степей


2


Поначалу все складывалось как обычно. Княжеский дозор на правом берегу встретил разъезд печенегов Западной орды, оба командира доложили о встрече своим полководцам, и великий князь получил приглашение навестить хана. Тут же пристали к берегу, погрузили подарки в переметные сумы обозных лошадей, и князь Игорь с почетной стражей направился к ставке хана Кури без толмача Формально потому, что Куря свободно владел славянским, но в действительности это должно было служить намеком на княжеское недовольство переводчиком, поскольку тот, с точки зрения Игоря, позволил себе много вольностей во время встречи с левобережным толстым ханом

Только опытные дружинники, которым не раз доводилось встречаться с кочевниками в подобной ситуации, приметили, что с приглашением от хана Кури прискакал не его сын, не его родственник и даже не его вельможа, а простой сотник Это выглядело оскорбительно, однако Великий Киевский князь то ли не обратил на это внимания, то ли сделал вид, что не обращает.

Князь Игорь был мелочным и, как всякий мелочный человек, примечал мелочи прежде всего Но ему необходимо было пройти через Днепровские пороги. Необходимо позарез, иначе весь поход на Византию оказывался напрасной и весьма дорогостоящей шумихой

Когда князь Игорь с охраной приблизился к ставке хана Западной орды, то понял, что ставка — временная, без женщин, детей и скота. Это означало, что вокруг — одни воины, а простор степей расчищен, чтобы противник не вздумал напасть на семьи или угнать скот Кочевники поступали так, только ожидая заведомой схватки

У ханского шатра не было ни самого хана, ни кого-либо из его семьи или знатных вельмож Одни воины, которых было многовато для охраны ставки И никто не вышел навстречу, когда Игорь спешился Никто не торопился приветствовать Великого Киевского князя и сопроводить его в шатер пред ханские очи.

Это было оскорбительно, как плевок в лицо Среди княжеских охранников прошелестел легкий говорок, но князь Игорь так глянул, что все говорки застряли в горлах доверенной стражи Князь бросил поводья и, покраснев от гнева, широкими шагами направился к шатру. Воины, стоявшие у входа, скрестили копья, но он резко махнул рукой, копья поднялись, и Игорь вошел в шатер

И остановился в полной растерянности, едва войдя в него.

В шатре никого не было. Никого решительно, хоть аукайся. И князь, постояв, вынужден был негромко кашлянуть, будто простой челядинец

Откинулся внутренний полог, и вышел молодой печенег. Судя по одежде, это был кто-то из второстепенного ханского окружения. Точнее, из приближенных слуг.

— Где хан, холоп? — гневно спросил князь Игорь.

Вошедший что-то ответил, но князь ничего не понял, потому что ответ прозвучал на печенежском языке.

— Где твой хан Куря?… — заорал князь, уже не сдерживаясь.

Ответ воспоследовал на том же языке. Причем тем же спокойным тоном.

— Как смеешь говорить со мной непонятно?! Из-за полога высунулась чья-то голова в рогатой шапке. И столь же спокойно пояснила на ломаном славянском:

— Зачем гневаешься? Великий хан Куря поехал на охоту.

— На охоту?… — растерянно переспросил князь Игорь.

— На охоту, — столь же равнодушно подтвердил печенег, так и не выйдя из-за полога.

Ничего не понимая, великий князь вышел из шатра. Его стража разгружала вьючный обоз, доставивший подарки хану Западной орды, который почему-то вдруг уехал на охоту. Вокруг прохаживались вооруженные печенеги, не обращая на киевлян никакого внимания, и это особенно задело князя Игоря.

— Грузите подарки на лошадей, — сказал Игорь. — Нет хана, и подарки дарить некому.

В глубокой задумчивости он сел в седло и медленно направился к собственным судам. Прибыв туда, молча прошел в лодку, добрался до своей насады и, не отдав повеления отплывать, начал ходить вдоль борта. Лицо у него было столь сурово отрешенное, что никто не осмеливался о чем-либо спросить его.

И все молчали, со страхом наблюдая, как Великий Киевский князь молча бродит вдоль борта, всякий раз медленно поворачивая назад в самом неожидан— ном месте.

Князь Игорь никак не мог понять, что же произошло, почему Куря нагло и демонстративно уехал вдруг на охоту, а челядь стала вести себя вызывающе. Эти «почему» мешали ему сосредоточиться, и князь ни разу так и не подумал, что же теперь им делать. Возвращаться в Киев? Идти напролом через пороги, не договорившись с ханом Западной орды?… Что?…

Неизвестно, сколько бы времени великий князь пребывал в трансе и как бы при этом сложились события, если бы из тылового дозора не примчался старший дружинник на взмыленном коне. Замахал с берега, за ним тотчас же послали лодку и доставили его на княжескую насаду.

— Осторожнее с ним… — шепнули.

Но старый воин только отмахнулся. Смело подошел к отрешенно шагавшему князю Игорю, громко сказал:

— Великий князь, дозволь срочно доложить!

— Что?…

— В нашем тылу по левому и правому берегам замечены печенеги.

— Печенеги?… — Князь все еще пребывал в странном полузабытьи.

— По левому берегу — более трех сотен, по правому — не менее тысячи.

— Воины?

— Все — оружные, великий князь.

Князь Игорь глубоко вздохнул, крепко потер ладонями заросшее лицо.

— Подвоевод ко мне. И советников.

— Воевод и советников — к великому князю! — громко крикнул дружинник.


3


Собрались быстро: всем ведома была опасность удара с тыла. Поэтому сидели с видом весьма озабоченным, а великий князь ходил перед ними и выкрикивал:

— Я смету их одним ударом! Никто не устоит перед моими дружинами! Подлый холоп осмелился поднять руку на своего господина!…

Наверно, этими криками все бы и закончилось. Князь Игорь, выпустив пар в истерических воплях, всегда испытывал полное опустошение после подобных приступов ярости. Все его сподвижники это знали, а потому молча терпели и ждали, когда же он наконец-то перестанет орать. Однако, на беду, в советниках числился и толмач из торков, еще до этого не угодивший великому князю. Он считался специалистом по кочевникам и в самом деле был таковым, прекрасно зная обычаи степи. Трепетно относясь к своим обязанностям, он усмотрел опасную неточность в бессвязных криках великого князя, о чем и посчитал своим долгом доложить своему владыке.

— Прощения прошу, великий князь, но печенеги в отличие от моего племени не давали тебе клятву на верность…

Князь онемел от неслыханной дерзости. По-плямкал губами, произнес неожиданно почти спокойным голосом::

— Вон. Вон с глаз моих.

А закончил все же привычным криком:

— Дюжину батогов за дерзость!…

Толмач поспешно убрался с княжеских глаз, а Игорь, помолчав, сказал:

— Первой дружине нанести удар по кочевникам. Рассеять по степи и прорваться к порогам. Второй — сдерживать нажим кочевников с тыла.

Командиры молчали, потому что спорить с князем Игорем было бессмысленно. Особенно когда он пребывал в дурном расположении духа И вернулись к своим дружинам, отлично представляя себе всю невыполнимость княжеских распоряжений.

— В схватки не вступайте, — велел командир второй — тыловой — дружины. — А глаз с них не спускайте, и если начнут… — Он помолчал. — Лучше расступимся, пусть скачут, куда хотят.

Командир первой дружины не мог приказать ничего подобного, чтобы уберечь своих воинов от никому не нужной и опасной в голой степи схватки. За дружинными рядами стоял сам великий князь, ожидая, что его повеления будут исполняться именно так, как он и повелел. Поэтому подвоевода нехотя вытащил меч из ножен и сказал:

— Ну, пойдем.

И дружинники, обнажив мечи, медленно двинулись за ним, старательно прикрываясь щитами и путаясь в высоком, уже поникшем ковыле. Шли без трубного рева, заглушавшего страх, и даже без обычных подбадривающих криков.

А противник, не принимая боя, молча расступался перед ними, обнажая стоящие позади ряды. Дружину князя Игоря словно втягивали в огромную воронку, из которой не было выхода…

— Мы все сложим здесь головы, дружина.

Это завопили братья-волки, поняв, что сейчас повеление Свенельда будет исполнено. А если бы не они — закричали бы другие, потому что с печенегами не было войны, они никому не угрожали и никто не разъяснил дружинникам, ради чего они должны сражаться в чистом поле и почти в окружении.

— Вперед1… Вперед, дружина!…

Но великий князь Игорь напрасно надсаживал в криках грудь Дружине уже растолковали, каков их вождь, приводя в пример нарядных дружинников Свенельда, щеголявших с перстнями на пальцах. А у них не было не только перстней, но даже доброго оружия. И дружина затопталась на месте. Никакие крики не могли заставить ее идти вперед, если вождь ее оставался сзади. А князь Игорь, не будучи трусом и не раз рискуя жизнью, именно сегодня не мог себе этого позволить, потому что в тылу находились всадники Кури.

— Вперед!… — отчаянно кричал он, понимая, что сейчас может навсегда потерять власть над собственной дружиной. — Вперед, дружина!…

Ряды дружинников смешались еще больше. Кто-то привычно стремился исполнить повеление великого князя, кто-то упрямо не желал больше подчиняться ему, кто-то еще не решил, как ему поступать, создавая дополнительную сумятицу. Приближенные князя ожидали, что сейчас он ринется в дружинные ряды, чтобы навести порядок, но князь Игорь вдруг замолчал, недвижимо сидя в седле.

Он понял, что, даже если ему и удастся сейчас прорваться сквозь войско хана Кури, путь на Византию останется по-прежнему закрытым для него. С потрепанной в сражении и утратившей боевой порыв дружиной ему не пробиться через пороги. А если он и сумеет их пройти, ему уже не одолеть приграничных заслонов Империи.

— Вели отходить, — устало сказал он.


4


Так бесславно закончился последний поход великого князя Игоря на Византию. Хан Западной орды Куря выполнил свой долг перед Свенельдом, хотя гонец знаменитого киевского полководца так и не встретился с ним.

Князь Игорь отвел свои дружины из степей, но расположился подальше от Киева, поскольку не без оснований опасался, что дружинники разбегутся по домам.

Это почти отвечало планам Свенельда. Правда, последнюю точку ставить было преждевременно. Великий князь пока не собирался идти в землю древлян за полюдьем. Но воевода терпеливо ждал, не забыв послать своего человека в княжескую дружину, чтобы подзадорить волчьих братьев.

Ждал, но не бездействовал. Теперь, когда охота на опасного зверя близилась к концу, следовало озаботиться безопасностью родных и близких. Загнанный зверь всегда старается бить по самому больному месту. Уж это воевода знал по личному опыту охотника и воина.

Самым слабым звеном кольчуги Свенельда была его совсем еще крошечная внучка, дочь Мстиши и приемной дочери князя Мала. Он долго уговаривал родителей перевезти дочь из древлянских лесов в Киев, убеждая, что лист проще всего спрятать в лесу. Однако молодые родители расставаться с нею не хотели, а князь Мал молчаливо поддерживал их несогласие.

Великий князь пока не предпринимал никаких действий. Сидел в маленьком городке, стараясь вернуть безоглядную веру дружины в своего вождя, по опыту зная, что ворчание и разброд до добра не доведут. Он хорошо кормил своих воинов, однако денег на украшения и подарки у него не хватало, а именно это и служило поводом для раздражения, потому что у Свенельда после похода на ясов денег1 хватало на все. Но князь Игорь не спешил, как обычно, а запасся терпением, отлично понимая, что в дружине — его последнее прибежище и защита. И больше всего боялся, что дружинники вот-вот сорвутся, потребуют возвращения в Киев, и тогда начнется неудержимый и окончательный распад его боевых сил.

И здесь, вдали от стольного града Киева, от жен, детей, от изодетых и изукрашенных воинов Свенель-да, он чувствовал некую безостановочную работу, слышал шорох раздираемой на части силы своей дружины, но не знал, кто именно точит эту силу. Не помогали ни командиры, ни старые дружинники, ни многочисленные и щедро оплачиваемые соглядатаи. Дружинное братство и круговая порука были сильнее его самого. Великого князя Киевского.

У князя Игоря был неплохой запасной ход, который он приберегал до последнего. Этим последним ходом было повеление идти на полюдье в землю древлян. Но он сам, сам расщедрился и отдал право на это полюдье Свенельду, легко покорившему лесных славян. Отобрать данное право означало ссору с воеводой, а этого великий князь не просто не хотел — этого он побаивался.

Однако дружина продолжала тихо роптать. А когда обнаружились первые случаи побегов дружинников в Киев — несмотря на клятву, данную лично великому князю, за нарушение которой полагалась смертная казнь, — князь Игорь вынужден был сдаться. И объявил, что поведет дружину в землю древлян на полюдье.

В тот же вечер Адвольф на добром коне тайком выехал в Киев. Нещадно гнал всю дорогу, успел к полуночи найти Свенельда и доложил ему о решении великого князя.

— Возьмешь свежего коня и вернешься в дружину. Я найду вас, волки, как только великий князь войдет в пределы древлянских земель.

План Свенельда сработал без всяких изменений.

## ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1


На другой день Свенельд посетил великую княгиню, предварительно уведомив ее через гонца. Ольга встретила его очень приветливо, похвасталась сыном, еле сдерживая собственное умиление. Воевода потрепал крепенького малыша за щечку, усмехнулся:

— Сам дедом стал, а на твоих руках собственного мальчонку вижу.

Ольга сурово нахмурилась.

— Оставь эти разговоры, Свенди. Мой сын, — она подчеркнула слово «мой», — законный наследник Киевского Великого княжения. Не хватало еще свар с боярами и славянами.

— Прости, королева русов, — Свенельд невесело усмехнулся

— Поэтому… — Ольга наклонилась к ребенку, чтобы избежать суровых глаз воеводы. — Не трогай пока князя Игоря. Пока, Свенди. Пока сыну не исполнится хотя бы год.

— Именно год?

— Да. Мне так сказал христианский священник. Все передается через молоко, а я сама кормлю Святослава.

— Все передается через кровь. Ты забыла об этом, дочь Олега?

— Месть — не богоугодное дело, — тихо сказала великая княгиня, по-прежнему не поднимая головы.

— И это тоже сказал тебе священник? -Да.

— Что ж, если ты считаешь месть за убийство отца делом, противным твоей совести, я возьму на свою душу не только отмщение за гибель своего отца Си-гурда, но и за великого князя Олега Вещего, — Све-нельд резко встал. — Прости, великая княгиня, и разреши удалиться.

И стремительно вышел, не ожидая ее слов.

В душе его опять вскипела такая мешанина из любви, злости, понимания и непонимания, что, если бы он остался хоть на миг, он бы все выложил великой княгине, любимой женщине и матери его сына. Но он вовремя ушел, а пока бродил по дворцовым переходам, разыскивая Ярыша, злость и непонимание улеглись на самое дно. И он встретил побратима почти спокойно. А после обычных вопросов о здоровье сказал:

— Бери коня посмирнее и — к древлянам. Глаза Ярыша блеснули, как в старые времена:

— Неужто дождался я?

— Я тоже дождался, — усмехнулся Свенельд. — Пришла пора поквитаться и для тебя, и для меня, и для Горазда.

Воротившись домой, он тотчас же послал гонца к древлянскому князю Малу с берестой, пахнувшей сандалом. В ней воевода не только уведомлял князя о готовящемся походе княжеских дружин, но и просил как можно быстрее переправить в Киев его дочь и внучку. Славянский князь вовремя получил бересту, но с тем же гонцом отправил Свенельду свое послание. В нем он умолял воеводу заставить великого князя повременить с наступлением на Древлянскую землю.

Однако исполнительный Адвольф уже мчался в дружину на самом резвом скакуне из конюшни самого Свенельда.


2


Впрочем, Свенельд знал великого князя куда лучше, чем князь Мал. Игорь был весьма медлителен в принятии решений да и в самих действиях, коли уж решения со скрипом были приняты. Это не было осмотрительностью вождя — это была нерешительность вялого человека.

Гораздо больше Свенельда тревожила размолвка с великой княгиней, весьма похожая на семейную ссору. Без ее согласия на кровную месть обоих родов — рода конунга Олега и рода витязя Сигурда — невозможно было обойтись, хотя сам Свенельд в запальчивости и выкрикнул нечто подобное. Нет, поскольку тогда кровная месть превращалась в рядовое убийство.

А он так не любил каяться и просить прощения! Однако свалить всю вину на Мстишу было и опасно, и неверно. Внуки бы тогда не поняли жестокости его сына, приписав ее не необходимости, а лютости и жажде мучений.

Ольга капризна и несговорчива, как избалованный ребенок. Кто же избаловал ее? Мать умерла при родах, тогда — отец? Но конунг был суров и требователен ко всем в равной степени. Тогда кто же?…

Да они ее и избаловали. Там, на озерах с кувшинками в поместье воеводы Ставко. «Ольга — королева русов!…» — восторженно и вполне искренне вопили они. Но королев, как и королей, готовят с детства. Готовят долго и тщательно, гася в ребенке зачатки зазнайства и вседозволенности. А что же делали они? Они лелеяли и зазнайство, и вседозволенность у маленькой Ольги. Они упоенно играли в королевский двор, зная о нем только то, что говорили легенды. И сотворили свою королеву.

Свенельд усмехнулся, внутренне признав, что более всего старался он. Он, влюбленный мальчишка, сам вознес свою королеву на невидимый трон…

И сама она с восторгом и упоением во все это играла. Воевода улыбнулся, вспомнив об иноходке. Да и сейчас играет. Как с тем же христианством.

Значит, эту игру придется продолжать. Иного пути нет, если он хочет заручиться ее согласием. Детство дается в долг, и этот долг платят под старость.


3


Свенельду и в голову не могло прийти, что великая княгиня Ольга думала в то время приблизительно то же самое. Не потому, что он ее не знал, а потому, что ничего в ней не видел, кроме той королевы русов, в которую они играли в детстве. Он не видел в ней матери, взрослой женщины и, что самое главное, великой княгини. Для него она по-прежнему оставалась дочерью конунга, а не супругой Великого Киевского князя.

Но он был бы очень недоволен, узнав, что в собеседники она избрала ромея Асмуса.

— Твоя досада идет от твоей доброты, а не от твоего гнева, королева русов, — приятно для любого слуха разглагольствовал личный дворянин великой княгини. — Ты рассуждаешь так, будто тебя обидел давний друг детства твоего. Но тебя, тебя, великую княгиню, оскорбил служилый боярин. Да, известный воевода, да, покоритель многих племен и народов, но пред тобою, равно как и пред самим Великим Киевским князем, он — первый среди челяди, и не более того. Оскорбив тебя, он оскорбил саму великокняжескую власть…

Ах, как проникновенно журчал его голос! Он способен был успокоить любую женскую душу, если бы душа эта жаждала успокоения. Но совесть успокоения не ищет.

— ..королевское достоинство — а ты королева для всего просвещенного мира — требует отречения от детства. Короли всегда старше собственного возраста, потому что у них нет и не может быть ничего, кроме долга перед страной и народом, которым они повелевают…

Ею он повелевает, потому что он — великий воевода Свенельд — не просто друг ее детских игр и детских лет. Он — отец ее единственного ребенка, он сотворил то чудо, на которое оказался неспособным ее великий супруг.

Вот о чем думала княгиня Ольга, прекрасно понимая, что сказать об этом кому бы то ни было невозможно И нужно играть в ту игру, которую выбрала для нее судьба. А лучше всего — молчать. Молчать и слушать, как журчит голос сладкозвучного ромея. И уютно думать при этом, что не видать этому византийскому соловью боярского пожалования. Хотя бы за то, что осмелился сравнить ее единственную любовь с челядином. Как он сказал?… Первый среди челяди? Вот ему и быть первым среди челяди.

Вошел Ярыш. В походной одежде, с мечом на поясе и торжествующей улыбкой на заросшем лице.

— Прими мой поклон, королева русов, и дозволь распрощаться с тобой.

— Куда же ты собрался?

— Побратим пригласил меня на большую охоту, которую он подготовил вместе с князем Малом, великая княгиня.

В меру собственных возможностей Ярыш стремился говорить иносказательно, поскольку уж очень не доверял ромею. Однако все его отлично поняли, и Ольга сказала с плохо скрытым неудовольствием-.

— Передай Свенельду, что я прошу отложить все охоты до начала осени.

— Почему?

— Потому что в сентябре моему сыну исполнится год. И до этого дня я не хочу, чтобы уши его слышали стоны, а в моем молоке — появился вкус крови.

— Я не понял… — растерялся Ярыш.

— Передашь не поняв! — резко перебила великая княгиня. — Вместе с моим приветом. Ступай.

Ярыш нерешительно потоптался, открыл рот, чтобы попросить разъяснений, но раздумал и, молча поклонившись, вышел.


4


Свенельда совсем не обескуражило желание великой княгини отложить до начала осени «большую охоту». Он полагал, что медлительность князя Игоря задержит перевод его сил в земли древлян до конца уборочных работ, на которые он вынужден был отпускать многих своих дружинников согласно давно сложившейся традиции. Старые дружинники имели свои земельные наделы, младшие — в своем большинстве — были сыновьями землевладельцев. По этой причине все боевые действия старались приурочить к тому времени, когда на полях будет убран хлеб.

Существовала и другая причина, заставлявшая воеводу принимать условия, поставленные княгиней. Князь Мал все еще не желал отпускать от себя свою крохотную внучку.

Поэтому Свенельд скорее обрадовался запрету великой княгини. Все складывалось, как он хотел, что еще больше укрепляло его веру в собственную прозорливость и расположение богов лично к нему. Великому воеводе Киевского княжества.

А княгиня Ольга не находила себе места, металась по переходам и покоям, о чем-то говорила с маленькими внуками Зигбьерна и с их мамками и не понимала, что с нею происходит. Пока не сказала старшей няньке Статне.

— Маета твоя от несогласия, великая княгиня, — вздохнула Статна, выслушав ее. — Если позволишь дать тебе совет…

Это было непозволительной дерзостью, почему она сразу же и примолкла.

— Говори! — велела Ольга.

— Тебя тревожит бес, великая княгиня. Его умеют изгонять только христианские священники.

Великая княгиня ничего не ответила, но через час внезапно выехала в Киев с небольшой охраной. И спешилась возле знакомого ей моленного дома, приказав стражникам ждать.

В моленном доме никого не было, часы службы то ли миновали, то ли еще не начинались. Но на звук шагов тотчас же вышел старенький священник, которого недавно привозил Асмус по повелению Ольги. И склонился перед нею.

— Великая княгиня…

— Меня грызут бесы, — выпалила Ольга. — Изгони их.

— Это не бесы, великая княгиня, — помолчав, тихо сказал священник. — Тебя мучает сознание греха.

— Так изгони этот грех!…

— От грехов избавляют исповедь и отпущение их, великая княгиня. Но исповедь — христианский обряд…

— Значит, я буду христианкой.

— Чтобы стать христианкой, мало одного желания, великая княгиня. Необходимо свершить таинство крещения.

— Чего же ты понапрасну тратишь время? Священник испытывал мучительную нерешительность, ощущая радость, равную торжеству, и изнурительный страх, что великая княгиня глумится над ним, а потом… Потом рассмеется, и ладно, если он останется в живых после ее смеха. Погибнут его дело, его святая убежденность в том, что он призван спасти души этих варваров, погрязших в язычестве. Тогда все кончится. Все то, ради чего Византийская церковь послала его сюда.

— Крещение — великое таинство приобщения к Богу, — осторожно начал он. — Младенцев окунают в купель с освященной водой, чтобы омыть невольные грехи…

— Я — не младенец.

— Конечно, великая княгиня, конечно! Взрослым новообращенным лишь мочат темечко освященной водицей. Только темечко.

— Мочи, — сказала княгиня и даже наклонила голову

— Необходимы восприемники, — заторопился священник. — Свидетели твоего святого приобщения…

— Они умеют молчать?

— Они поклянугся на кресте…

— Или будут на нем распяты.

— Да, да… — Священник совсем потерял голову: такая добыча ни разу еще не попадала в византийские сети. — Если повелишь, я позову их. Они тут, в моленном доме…

— Зови, — княгиня равнодушно пожала плечами.

— Сейчас, сейчас…

Священник, семеня, поспешно скрылся где-то в темной глубине. Ольга раздраженно ждала, досадуя на саму себя за странную причуду. Священник обернулся быстро, ведя с собою двух весьма пожилых людей в темных одеждах. Мужчину и женщину. Они низко поклонились великой княгине, мужчина стал помогать священнику, а женщина молча стояла поодаль.

Терпение Ольги трещало по всем швам, когда грек, уже облаченный в ризу, объявил о начале великого христианского таинства. Княгиня безмолвно выдержала всю службу, а когда она кончилась и священник торжественно поздравил ее, спросила:

— Теперь ты успокоишь бесов в моей душе?

— Я успокою смятенную душу твою, — ответил грек. — Через меня ты, новая сестра наша во Христе, общаешься с Богом нашим. Говори, что мучает тебя, не таясь, и ни одного слова твоего не вылетит из этого святого места.

— Я знаю, что мой супруг будет убит, но не в силах помешать этому.

Больше она ничего не сказала, как ни бился священник. Он отпустил ей грехи вольные и невольные, уверил, что на ней нет никакой вины, и распрощался. По дороге домой княгиня Ольга и впрямь успокоилась и более уже не терзалась, почему-то уверовав, что на ее сыне гибель князя Игоря никак не отразится.

А вечером того же дня из моленного дома вышли два странника. Они шли в Святую землю поклониться мученикам и угодникам, а в краюхе черствого хлеба лежало важное для Византии сообщение. В нем указывалось, что великая княгиня Ольга приняла святое крещение, но обряд сей следует повторить в Царьграде, буде княгиня Ольга туда приедет. Кроме того, там было предположение, что киевский князь Игорь будет устранен и что Византия отныне должна ориентироваться на княгиню Ольгу.

## ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

1


Все дружинники младшей дружины великого князя Игоря единодушно отказались уезжать на подмогу при сборе урожая. Этим воспользовались старшие, которых великий князь отпускал по первой же просьбе. И отпускал даже с некоторым удовольствием, если это понятие вообще было применимо к нему. Чем меньше старшая дружина, тем изряднее можно будет одеть всех оставшихся и, конечно, личную стражу.

Но пока князь стоял на границе собственного княжения, не входя в пределы земли древлян. Не потому, что уж так чтил сложившийся обычай не воевать во время уборочных работ, а потому, что никак не мог на это решиться. Что-то удерживало его, а что, он не мог понять, и потому привычно выжидал.

А у древлян царили мир и веселье. Молодой отец Мстиша Свенельдыч решительно назвал свою маленькую дочку редким даже для русов именем Мал-фрида. Князю Малу это не очень-то понравилось, но Мстиша поведал ему о предсказании, согласно которому Малфрида должна родить великого князя. Мал нехотя согласился, но потребовал, чтобы следующие дети носили славянские имена. Мстислав обещал. Со своими родителями ему было проще: Свенельд был подготовлен заранее и жену Всеславу, новоиспеченную бабушку, уговорил. Но девочку с детства все равно звали на славянский лад — Малуша, и под этим именем она и вошла в русскую историю.

Разведка Свенельда работала бесперебойно, и потому воевода одному ему известными тропами сумел навестить князя Мала, подержал на торжественном пиру на руках девочку Малфриду и окончательно условился с вождем лесных славян:

— Дай Игорю немного нашей добычи для дружины и непременно покажи камни. От жадности слепнут и теряют рассудок. Он должен потерять рассудок, а с ним вместе и столь свойственную ему трусость.

— Он забудет о собственной голове, — усмехнулся князь.

— Только до этого я должен увести твою дочь и нашу внучку в безопасное место, — помолчав, очень серьезно сказал Свенельд. — У князя Игоря полно приспешников, таких же мстительных, как и он, князь Мал.

— Мстители найдут их в любом месте, воевода.

— Я поручу их заботам княгини Ольги. Мал основательно подумал. Потом сказал:

— Думается мне, что у нас будет время, чтобы отвезти к великой княгине Отраду и нашу внучку. Князь Игорь медлителен, и девочка успеет окрепнуть.

Древлянскому князю очень не хотелось расставаться с богоданной дочерью и крохотной Малфри-дой-Малушей. Свенельд отлично его понимал, но не мог допустить, чтобы на их общую внучку падала хотя бы тень родовой мести. Род встает на род, это естественно, но дети и женщины должны быть ограждены от нее, поскольку есть такая возможность.

— Месяц, — жестко заявил он. — Даю тебе месяц, князь, и свое слово, что через месяц переправлю Отраду и Малушу к великой княгине под моей охраной.

— Нет уж, под моей! — сердито возразил древлянский вождь.

— Не будем спорить, — усмехнулся воевода. — Под твоей, так под твоей.


2


Освободившись от вечно ворчащей старшей дружины, князь Игорь не стал ждать окончания уборки хлебов, а двинулся в землю древлян. Не встретив никакого сопротивления, он подошел к столице древлян Искоростеню, остановил дружину и с охраной направился к запертым воротам. И как тольюхон к ним приблизился, ворота тотчас же распахнулись, и навстречу великому князю выехал древлянский князь Мал.

Грубоватый вождь лесных славян рассыпался в любезностях великому князю, благодарил за неизвестные никому милости, а закончив, приказал сопровождавшему его боярину выплатить откуп княжеской дружине. Боярин молча вручил увесистый кожаный мешок командиру стражи, а князь Мал, чуть отведя в сторону великого князя, таинственно шепнул:

— Это — для тебя, великий князь. Здесь далеко не все, а все сполна получишь лично.

— Лично?

— Дружина у тебя больно жадна.

И, достав из-за пазухи кошель, раскрыл его перед князем Игорем. Искры нестерпимого блеска ограненных драгоценных камней брызнули перед глазами. А великий князь разбирался в камнях, любил их, понимал их немыслимую холодную красоту, и сил хватило только на то, чтобы хрипло спросить:

— Откуда?

— От отца досталось.

— А мне за что щедрость твоя?

— За то, чтобы ты дружину в мою землю не вводил. Народ они пограбят и обидят.

— Сам приеду, — великий князь пошел к коню. — Жди.

— Я тебя, великий князь, на подъезде встречу и леском сюда приведу. Не надо, чтобы челядь этот кошель видела.

Князь Игорь отсутствовал недолго, но этого времени вполне хватило, чтобы молодые волки Годхар-да склонили вершины берез по указанию Ярыша. Накинули две веревки, прикрепили их концы к стволам соседних деревьев, а петли развернули на земле, присыпав первыми осенними листьями.

— Теперь уходите, — велел Ярыш, когда все было сделано. — Не надо вам, молодым, грех на душу брать.

— Из-за него наш отец погиб, — сказал старший.

— Из-за него многие погибли. Но то — наша боль. Родовая. Она затишья не знает.

— Хоть бы глазком поглядеть, как он за отца муки примет, — робко вздохнул младший.

— Коли ко мне в гости пожалуете, расскажу, — угрюмо усмехнулся Ярыш. — А сейчас ступайте.

Братья ушли. Когда они скрылись в густом подлеске, из соседних кустов вышли Горазд и Мстиша Свенельдыч. Молча осмотрели склоненные, туго натянутые веревками березы, присыпанные листвой петли. Потом Мстиша спросил, не глядя,-

— Зачем ты их к себе позвал?

— Не знаю, — Ярыш вздохнул. — Может, им легче будет?

— От чего легче?

— Что не видели ничего. На душе спокойнее.

Видно было, что на душе самого Ярыша было совсем не спокойно. Мстиша внимательно посмотрел на него, хотел было что-то спросить, но в лесу послышались шаги.

— Идут, — сказал Горазд.

Все беззвучно скрылись в кустах, где молча разошлись каждый к своей веревке. И обнажили мечи. На прогалину вышли оба князя. Игорь и Мал.

— Через поляну, — сказал древлянский князь.

— Иди вперед, — настороженно буркнул Игорь.

Вождь лесных славян молча пожал плечами, спокойно пересек поляну и остановился на противоположной стороне. Порылся под кустами, поднял кошель.

— Вот твои камни, великий князь.

Увидев кошель, князь Игорь пошел к нему, как завороженный, не глядя под ноги. Он был сейчас слеп и бесстрашен, как запоздалая осенняя муха.

— Руби! — крикнул Ярыш, как только увидел, что ноги великого князя Игоря попали в обе петли…

С шумом взметнулись освобожденные от растяжек березы, и разорванное пополам тело последнего Рюриковича закачалось над поляной.

Только никто не танцевал под хлеставшей с высоты кровью. Не те наступали времена…

## ЭПИЛОГ

С гибелью великого князя Игоря его супруга княгиня Ольга стала правительницей при малолетнем сыне Святославе, наследнике Рюриковского Великого княжения. Ее соправителем был назначен воевода Све-нельд, которому отныне подчинялись все княжеские вооруженные силы, и великая княгиня Ольга могла более не беспокоиться за целостность и крепость Великого Киевского княжения

Неспокойные славянские племена когда-то принесли роту князю Рюрику. По наследству она перешла к его сыну, но с гибелью последнего Рюриковича эта клятва верности уже теряла свою цену. Поэтому его прямым наследником был объявлен маленький Святослав, которого князь Игорь так вовремя поднял на руках перед боярами, признав своим сыном. Таким образом, Рюриковичи, исчезнув из истории де-факто, де-юре продолжали в ней существовать.

Правительница великая княгиня Ольга сделала много добрых дел для сближения русов со славянскими племенами. Она отменила полюдье, введя общие для всех подати, передала местную власть в руки славянских князей, приглашала их на государственную службу и щедро раздавала придворные чины и льготы. Князь Мал откупился вирой за то, что на его земле был убит великий князь, но славяне не считали его невиновным. Это нашло отражение в позднейших легендах о мести княгини Ольги, однако ропот шуршал повсюду, почему великая княгиня и правительница взяла к себе дочь Люта Свенельдыча Мал-фриду, которую упорно называли Малушей.

Пророчество кудесника сбылось: Малуша родила Руси одного из самых прозорливых и отважных князей, известного в былинах под именем Владимира Красное Солнышко. А ее мать, приемная дочь древлянского князя Мала Отрада, подарила истории легендарного богатыря Добрыню, чье родовое отчество Мстиславович, трудное для произношения, постепенно превратилось в Микитича, а потом и в привычного нам Никитича.

Асмусу было пожаловано боярство, но в число правителей он не попал, а был определен воспитателем Святослава. Ромей был настолько обижен, что то ли впрямую, то ли косвенно сумел объяснить своему воспитаннику, кто повинен в смерти его отца князя Игоря. Это привело к большим неприятностям для всего Киевского княжества и гибели самого великого полководца князя Святослава.

Узнав, что убийство отца произошло с согласия его матери великой княгини Ольги, Святослав в отместку решил вообще уничтожить само Киевское государство. И начал с того, что нарушил завет Олега Вещего никогда не воевать с Хазарией, так как она, контролируя Волгу, не давала кочевым народам прорваться в причерноморские степи, а тем самым и к границам Киевского княжества. Нанеся сокрушительный удар по Хазарскому Каганату, Святослав разрушил естественную плотину, и уже не отдельные орды номадов, а целые племена ринулись в богатые кормом степи Причерноморья. Они уничтожили окраинные селища Киевской Руси, уводя в рабство их жителей, а затем еще при жизни Святослава осадили и сам Киев, в котором затворилась княгиня Ольга с внуками и небольшой дружиной.

А князь Святослав успешно и весьма азартно воевал на юге вне пределов Киевской Руси. Он был талантливым полководцем и сокрушал противника немногочисленной, но отлично выученной дружиной, верящей в своего вождя. И вернулся в Киев, расчистив место для своего собственного государства. Вернулся, чтобы сказать матери и боярам роковые для Киевской Руси слова:

«Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Перея-славце на Дунае — там середина земли моей, туда стекаются все блага: из греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии — серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы».

Это означало, говоря современным языком, превращение Киевской Руси в колонию. И через три дня великая княгиня Ольга умерла.

Святославу не удалось осуществить свою мечту. Возвращаясь с византийских границ, он попал в засаду у Днепровских порогов, был убит, и печенежский хан Куря повелел сделать заздравную чашу из его черепа.

А сыновья Годхарда, Белый и Красный волки, все же навестили Ярыша. Посещение это вскоре закончилось шумной свадьбой: братья взяли в жены Яры-шевых дочерей.

Они не сохранились в истории, но Летопись рассказывает о воеводе великого князя Владимира по имени Волчий хвост. Только, правда, не уточняет, какого он оказался цвета…